Геракл

Дорога домой казалась короче. Мы шли по опустевшей, остывающей улице, и в воздухе витало чувство выполненного долга и огромной, детской усталости.

— А всё-таки левую руку тебе надо больше тренировать, братишка, — нарушил я тишину, обдумывая прошедший день как полководец — прошедшее сражение, — ты второму в лоб не попал.

Иолай, мирно жевавший травинку, нахмурился.

— Это я первому под глаз не попал, — сокрушённо отозвался братюня, явно мысленно прокручивая тот самый момент.— Камень, понимаешь, крутанулся в воздухе.

Глава 4 Разбор полетов

Оказалось, папашку поверженного гундосого главаря звали Телем. И прозвище у него было — Гундосый. Не для красоты, а по сути: в каком-то давнем бою, ещё при старом базилее, ему основательно раздробили нос. То ли палицей прилетело, то ли обухом топора, этого никто доподлинно не знал. Говорили, только, что повезло Телему, что вообще жив остался. Сросся нос криво, навсегда одарив владельца той самой гнусавой тягучестью, которую я слышал у его сына после того, как приложил его лобешником. Телем был не просто каким-то стражником. Он занимал пост старшего караульщика юго-восточных ворот Фив. Фактически, десятник городской стражи. Декадарх, если по-местному говорить. А это уже вам не вол начихал. Солидный человек, начальник, с ключами от малых ворот. Его слово на этом участке стены было законом, и даже купцы с нагруженными телегами, спешащие к утреннему раскладу, снимали перед ним шапки и называли не иначе, как «господин декадарх Телем».

Ну, а сынулька его, Полисфен, тоже, стало быть, отныне Гундосый. Прозвища здесь цеплялись насмерть. Его свежесломанный нос стал не просто личной болью, а публичным клеймом, фамильной меткой, вынесенной на всеобщее обозрение. Он теперь носил на лице очевидное напоминание о своём поражении — и о том, чей он сын. Уличная ирония, чёрная и беспощадная, работала без сбоев. «Глянь-ка, Гундосый-младший похаживает. Чего тоже в привратную стражу решил записаться?» — такие шутки я почти физически слышал, глядя на его будущее. Это был приговор, вынесенный дворовой моралью.

Телем приходил к нашему отцу. Мы думали ругаться, а он извинялся за сына своего. Ещё и Полисфена с собой притащил. За ухо. И это «за ухо» было не фигуральным выражением — красная, оттопыренная, похожая на кусок плохо обработанной кожи, ушная раковина, красноречиво свидетельствовала о методе конвоирования.

А началось всё ещё до их визита, в тот самый вечер.

В тот раз нас, вернувшихся домой поздно, когда длинные тени уже слились в единую серо-лиловую пелену сумерек, сперва осмотрела мама. Она поворачивала нас перед собой, как кукол, задирала рубашонки, проверяя бока и спины на предмет повреждений наших драгоценных, но, по её мнению, внезапно ставших хрупких тушек. Её пальцы, обычно такие нежные за прялкой или у очага, сейчас были цепкими, как щупальца осьминога. Она вынюхивала запах крови, вглядывалась в каждую царапинку, и её лицо, обычно озарённое тихой улыбкой, было напряжённым полотном материнской тревоги. Она не обнаружила ничего серьёзного — ни ссадин, ни синяков, ни, боги упаси, ран. Лишь лбы у обоих были украшены алыми пятнышками от свежих щелбанов, да средние пальцы слегка отекли от раздачи тех же самых щелбанов другим, а подушечки пальцев на правых руках покраснели и припухли от бесчисленных бросков и скольжения по шершавой гальке. Удивлённо и обрадованно, она посмотрела на мужа, как бы спрашивая: «И это всё?»

Амфитрион, наблюдавший за осмотром, стоял, прислонившись к косяку двери в мегарон. Он был ещё в простой домотканой тунике, пахнущей конюшней и оливковым деревом — видимо, только что вернулся с осмотра угодий. Он вздохнул — не тревожный вздох отца, а скорее усталый и в то же время заинтересованный вздох стратега, оценивающего донесение лазутчиков. Затем он присел на корточки, опустившись на наш уровень, и посмотрел нам прямо в глаза своим пронзительным, серым, как речная галька, взглядом. В его морщинах у глаз застряли крупинки дорожной пыли.

— Ну, что, герои, — произнёс он без тени улыбки, — рассказывайте по порядку. Как вы докатились до жизни такой?

