Геракл

Иолай нахмурился, его детское лицо стало неожиданно взрослым и сосредоточенным.

— Наш папака — лавагет, — произнёс он чётко, как заученную истину. — Он решает. От его слов жизнь у людей, или нет. Мы хотим, когда вырастем, решать... правильно. Как он. А для этого... — он искал слово.

— Надо быть не только сильными, — подхватил я, видя его затруднение. — Но и умными. И хитрыми. Чтобы видеть дальше конца своего копья.

Алкмена внимательно смотрела на нас. Я решил добавить аргумент, который, как я знал, будет понятен здесь и сейчас.

— И ещё, — сказал я с наивной, деловой непосредственностью. — Умея хорошо считать, никто не надует нас с нашей долей добычи после похода! Никто!

Мать замерла на секунду, а потом рассмеялась. Тихо, звонко, с облегчением и какой-то новой гордостью. Она притянула нас обоих к себе и взлохматила волосы, пахнущие солнцем и дворовой пылью.

— Ах вы, добытчики мои, — прошептала она, смеясь. — Настоящие герои. Идите, идите играть.

Мы выбежали назад во двор, под слепящее солнце. Иолай прыгал от возбуждения.

— Слышал, брат? Они смеялись! Папака нас похвалил!

— Слышал, — ухмыльнулся я, чувствуя, как камень сомнений свалился с души. Мы получили негласное разрешение. Теперь можно было учиться не таясь. И первый бой — битва за знания — был нами выигран. Пусть и с помощью грубого солдатского юмора.

***

Так, помаленьку, день за днём, мы и взрослели. Ум наш обрастал новыми знаниями, как виноградная лоза — новыми побегами, а тело потихоньку наливалось силой, ещё хрупкой, но уже ощутимой. Наша жизнь была чётко поделена на санкционированные взрослыми занятия и тайные тренировки, которые я упрямо называл «играми».

Правда, одна из наших первых «тренировочных баз» пала. Тот самый, выкопанный у забора, бесценный мосол, служивший мишенью для «стимфалийских птиц», не выдержал интенсивного обстрела. В один прекрасный день метко брошенный камень расколол его на несколько острых, бесполезных осколков. Иолай смотрел на останки нашего «чудовища» с трагическим недоумением, словно хоронил старого боевого товарища.

Но на смену утрате пришла новая возможность. Амфитрион, которому мы, видимо, всё больше нравились своей бойкой сообразительностью (или он просто устал от наших вечных поисков «чего бы покидать»), раздобыл нам глины. Целую большую корзину жирной, прохладной, податливой массы, принесённую с речного берега.

Так началась новая эра. Мы лепили из неё мишени. Простые шары, приплюснутые лепёшки, неуклюжие пирамидки. Сушили их на солнце, пока они не становились твердыми и звонкими. Теперь у нас был неиссякаемый запас целей для метания. Главное правило, выстраданное после истории с поленницей, было железным: после стрельбища — тщательно подмести «поле боя». Мы бегали босиком, и наши подошвы, хоть и покрытые уже приличным слоем загрубевшей кожи, всё равно были детскими. Остроугольный осколок высохшей глины, вонзившийся в пятку, — это вам не акупунктура по желанию, а прямая дорога к воспалению, а то и к чему похуже. Мысль о столбняке в этом мире, где о существовании бактерий не подозревали, а лечили травами и заговорами, заставляла меня быть педантично-чистоплотным. «Таки оно мине надо», — мысленно вздыхал я, подражая интонациям великого разведчика из далёкого-далёкого будущего.

Глина открыла и другую дверь. В перерывах между метанием камней, беготнёй в пятнашки и прочими «подвиговыми» играми я начал экспериментировать. Всплыли обрывки памяти: видео о старых китайских мастерах, которые без всякого гончарного круга, одними пальцами и простыми инструментами, создавали из глины изящные чайники и чаши. Меня, конечно, интересовало не изящество, а полезность.

Я пытался слепить хоть что-то, кроме шарика. Глубокую миску, чтобы пить воду, не обливаясь. Прямоугольную плитку, на которой можно было бы углём что-то чертить. Простую свистульку, чтобы подавать сигналы. Получалось, прямо скажем, не очень. То стенка получалась разной толщины и чаша разваливалась при сушке, то свистулька не свистела, а только булькала жалобно. Мои руки, уже неплохо управлявшиеся с палкой-копьём, отказывались понимать тонкую работу с пластичным материалом.

