Любовь в стиле спецназа

Я молчала, потому что знала ее ответ. И я была согласна…

— Кирилл, — продолжала Катя, гладя меня по волосам, — может и не говорил красиво. Может он не дарил цветы каждую неделю. Но ты помнишь, как он на тебя смотрел?

Я замерла. Вспомнила. Серые глаза, спокойные, теплые. Взгляд, от которого внутри разливалось тепло. Который не требовал, не контролировал — просто принимал.

— За все время, которое я наблюдала за вами, он никогда не повышал на тебя голос, — сказала Катя. — Ни разу. Даже когда вы ссорились. Он мог уходить в себя, молчать, но не унижать. Не заставлял оправдываться за каждую минуту. Он любил молча. Всем собой…

Я плакала навзрыд, уткнувшись в ее плечо, и не могла остановиться. Потому что она была права. Потому что я все это время знала правду. Знала, что то, что я принимала за любовь Макса — на самом деле контроль, страх потерять собственность, желание владеть. Знала, что с Кириллом я была собой — сумасшедшей, громкой, неудобной, живой. А с Максом стала удобной тихой и испуганной. Я знала, но так боялась себе в этом признаться. Признаться, что так и не смогла отпустить до конца Кирилла…

— Что мне делать? — прошептала я, поднимая на Катю заплаканное лицо.

— Для начала перестать бояться, — она улыбнулась сквозь слезы, которые она сдерживала. — А потом реши: чего ты хочешь на самом деле? Не боишься, не должна, не «надо», а хочешь.

Я смотрела в окно на мокрую ноябрьскую улицу, на людей, спешащих по своим делам, и думала. Кирилл. Его глаза. Его голос. Его «мой номер тот же». Я хочу его. Я всегда хотела только его.

А Макс… Макс останется там, где ему место — в моем прошлом, которое я наконец готова отпустить.

Глава 6. Тот, кто умел молчать (Кирилл).

Она вышла из машины, и салон будто опустел. Даже этот аромат, который казался чуждым для нее постепенно выветривался.

Я смотрел, как Ника идет к двери кофейни — худенькая, в этом дурацком пальто, с рыжим хвостом, который мотается из стороны в сторону. У входа она обернулась. Посмотрела на меня сквозь стекло.

Я кивнул, завел мотор и уехал.

Уж очень хотелось пойти вместе с ней. Бросить машину тут, у обочины, догнать, зайти внутрь, сесть напротив и просто смотреть. До этого я как-то справлялся. Работа, тренировки, усталость — все это глушило. Но только увидел ее, только поговорил несколько минут — все. Воспоминания возвращаются. Лавиной, от которой не спрятаться.

Я выключил музыку: в тишине было легче.

Теперь я езжу не на старой Ладе, которую она называла «танком» и смеялась, что в ней гремит. Теперь у меня Тойота — надежная, теплая, тихая. Но в пустом салоне все равно холодно.

Я ехал и думал о том вечере, когда все началось…

16 августа, три года назад.

Я вообще не хотел идти на эту вечеринку…

Катя — подруга детства, мы выросли в одном дворе, и отказать ей было неправильно. Но шумные сборища, где все пытаются казаться кем-то другим, — не мое. Я с детства не привык притворяться: не видел смысла. За это меня нередко хвалили родители. И поэтому как таковых друзей у меня было немного.

Я планировал отсидеться в углу пару часов, выпить воды для приличия и уехать. Книгу, что ли, почитать в телефоне. А потом в кафе ворвалась она.

Я даже не сразу понял, что случилось. Просто в дверях появился вихрь. Рыжие волосы, которые на концах переходили в вишневый — она потом объясняла, что это эксперимент, «хотела что-то поменять в жизни». Янтарные глаза, которые горели, даже когда в них не попадал свет. Энергия, которой хватило бы на целый взвод.

Она говорила громко, смеялась заразительно, жестикулировала так активно, что я реально испугался, как бы она не смахнула чей-нибудь стакан. Она обнимала Катю, извинялась за опоздание, тараторила что-то про пробку — и при этом успевала оглядывать зал.

Когда ее взгляд остановился на мне, я забыл, как дышать. А потом Катя потащила ее к моему столику…

— Вероника, знакомься — это Кирилл.

— О, значит, мы поладим!

Она села рядом — бесцеремонно, близко, и от нее пахло чем-то сладким и свежим одновременно. И начала допрос…

Я старался отвечать односложно. Не потому, что был нелюдим, а потому что боялся, что голос выдаст меня. Что она услышит, как сильно я уже поплыл…

— Так, — начала она, кивая на мой стакан. — Ты что, совсем не пьешь? В смысле, вообще?