Мы с Иолаем переглянулись. У меня в голове молнией пронеслась мысль: формальный отчёт. Это он поймёт. Я кивнул брату почти незаметно. Мы разом выпрямили спины, пятки щёлкнули друг о друга — стойка «смирно», которой я научил Иолая втайне. В этом доме такого ещё не видели. Да и в целом, тутошние воины о строевых упражнениях, как я успел увидеть, знали очень мало, да и не особо хотели знать большего, полагаясь на личную ярость и грубую силу. Затем мы рявкнули в унисон, преданно уставившись в точку над головой отца, где на деревянной балке сидела сонная ящерица:

— Выполняли твой приказ, господин лавагет!

Амфитрион откинул голову назад, его брови поползли к волосам, и на мгновение он стал похож на изумлённого совёнка.

— Какой ещё приказ? — удивлённо, почти растерянно уставился он на нас. — Что я вам успел приказать?

— Господин лавагет изволил приказать, — отрапортовал я чётко, как будто провинившийся рядовой сержанту на плацу, — не ввязываться в драку сразу, а сперва поговорить. Приказ выполнен в полном объёме. Первый этап: отвлечь неприятеля разговорами. Второй этап: нанести поражение в случае агрессии. Третий этап: провести мирные переговоры и закрепить успех!

Я закончил, и тут же, не дав отцу опомниться, Иолай, глядя в ту же самую точку в пространстве, выпалил как из катапульты,

— Неприятельская армия, численностью до трёх полноценных бойцов, разгромлена в ближнем бою и частично обращена в бегство! Проведено решительное лобовое столкновение с передовым отрядом противника, завершившееся полной потерей оным отрядом боеспособности и возможности дальнейшего участия в сражении! Отряды поддержки условно нейтрализованы и после проведения кратковременного, но интенсивного обстрела с дальней дистанции, и обращены в бегство! Потери с нашей стороны — отсутствуют! Захвачены стратегические позиции и установлен контроль над территорией!

Он выпалил это на одном дыхании, ни разу не сбившись и не запнувшись. Слова, которые он слышал от меня в наших играх и тренировках, сложились в безупречный, чудовищно серьёзный для четырёхлетнего ребёнка военный рапорт. Я сам едва успел поймать свою отвисшую челюсть. А Амфитрион медленно, будто скрипя шеей, перевёл застывший, остекленевший взгляд с Иолая на Алкмену, потом обратно на нас, и наконец, задумчиво произнёс, обращаясь к жене:

— Знаешь, родная, я за двадцать лет командования ещё не слышал ни разу такого чёткого, короткого и, при этом, полного доклада о стычке. Все подробности, оценка сил, результат. Может мне их прямо сейчас зачислить сотниками? — Он покачал головой, и в уголках его глаз появились весёлые морщинки— первые признаки того, что он не в ярости, а скорее ошеломлён и заинтригован. Потом он повернулся к нам, и его лицо снова стало строгим, но в глубине серых глаз уже играли искорки. — А теперь, герои-стратеги, подробности. И, сделайте милость, нормальным человеческим языком. Без этих… «лобовых столкновений» и «нейтрализаций». Что там на самом деле было?

Мы расслабились, но лишь немного. Я начал первым, уже обычным голосом, но всё ещё стараясь говорить чётко и по делу,

— Бежали мы по улице, влево от наших ворот. Через пять или шесть дворов нас окликнули. Там, в проулке между домами, сидела кучка мальчишек и играла в пристенок. Их главарь, мальчик лет шести, сразу начал командовать, чтобы мы подошли. Мы не подошли. Тогда он сам подошёл и попытался утвердить своё лидерство. Схватил меня за грудки и дёрнул на себя. А я ему — лбом по носу. Со всего размаху. Так что, "лобовое столкновение, пап, и взаправду было! Он упал и больше не вставал. Сознание потерял.

— Вместе с ним в драку хотели вступить два его подпевалы, — немедленно включился Иолай, теперь уже просто рассказывая, а не докладывая, жестикулируя припухшими пальцами. — Они были чуть помладше. Лет пяти, наверное, потому что они были больше нас, но меньше главаря. Один получил моим камешком, круглым и гладким, точно в лоб — у него теперь шишка, как яйцо курицы. Другому я попал чуть ниже, под глаз — будет фингал на пол-лица, синий-синий. Они заревели, как поросята, и убежали, даже своего предводителя бросили.