Зато в другом мы с Иолаем достигали потрясающих успехов — в умении учумазиться, выпачкаться в глине с головы до пят так, словно мы не лепили, а боролись с самим болотным чудовищем. После наших «творческих сеансов» нас надо было не отмывать, а отскрести. И эта часть программы выполнялась нами безукоризненно.

Иолай, видя мои мучения с глиняными поделками, не оставался в стороне. Сперва он просто копировал мои неуклюжие попытки, лепя бесформенные комки. Но потом, с детской непосредственностью, нашёл своё призвание. Он стал лепить «зверей». Его львы были похожи на собак с опухшими мордами, птицы — на комки с двумя отпечатками пальцев вместо глаз, а однажды он с гордостью презентовал мне нечто длинное, с рядом бугорков на спине.

— Гидра! — объявил он.Это было удивительно похоже. Уродливо, примитивно, но дух нашего старого горшка-врага был уловлен.

Отмывали нас, конечно, с пристрастием. Тёплой водой из кувшинов, грубыми полотняными тряпицами, под воркотню и щипки служанок. Попа после такой процедуры частенько знала, что такое родительская, вернее, обслуживающая длань. Но это был почти ритуал. Наказание за творческий беспорядок.

Иолай, потирая место воспитательного воздействия, однажды философски изрёк:

— Блат за блата.

Я поперхнулся. Он имел в виду «брат за брата». С его лёгкой руки это превратилось в нашу новую поговорку. Фраза «Не тот брат, кто брат, а тот, кто брат!», подхваченная им с моих слов, стала нашим боевым кличем в любой совместной авантюре. Мы выкрикивали её, бросаясь в погоню друг за другом, или перед тем, как вместе навалиться на какое-нибудь дворовое дело. «Ауф!» — добавлял я для солидности, и нам казалось, что мы непобедимы.

Так и жили. День за днём. Месили глину, метали камни, бегали до изнеможения и снова месили глину. Иногда получались кривые, но собственные чашки. Иногда — звонкие щелбаны за ошибки в счёте. Иногда — заслуженные шлепки за грязь. Мы набирались не только ума-разума, но и той самой, житейской, прикладной смекалки и сноровки, которые не прописаны ни в одном героическом эпосе. И пусть наши ноги были в земле, а руки в глине — головы-то наши уже мечтали о подвигах. Или, на худой конец, о том, как бы слепить что-нибудь этакое, что не развалится при первой же попытке этим воспользоваться.

Глава 3 Маленьких обижают!

Наглый солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в воротах, был главной приманкой моего детства. Четыре года я смотрел на него, как узник на полоску свободы. За этими дубовыми створами, окованными потускневшей бронзой, лежало всё: пыльные фиванские улочки, запахи чужих очагов, крики торговцев и, самое главное, другие дети. А мы с Иолаем были взаперти, как драгоценные, но бесполезные вазы в гинекее.

И вот в этот день луч расширился до ослепительного пространства. Ворота, с глубоким, древним скрипом, распахнулись. Не для того, чтобы кого-то впустить, а чтобы нас выпустить. Впервые.

Алкмена, наша мать, стояла на каменном пороге, заламывая тонкие пальцы. Её лицо было полем битвы между тревогой и гордостью.— Только, родные мои, вы же пообещаете… — её голос дрогнул. — Не убегайте далеко. Играйте на нашей улице, где мы вас услышим.

Я кивнул с деловитой серьёзностью делового человека, а не четырёхлетки. Иолай же, стоявший рядом, буквально вибрировал от нетерпения, его взгляд уже застрял где-то там, за воротами, в мире кривых переулков.

Над нами нависла тень Амфитриона. Его рука, тяжёлая и твёрдая, как рукоять копья, легла мне на плечо, а затем на плечо Иолая.

— Драки, — сказал он тихо, наклоняясь так, что его борода колола нам щёки, — старайтесь избегать. Любой дурак может пустить в ход кулаки. Умный сперва пускает в ход язык. Потом уже, если надо… — Он не договорил, но его глаза, серые и холодные, как речная галька, блеснули намёком. Он знал. Он всё видел. Наши прыжки по «кочкам», наши «охоты на птиц», наши тихие разговоры на тарабарском языке.Мы с Иолаем переглянулись. Эта мысль пронзила нас обоих, как молния: отец не просто разрешает — он ждёт от нас действий.

Алкмена, услышав последние слова, сделала шаг вперёд.

— Драки? — её голос взвился до тонкого, испуганного звона. — Ты думаешь, их будут бить?