— А с остальными тремя ребятами, которые остались сидеть у стены, мы потом познакомились и играли в тот же пристенок, — хором закончили мы, уже улыбаясь, вспоминая, как те робко, но с интересом наблюдали за разгромом своего тирана. — Они даже показали нам свою лучшую гальку для бросков.

Наступила тишина, нарушаемая только стрекотом цикад где-то в винограднике. Амфитрион смотрел на нас, переводил взгляд на наши припухшие лбы и красные, в царапинах от гальки, пальцы, снова на нас. Потом он медленно выдохнул, и этот выдох был полон такого сложного чувства — облегчения, что мы целы, недоумения от нашей странной выучки, смутной гордости за стойкость и лёгкого ужаса от того, что он породил таких… методичных маленьких вояк.

— И кто вас только… — он начал и запнулся, — кто вас только такому научил?

Мы с Иолаем снова выпрямились в струнку, как по команде, и рявкнули, преданно глядя ему прямо в глаза:

— Ты, отец!

На этот раз он не сдержался. Громкий, раскатистый, чистый смех вырвался из его груди и разнёсся по тихому вечернему двору, спугнув ящерицу с балки и заставив улыбнуться даже нашу серьёзную мать. Он смеялся до слёз, хватая себя за бок, а потом, отдышавшись, просто потрепал нас обоих по головам, не говоря ни слова. Этот смех был лучшей наградой и полным оправданием.

А на следующий день, как и следовало ожидать, пришёл Телем. Но не с громкими упрёками и не требовать выпороть зарвавшихся нас. Он явился с покорно опущенной головой и своим отпрыском, которого вёл, крепко держа за ухо. Полисфен шёл, приплясывая на цыпочках от боли, и его разукрашенное фингалами и отёками лицо выражало такую степень унижения и страдания, что даже у меня ёкнуло сердце. Он был похож на побитого щенка, которого тащат на поводке.

Как оказалось, стражник Телем когда-то, в одной из стычек с соседями из Орхомена, которые тут громко именуются войнами, сражался под непосредственным началом нашего отца. И не просто сражался, а выжил благодаря его хладнокровному командованию в ситуации, когда их отряд попал в засаду в каменистом ущелье. Амфитрион, тогда ещё молодой лохаг, не дал им запаниковать, построил щитовую стену и вывел буквально из-под самых копий противника. С тех пор Телем носил в себе не просто уважение, а почти сыновью преданность к Амфитриону, которую, впрочем, из скромности или гордости никогда не афишировал. И этот визит был для него делом чести и долга — он пришёл извиняться за то, что его отродье посмело поднять руку (вернее, схватить за грудки) на сыновей его командира. Для человека его склада, старого солдата, это было важнее любых формальных титулов.

А когда они с отцом ушли в прохладную полутьму мегарона, чтобы «поговорить по-мужски» под кувшинчик парменского вина, густого и смолистого, и зажаренного на вертеле сочного барашка, это уважение, судя по доносившемуся через какое-то время громогласному смеху и обрывкам воспоминаний («А помнишь, лавагет, того рослого орхоменца с секирой?..»), превратилось в нечто большее. Два воина, отбросив формальности, находили общий язык, вспоминая былые походы, запах костра, тяжесть доспеха в долгом походе. Телем зауважал отца ещё больше, увидев, как тот, вместо того чтобы гневаться или требовать выкупа, принял его как равного, как старого сослуживца, разделил с ним трапезу. В этом мире такой жест значил очень много.

А мы в это время занимались своей, детской частью дипломатии. Устроив Полисфена на низкой каменной скамье во дворе, в тени раскидистой оливы, мы приступили к лечению. Сперва — холодные примочки из мокрой овечьей шерсти на его оттянутое карающей отцовской дланью ухо, чтобы снять отёк и унять пульсирующую боль. Мальчишка сидел, покорно всхлипывая, но уже без страха в глазах, а с каким-то тупым отчаянием. Видимо, дома его уже отходили как следует. Потом настал черёд главного — его носа. Он был искривлён влево и распух так, что напоминал перезрелую сливу. Присмотревшись, я понял, что смещение, хоть и серьёзное, было сравнительно свежим и не успело зафиксироваться окончательно. Воспоминания из прошлой жизни — инструкции по первой помощи, обрывки медицинских сериалов, даже смутный образ учебника анатомии — сплелись в смутную, но уверенную инструкцию у меня в голове. Я действовал почти что автоматически.

— Держись, — коротко сказал я, глядя ему в залитые слезами глаза. — Будет больно, но потом станет лучше. Иола́й, держи его за плечи.