Амфитрион выпрямился, его тень снова поглотила нас. Он смотрел не на неё, а куда-то поверх наших голов, туда, где кончалась безопасность двора и начиналась улица.— Обязательно будут, — прозвучало невозмутимо, как приговор. — Они же новенькие. Никто их не знает. Каждый пёс на новой кости пробует зуб. — Он помолчал, и в его голосе прозвучала странная, почти шутливая нотка, которую я слышал лишь раз или два в жизни. — Вот и посмотрим, есть ли толк от всей этой… «Ификловой свистопляски», что он тут с братом устраивает. Очень уж толково, шельма, всё организует.

Слова «Ификлова свистопляска» повисли в воздухе. Они не были осуждением. Они были… признанием. Высшей оценкой наших тайных тренировок. Горячая волна гордости ударила мне в лицо. Иолай сжал мою руку так, что кости затрещали.

Амфитрион хмыкнул и слегка подтолкнул нас в спину, к свету.

— Ну, чего ждёте? Мир будете завоёвывать, или как? Идите. И держитесь вместе.

А мы уже бежали по нашей кривой улочке Фив, огороженной с двух сторон каменными и глинобитными заборами с такими замечательными таинственными закоулками! В моей голове стремительно рос список упражнений, замаскированных под детские игры, которые можно выполнять на вновь открывшемся нам пространстве. Если только… если только нам не будут мешать. О, а вот и они!

— Э, малышня, а ну, стопэ! — раздался голос из одного проулка, — сюда подошли! Оболы есть? А если найду?

Голос был грубый, с привычной уличной хрипотцой, не оставляющий сомнений — здесь говорят так и не иначе. Я обернулся на звук и увидел их. В тенистом проулке, куда не добиралось полуденное солнце, сидела группа детей. Лет четырёх – шести. Они сгрудились вокруг чего-то на земле — камешков, палок, игральных костей — я не успел разглядеть. Но теперь все их взгляды, острые и оценивающие, как у мелких хищников, были прикованы к нам. К новеньким.

— Чё, ухи козьим дерьмом забились, не слышал, чё те старший сказал? — продолжил давить тот же голос. Его хозяин, коренастый шестилетка с насмешливо скошенным ртом и взъерошенными волосами цвета пакли, медленно поднялся. Он был старше, шире в кости, и в его позе читалась власть, выстраданная в таких же стычках. Двое других, потяжелее и посерьёзнее, тоже встали по его бокам, готовые поддержать. Остальные лишь подхихикнули, поддакивая своему вожаку. В воздухе запахло пылью, потом и той самой дракой, про которую с таким знанием дела говорил отец. Испытание началось. Теперь надо было держать марку не просто перед уличной шпаной, а перед самим Амфитрионом, который где-то там, за стеной, ждал отчёта о нашей «свистопляске».

Я почувствовал, как Иолай дёрнулся вперёд, инстинктивно подчиняясь приказу более сильного и старшего. Моя рука легла ему на плечо, не как ладонь брата, а как командирская длань — тяжело и однозначно. Он обернулся, и в его широко распахнутых глазах я прочёл не страх, а удивление и вопрос. «Почему мы не идём?»

— Нельзя бежать собачкой к каждому, кто позвал, — прошептал я ему на нашем языке. — Он нам не начальник. Подойдёшь на его окрик — сразу признаешь, что он здесь главный, а ты так, шавка подзаборная, которую можно ткнуть мордой в ту же козью кучу. Так не пойдёт.

— Ты чё там шепчешься, малёк? Сюда подошёл, я сказал! — вожак сделал несколько шагов в нашу сторону, и его тень лениво поползла по камням мостовой, накрывая наши ноги. Его голос стал опасным, низким.

Я вдохнул полной грудью, ощущая, как холодная, знакомая сосредоточенность вытесняет первый укол адреналина. Это была та же ясность, что приходила на «стрельбище», когда надо было попасть в «Гидру». Я встретился с ним взглядом, подняв подбородок.

— Так у нас к тебе дел нет, чтобы ноги топтать, — ответил я громко и чётко, стараясь, чтобы голос не дрогнул на высокой ноте. — Тебе надо, ты и перебирай копытами.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Даже хихиканье в тени проулка стихло. Потом лицо шестилетки налилось густой, багровой кровью. Его глаза сузились до щелочек.

— Ты чё, щенок, меня сейчас с сатиром сравнил? — он прошипел, и слюна брызнула из угла его рта. Он был уже в двух шагах, и от него пахло потом, пылью и детской, но уже звериной злобой. — Знаешь, что я сейчас с тобой за это сейчас сделаю?

Я быстро покосился на его двух «быков». Они расходились в стороны, отработанным движением заходя нам во фланги, чтобы отрезать путь к отступлению. Угроза из вербальной стала совсем осязаемой. Сердце заколотилось, но разум работал с пронзительной скоростью.

— Дай-ка, угадаю. Забодаешь? — с преувеличенным, почти глуповатым любопытством переспросил я, чуть склонив голову набок.

Эффект был мгновенным. Один из пятилеток, тот что позади и левее, не сдержал короткого, фыркающего смешка и тут же зажал рот ладонью. Второй, более серьёзный, тут же отвесил ему подзатыльник, но в его собственных глазах мелькнуло не только раздражение, а что-то другое — смущённое понимание абсурда ситуации. Но его старшему было не до смеха. Тот взревел — низко, по-звериному — и ринулся вперёд.

Его левая рука, сильная и цепкая, впилась мне в новенький хитончик, грубо рванула на себя маленького и лёгкого меня. Правая, сжатая в грязный кулак с ободранными костяшками, ушла на замах для мощного, сокрушительного удара. Его разъярённое, перекошенное лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я увидел расширенные ноздри, жёлтый налёт на зубах и яростный блеск в глазах.

И в этот миг время для меня растянулось, стало вязким и медленным. Все звуки ушли, остался лишь свист крови в ушах. Я увидел его нос — крупный, мясистый, идеальную мишень. Увидел его оттопыренные, красные от гнева уши. Мои руки взметнулись вверх будто сами собой, по команде, отточенной в тысячах игровых схваток с Иолаем. Пальцы впились в его оттопыренные ушные раковины, цепко, до боли. И я, используя его же рывок на себя и всю силу своих ног, вложился в удар лбом.

Раздался негромкий, но сочный, мокрый хруст, похожий на звук ломаемой спелой редьки. Хватка на моей одежде ослабла. Его глаза на миг остекленели от шока и невыносимой боли. Он ахнул, захлебнулся, и по его лицу из расплющенного носа хлынула тёмная, густая кровь.

И тогда я заорал. Боевой клич, вычитанный мной у Олдей. Как же я мечтал крикнуть его, с того самого момента, как понял, куда я попал.

— МА-ЛЕНЬ-КИХ! МА-ЛЕНЬ-КИХ ОБИ-ЖА-ЮТ!

Рёв был оглушительным, почти животным. И почти в тот же миг мимо моего виска, с тонким, злобным свистом, пролетел один, затем второй камень. Они неслись с такой силой и точностью, что казалось, их метнула не детская рука, а маленькая, идеально настроенная катапульта.

Два крика, уже полные не злости, а боли и страха разорвали воздух. Первый «бык», схватившись за рассечённый лоб, из которого сочилась кровь, второй, прикрывая заплывающий синевой глаз, с громким плачем бросились наутёк, спотыкаясь и налетая друг на друга.

Я обернулся. Иолай стоял в боевой стойке, которую мы отрабатывали сотни раз: левая нога впереди для устойчивости, корпус слегка развёрнут. В его опущенной правой руке уже зажат новый камень, левая была готова для следующего броска. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным и сосредоточенным. В его глазах горел холодный, ясный огонь, который я видел только на нашей «охоте на стимфалийских птиц». Наша игра окупилась сторицей.

Мы разом повернулись к оставшейся троице в проулке. Они замерли, разинув рты. Их вожак лежал навзничь на пыльной дороге, без сознания от резкого и очень злого удара, и заливал пыльную дорогу кровью и соплями. Авторитет, построенный на силе и страхе, только что был сломан одним точным ударом и двумя меткими камнями.

Один из мальчишек, самый мелкий и щуплый, сделал робкий шаг вперёд. Его глаза бегали от нас к своему поверженному главарю и обратно.

— Эээ… — протянул он, и голос его сорвался на фальцет. — Парни… а вы… чьи такие резкие?

Я выпрямил спину, отряхнул хитон, на котором остались грязные отпечатки пальцев бывшего задиры. Теперь важно было не только показать силу, но и закрепить статус. Сила без имени — это просто дикость. Сила с именем и родословной — это уже положение.

— Амфитриады мы, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и чуть свысока, как у отца, когда он говорил с младшими воинами. — Лавагета Амфитриона Алкида сыновья. Ещё вопросы будут?