Брат, серьёзно нахмурившись, встал позади скамьи и упёрся руками в плечи Полисфена. Я взял его за переносицу большим и указательным пальцами, а другой рукой — за подбородок. Сделал быстрый, точный рывок на себя и вверх, стараясь повторить траекторию удара, но в обратную сторону. Раздался тот самый, неприятный, влажный хруст, от которого у самого желудок ёкнул. Полисфен взвыл нечеловеческим голосом, дёрнулся, но Иолай удержал его. Зато нос, пусть и в синяках, встал на место, и дыхание сразу стало свободнее, перестав быть хлюпающим свистом.

— Видишь, уже легче дышать? — спросил я, а он, всхлипывая, кивнул, удивлённо прислушиваясь к самому себе.

Теперь его нужно было зафиксировать. И здесь пригодились наши «научные изыскания», которые Алкмена с улыбкой называла «гончарной болезнью». В ходе бесконечных упражнений с глиной у нас получились не только мишени для бросков, но и несколько удивительно крепких, обожжённых на очаге мисочек разной формы. В одной из них мы как-то раз, экспериментируя, сварили неплохой клей из остатков костей и шкур, выпрошенных у кухарки. Состав вышел липким, въедливым и вонючим, но держал на совесть. Бумаги, конечно, у нас не было. Но в кладовке Амфитриона, среди прочей поклажи — старых ремней, наконечников стрел и тюков тканей — нашёлся совершенно никому не нужный, пыльный лист папируса. Ну, как не нужный? Раз лежит без дела, завёрнутый в тряпку, значит, ненужный, и судьба его — послужить делу врачевания, а не плесневеть в углу. Мы отрезали от него аккуратный, длинный кусок острым бронзовым ножичком, который я стащил на кухне «напосмотреть». «Откусочили», как мы это в шутку назвали

Обмазав одну сторону полоски нашим костным клеем, я с серьёзным видом врача-жреца наложил импровизированную шину на только что вправленный нос Полисфена, тщательно прижал её вдоль переносицы и зафиксировал клейкой полоской. Конструкция выглядела диковато, как ритуальная маска какого-то духа, но держалась намертво. Полисфен сидел с важным и страдальческим видом, как раненый воин после посещения полевого лекаря.

— Неделю не снимать, — строго наказал я, глядя ему в глаза. — Спать на спине. Не мочить, не ковырять, не дёргать. Если отвалится, размокнет или начнёт сильно, до темноты в глазах, болеть — сразу беги к нам. Понял?

Он кивнул, осторожно касаясь пальцами новой «архитектуры» на своём лице. В его глазах, помимо остаточной боли, читался некий проблеск уважения, смешанного с изумлением. Мы были не просто теми, кто его побил. Мы были теми, кто мог и исправить содеянное, причём делали это со знанием дела, не хуже, а может, и лучше, чем платный врач на рынке. Это меняло всё. Из врагов мы стремительно превращались в нечто иное — в покровителей, в тех, кто сильнее и, что важно, умнее.

Когда отцы вышли из мегарона, довольные, немного хмельные от вина и разговоров, с бликами очага в глазах, картина была готова: их сыновья сидели втроём на скамье, а жертва вчерашнего конфликта красовалась с профессионально (на взгляд дилетантов) зафиксированным носом и уже жевал кусок лепёшки с мёдом, который сунула ему Алкмена. Телем, увидев это, только тяжело вздохнул — вздох, в котором смешались облегчение, усталость и новая толика уважения. Он похлопал своего сына по неповреждённому плечу и что-то пробормотал Амфитриону, кивая в нашу сторону: «Шустрые, как демоны, и умные, как змеи, твои птенцы, лавагет. Видно, яблоко от яблони…». Конфликт был не просто исчерпан. Он был мастерски превращён в союз, скреплённый и мужской дружбой отцов, и детским, странным врачеванием. А мы получили первого, пусть и невольного, «пациента», что в этом мире, где любая рана могла стать смертельной, было не менее ценно, чем друг. И ещё кое-что — тихую, но прочную репутацию среди уличной детворы, которая разлетится по кварталам быстрее любой молвы.

— А почему ты Полисфена, когда клей наносил, называл «По» и хихикал при этом? — поинтересовался у меня Иолай позже, когда наш новый приятель и его отец, уже безо всякого уха, отбыли домой, и мы остались вдвоём во дворе, залитом лунным светом.

Я посмотрел на брата, на его любопытное личико, и не смог сдержать улыбку. Ну и что мне ему ответить? Что лицо Полисфена с этими фингалами, синяком под глазом и белой полосой папируса через всё лицо было вылитой пародией на одного известного мне по прошлой жизни персонажа — неуклюжую, вечно попадающую в переделки кунг-фу панду? Что это был «Воин Дракона», По, из старых-старых воспоминаний, которые теперь казались сказкой даже мне самому?

Глава 5 Жертва Гефесту

Амфитрион уехал набирать учителей в палестру — частную гимнастическую школу, которую строит для нас, аккурат на краю нашего же участка. Он хитрый, наш отец. По-хорошему хитрый. Вместо того чтобы, как все прочие отпрыски знатных фамилий, отправить нас в городской гимнасий толкаться с кем попало, он затеял своё дело. Его план был ясен, как вода в Кастальском ключе: вложиться в лучших наставников — борцов, бегунов, метателей, — тех, кого сможет переманить обещаниями хорошего жалованья и почитания. А потом знатные горожане, которые захотят пристроить своих кровиночек в палестру с такими именитыми учителями, будут платить уже ему, Амфитриону. Об этом он и договорился перед отъездом с самим Креонтом, базилеем Фив. Да так ловко всё провернул, что базилей ещё и в постройку вложился, можно сказать, совершенно безвозмездно, видя в этом выгоду для города. Таким образом, отец не то что в ноль выйдет, а ещё и неплохо поднимет на этом мероприятии уровень благосостояния семьи. Мама, Алкмена, только качала головой, слушая его рассуждения за ужином, но в глазах у неё светилась та же самая, хорошо знакомая мне гордость. Её муж был не только славным воителем, но и мудрым хозяином.

Нам уже стукнуло по пять лет. Время, проведённое в бесконечных тренировках, разведках и стычках, не прошло даром. В мальчишеской шайке-лейке нашей улицы теперь царили железный порядок и, как я мысленно определял, «процветание». Наша территория была самой безопасной для своих и самой недружелюбной для чужаков. Мы успели провести и выиграть свою первую настоящую войну — с мальчишками, жившими на соседней, параллельной улице. Там правил сын одного зажиточного торговца шерстью, здоровый детина по имени Мегакл. Война была короткой, жёсткой и, благодаря нашей тактике и выучке, победоносной. Мегакл получил урок уважения, а трое его «гоплитов» — по шишке от нашей меткой гальки.

К сожалению, мы тоже несли потери. Неприятную и весьма чувствительную. Мы потеряли нашего По. Нашему Воину Дракона, Полисфену, исполнилось семь лет, и отец его, Телем, приставил сына к домашним делам всерьёз — то за водой сходить, то во дворе прибрать, то за мелкой поклажей в нижний город. Вырваться к нам на тренировки ему удавалось всё реже, украдкой, на полчаса. Но даже эти полчаса он использовал с потрясающим упорством. Я следил, как он, красный от натуги, отжимается от земли или бросает камень в нашу самодельную мишень. Наш По стал гораздо крепче, плечи шире, а в глазах, помимо былой обидчивости, появилась твёрдая решимость. Он уже не был тем плачущим мальчишкой с разбитым носом. Он стал солдатом, пусть и юным, нашего маленького союза.

Мы с Иолаем, пользуясь относительной свободой, уже успели обшарить всю окружающую местность. Наш «оперативный радиус» расширился на четыре улицы во все стороны, вплоть до самой рыночной площади Агора. Но саму площадь нам одним соваться было строго-настрого запрещено. Приказ был озвучен отцом чётко и без возможности обсуждения: «Могут украсть». И это была не пустая родительская страшилка. Работорговля тут, конечно, не была поставлена на такой поток, как в древнем Риме из моих снов или в классической Греции, которую я помнил по учебникам. Всё было проще, дичее и оттого опаснее. Принцип был железным: если не можешь отстоять свою свободу силой или происхождением — значит, в любой момент можешь стать «живым товаром». Потеряться в толпе на рынке, получить удар по голове в тёмном переулке — и прощай, вольная жизнь. У свободного человека, — говорил Амфитрион, глядя на нас сурово, — должно быть не только право, но и оружие. Чтобы это право защитить.

Поэтому, когда отец, наконец, вернулся из своей дальней поездки, пахнущий дорожной пылью и новыми договорённостями, мы не стали терять времени. Мы осадили его, как хорошо укреплённую крепость, применяя всю нашу тактическую настойчивость. Нам нужны были ножи. Настоящие, не игрушечные. А мне ещё и дико хотелось посмотреть на оборудование местных кузниц, оценить технологический уровень эпохи своими глазами. Наше будущее, я чувствовал, могло зависеть и от этого.