Имя отца, его титул «лавагет» — военный предводитель, — сделали своё дело. Самый мелкий мальчишка непроизвольно отступил на шаг. Двое других переглянулись, и в их взгляде промелькнула вполне определенная мысль — драться с сыновьями лавагета — это уже не просто уличная разборка, это политика. И политика показывала, что мы стоим выше.

Наступила неловкая пауза, которую нужно было заполнить, пока страх не сменился завистью или новой вспышкой глупой бравады. Один из них, парнишка с веснушчатым носом, видимо, самый сообразительный из оставшихся. Ковырнул пальцами босой ноги землю и наконец спросил, глядя куда-то мимо нас:

—Ага. В пристенок играете?

Вопрос был испытанием другого рода. Проверкой на свою, уличную, а не только родовую состоятельность. Знаешь наши правила — можешь быть своим. Нет — останешься чужаком, пусть и крутым.

Я почувствовал, как Иолай насторожился, услышав знакомое слово. Уголки его губ дрогнули в полуулыбке.

—На щелбаны? — уточнил я, делая вид, что раздумываю.

— А то как? — парировал веснушчатый, уже смелее.

— Давай! — бросил я, и это прозвучало как вызов, но уже дружеский, спортивный.

Напряжение мгновенно спало, сменившись деловым азартом. Мы подошли к стене, плоской глинобитной поверхности одного из домов, идеально подходившей для игры. Игра — «пристенок» — была простой, древней и безжалостно азартной. В ней смешивались меткость, расчёт и твёрдость пальцев. Сперва вóда чертил палкой длинную линию вдоль стены, примерно в двух шагах от неё. Затем он бросал свой, самый красивый, камешек так, чтобы тот, стукнувшись о стену, отскочил и упал за черту. Это был его «ставка». Потом по очереди бросали остальные. Задача каждого следующего была сложнее: нужно было не только перебросить черту, но и поставить свой большой палец на свой камушек, а затем, не отрывая палец, дотянуться указательным до любого другого камешка, брошенного до тебя. Дотянулся — забираешь чужой трофей себе. Не дотянулся — твой камень остаётся лежать, как мина для следующего игрока. Все камни, оставшиеся на «поле» после круга, забирал вóда. Водой становился по очереди каждый, и заклятые враги за игрой могли на время стать союзниками против общего везунчика.

Но главной валютой, помимо камней, были щелбаны. Если ты проигрывал все свои камешки, путь к продолжению игры был один: подставить лоб более удачливому сопернику и получить за каждый щелбан по одному камню обратно. Игра воспитывала всё: меткость, хладнокровие, умение терпеть боль и ценить ресурсы. Не абы какие камешки шли в ход — только самые красивые. Красные, словно обожжённые в печи, синие с прожилками лазурита, пёстрые, с крапинками слюды, блестевшие на солнце. Красивых камушков у нас был целый мешочек, спрятанный в нашей комнате. Этой игре, этой маленькой школе жизни, нас научил сам Амфитрион. Она была древней, как говно мамонта, и одинаково любимой и детворой, и воинами в походах, которые коротали за ней время, играя уже не камешками, а медными оболами.

Он же, Амфитрион, принёс нам несколько горстей разнообразной гальки с речного берега, из которой мы с Иолаем заботливо, как ювелиры, отбирали самые плоские и самые яркие экземпляры. И именно двумя такими, идеально отшлифованными водой плоскими камушками, Иолай несколькими минутами раньше и запульнул в «шестёрок» бывшего главаря — метко, жестоко и без промаха.

Перед игрой мы с Иолаем, соблюдая неписаный кодекс — жестокий, но не бесчеловечный, — заботливо перевернули главаря этой шайки на левый бок, подогнув ему правую ногу к животу. Хоть он и был врагом, но мы ведь не звери лесные. Нос у него, судя по всему, был сломан в лучших традициях уличного мордобоя. Вокруг глаз уже наливались солидные, сине-багровые «фонари», сулившие ему много дней впечатляющего вида. Лежал он без памяти, тело обмякшее. Если я ему, чего доброго, сотрясение устроил, могла начаться рвота, а захлебнуться в ней, лежа на спине — дело плевое. Мы устроили его поудобнее в тени, подальше от игровой зоны, и вернулись к делу. Отвоёванное право на игру нужно было подтверждать.

К шестому кругу, когда арифметика щелбанов и бросков сделала нас богаче на восемь прекрасных камешков (хоть и стоило это трёх наших собственных, особенно жалко было плоский камушек с золотистой жилкой), из-за угла, робко ковыляя, показались те самые пятилетки-«быки». Они вернулись. У одного, того, что получил камень в лоб, красовалась шишка размером с голубиное яйцо, идеально круглая и синюшная, точно посередине лба. Второй щеголял шикарным, хоть не дотягивающим до босса, фингалом под правым глазом. Они постояли на краю, переминаясь, их взгляды метались от азартно возящихся у стены игроков к всё ещё бесчувственной груде их бывшего покровителя. Наконец, тот, что с шишкой, потёр болящий лоб, поморщился и решился:

— А… можно с вами?

Формулировка была красноречивой. Их иерархия рухнула, и они искали покровительства у новой силы. Я кивнул, не прерывая броска:

— Камни есть? Щелбаны на рыло готовы принимать?

— Есть! — бодро, уже почти радостно, отозвался второй, с фингалом. Их приняли без лишних слов. Улица быстро перестраивалась.

Поверженный главарь пришёл в себя, когда мы заканчивали восьмой круг. Сначала он просто засучил ногами, издав стон, больше похожий на мычание. Потом, с трудом, опираясь на стену, приподнялся и сел. Его движения были медленными, осторожными, как у очень старого человека. Он бережно, кончиками пальцев, ощупал свой нос, вздрогнул и скривился от боли. Его заплывшие глаза, щелочки между опухшими веками, нашли меня. В них не было уже прежней ярости, только тупая боль, недоумение и остатки обиды.

— Ды дего здедал, дволозь? — гундосо, из-за распухшего и забитого кровью носа, поинтересовался он. Звук был комичный и жалкий одновременно.

Я отложил свой камень и повернулся к нему полностью, демонстрируя, что не боюсь.

— Нос тебе сломал, — констатировал я факт без злорадства, но и без сочувствия, как врач, сообщающий диагноз. — Ещё хочешь?

Он поморщился, попытался втянуть воздух и снова скривился.

— Дед! — выдохнул он с новой, детской обидой. — Дя на дебя бабе бодалуюзь!

Я нахмурился, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Бабе? Бабушке, что ли, жаловаться собрался? Ну, бабушка твоя, я думаю, прялку в руки даст, чтобы ты урок усвоил.

— Бадьге бодему! Одзу! — почти взвыл он, ткнув пальцем в мою сторону, а потом себе в грудь, пытаясь прояснить родственные связи.

— Ах, отцу! — сделал я удивлённое лицо. — Ну, что ж, жалуйся, кто ж тебе запрещает? Сходи, расскажи.

Он явно не ожидал такой реакции. Его разум, и без того помутнённый, пытался обработать ситуацию, где его главный козырь — угроза пожаловаться старшим — не срабатывал. Он бубнил что-то невнятное, а потом выдавил:

— Он двоего бабгу бабьдёт!

Это было настолько нелепо и искренне, что я не сдержал лёгкой усмешки. Картина могучего Амфитриона, размахивающего палкой и гоняющегося за усатым воином из-за потасовки пацанов, была достойна комедии.

— Это была смешная шутка, — сказал я, кивая. — Мне понравилась. Запомню. А когда будешь жаловаться, не забудь назвать имя. Скажи, что тебя побил Ификл Амфитриад. Четырёх лет отроду. Чтобы твоему отцу не было стыдно за сына, которого уложил малыш.

На этом мы с ним и распрощались.

Закончились первые десять кругов, отмеченные азартными взвизгами, азартным шепотом подсчётов и звонкими щелчками по лбам. Потом вторые десять. Мы втянулись в этот ритм, в эту мелкую, увлекательную экономику камешков и щелбанов. Мы дважды спускали все свои тщательно накопленные сокровища, проигравшись в пух и прах из-за неудачного рикошета или чужой ловкости пальцев. Но мы же и трижды с лихвой возвращали своё, забирая камни и, что важнее, раздавая щелбаны — теперь уже не как унижение, а как честную валюту проигрыша, которую каждый принимал с гримасой, но без обиды. Мы учились не только побеждать, но и проигрывать, что, как я понимал, было не менее важной наукой.

Наконец, Гелиос начал своё неторопливое движение к багряному ложу горизонта, растягивая тени до невероятных длин и окрашивая пыль в розовато-золотистый цвет. Пора было возвращаться. Мы собрали свои, теперь уже значительно потяжелевшие, мешочки, попрощались кивками и короткими «да завтра!» с новыми знакомыми — уже не врагами, не соперниками, а скорее товарищами по игровому полю. Веснушчатый даже похлопал Иолая по плечу, оценивая его бросок.