И, вот, в один из дней отец сказал своё решительное «ладно, только прекратите зудеть, как комары», и мы пошли к кузнецу, жившему через две улицы от нас. Путь был недолгим — всего через две улицы от наших ворот, но для нас эта территория была хорошо разведана и крепко освоена. С местными мальчишками мы заключили прочный военный союз после нескольких стычек и последующих «мирных переговоров». А с сыном самого кузнеца, крепким парнишкой по имени Халк[1] у нас сложились вполне дружеские отношения. Нужных людей нужно держать близко, этот принцип я усвоил твёрдо.

Двор Ликомаха[2], кузнеца, был меньше нашего, но куда более шумным и дымным. Пахло здесь углем, раскаленным металлом и потом. Сама кузня представляла собой простой навес на двух столбах, приделанный к дому, под которым располагался глинобитный горн и тяжелая каменная наковальня. Сейчас, в послеполуденную жару, работы не велось, но жар от остывающих углей все еще витал в воздухе.

Никакой пожаробезопасности не наблюдалось и в помине. Да и звукоизоляцией не пахнет. Правда, основной работой кузнеца была не проковка, а литьё и обточка. Проковка шла только на остриях наконечников копий и мечей. Хотя, назвать клинок сантиметров в пятьдесят мечом, это надо обладать очень бурной фантазией. В этот период оружие воина — это щит и копьё. А меч — это для тех, кто копьё пролюбил. Вот нож — другое дело. Нож штука полезная и уважаемая. Хочешь, мяса или сыра можно отрезать, хочешь — деревяшку обстругать. А то и горло врагу перерезать. Универсальный, в общем, инструмент. Мультитул бронзового века.

Ликомах, широкоплечий русоволосый мужчина, вышел навстречу, утирая руки о кожаную переднику.

— А, лавагет! И отпрыски-герои! — его голос был хриплым, будто прокопченным дымом. — Пришел, значит, заказывать им воинское снаряжение? Уже пора? — Он хитро подмигнул отцу.Амфитрион хмыкнул.

— Ножи, Ликомах. Только ножи. И чтобы по руке, не взрослые.

— По руке? — Кузнец оживился. — Это дело я люблю. Давайте, птенцы, лапы покажите.

Как оказалось, отец хотел, чтобы ножи были нам по руке, а, значит, экземпляры для взрослых нам не годились. Вот и привёл нас к кузнецу мерки снимать.

Ликомах ловко обмотал наши запястья и ладони тонкой, отмеренной веревкой, завязывая узелки на мерках. Пальцы его, покрытые старыми ожогами и мозолями, двигались с удивительной точностью.

— Хм, — пробурчал он, сравнивая два шнурка. — Одинаковые. Как две капли воды. Ну что ж, будет у вас оружие братское, не отличишь.

Кто бы такого ожидал от близнецов, живущих в одинаковых условиях и получающих одинаковые нагрузки?

Потом он достал кусок пчелиного воска и начал разминать его в могучих руках. Под его пальцами воск быстро становился податливым, и вскоре перед нами лежали две точные, изящные копии будущих клинков, размером с нашу ладонь. Быстро и ловко Ликомах замесил глину и обмазал восковые ножи толстым слоем глины, воткнув в одному ему понятные места заготовок толстые палочки. Получившиеся глиняные комки он положил в тенёк и накрыл их мокрой тряпкой. Это чтобы сохло не быстро и не растрескалось. Такой трюк по работе с глиной мы уже знали.

— Дядя Ликомах, а можно будет посмотреть, как ты их заливать будешь? — попросил я, пока Иолай с интересом разглядывал его головную повязку, удерживающую две косы, в которые были заплетены волосы кузнеца.

— Ишь ты, скорый какой! — засмеялся кузнец, продемонстрировав отсутствующий передний зуб — тёмную щель, придававшую его ухмылке одновременно хищный и простодушный вид. — Металл торопиться не любит, малец. Спешка — удел глупцов и влюблённых. Ладно, уважу. Как глина ваша окрепнет и высохнет как следует, пришлю за вами моего Халка. А теперь, — он сделал широкий, гостеприимный жест в сторону улицы — бегите отсель. А мне ещё с батькой вашим, почтенным лавагетом, о делах надобно проговорить.