— За рулем.

— О, ответственный! Это похвально. А если бы не был за рулем? Ну вот представь: ты пришел пешком, все можно. Что тогда?

— Все равно бы не пил.

— Скучно… Катя мне рассказала, что ты хочешь в спецназ. А зачем?

Я посмотрел на нее. На ее живые горящие глаза. На то, как она улыбается, будто весь мир — ее личный праздник. И сказал правду. Ту правду, которая родилась во мне в ту секунду, когда я ее увидел.

— Потому что кто-то должен защищать таких, как ты.

Она замерла.

Впервые за весь вечер — замерла, перестала тараторить, перестала жестикулировать. Просто смотрела на меня своими большими янтарными глазами, и в них было что-то такое… чистое. Удивление. Искреннее.

И я понял: пропал.

Она была всем, чего я не знал в себе: светом, шумом, жизнью. Я, привыкший к тишине, порядку, дисциплине, оживал рядом с ней.

Впервые я привел ее на карьер за городом, где тренировался. Думал, ей будет скучно, что она начнет капризничать, мерзнуть, проситься домой. Но она затихла… Смотрела, как я держу пневматику, как стреляю, и в ее глазах я увидел не страх — восхищение.

— Это красиво, — сказала она потом. — По-своему. Сурово, но красиво.

Она увидела то, чего другие не видели. Суровую «поэзию» моей работы.

А потом она привела меня к себе.

Ее комната была… ее. Заставленная книгами по искусству, некоторые из книг стояли стопками на полу, потому что на полках не хватало места. Эскизы, разбросанные по столу. Сухие цветы в стаканах — она собирала их и ставила, потому что «в них тоже есть жизнь, просто другая».

Я заметил стеллаж, который разваливался. Одна полка держалась на честном слове, и книги на ней лежали уже под углом. Я молча снял куртку, нашел инструменты: у нее в кладовке был какой-то древний ящик, который, скорее всего, достался от предыдущих жильцов. Вернулся в комнату и начал чинить.

Она села на кровать, обхватила колени руками и смотрела. Молча. Долго.

— Ты чинишь мне полку, — сказала она тихо. — Это красивее сонета.

Я промолчал, но запомнил.

Я искал для нее подарки, как ведут расследование: внимательно, дотошно, фиксируя каждую мелочь.

Заметил, как она засматривается на акварели одной художницы в Instagram. Листает, останавливается, вздыхает. Я запомнил никнейм. Нашел, что у этой художницы была выставка два года назад в соседнем городе, и разыскал каталог. Заказал через знакомых, переплатил в три раза. Когда подарил — она светилась так, что в комнате стало будто ярче.

Услышал, как она мечтает о «лапландском синем» — пигмент, который часто используют для рисования северного сияния. Она говорила об этом с Катей, когда мы сидели в кафе, и думала, что я не слушаю — я был занят своим кофе. Но я слышал. Нашел, заказал из-за границы. Подарил просто так, в обычный будний день.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, разглядывая коробочку.

Я пожал плечами.

— Ты ведь говорила.

— Я говорила при тебе?

— …Неважно.

Она посмотрела на меня тогда так, что у меня внутри все перевернулось. И ради этого света я готов был горы свернуть. Луну с неба достать. Все, что угодно.

Но я разрывался…

С одной стороны — служба, присяга, долг. Люди, которые зависели от меня. Братья, с которыми я ездил в разведку и на учения. С другой — она, моя Ника, с ее требовательными янтарными глазами, которым нужно было мое время. Мое присутствие. Сам я.

Я видел, как ей тяжело, когда я не мог приехать. Когда срывались планы. Когда вместо нашего вечера я уезжал на срочный вызов. Но что я мог сделать? Бросить все? Предать тех, с кем я вместе работаю? Я не умел иначе: так был воспитан. Сначала долг, а потом уже личное.

Постепенно добралось лето и ее дипломная защита. Я обещал быть. Реально обещал: отпросился, договорился, все распланировал. Но утром объявили срочный выезд. Я писал ей смс, пока садились в машину: «Горжусь тобой. Извини, что не смог. Срочный выезд». Но она не ответила.

Я звонил вечером — трубку не взяла. Потом написала: «Все хорошо». И все.

Той ночью я корил себя за то, что не смог приехать и поздравить как следует: ведь мог попросить кого-то поехать за меня… И хоть она потом простила меня я иногда продолжал напоминать себе об этом.

Ее день рождения я планировал еще за месяц. Даже не пожалел денег и купил художественный набор, смотря на который она тихо вздыхала. Но, как назло, нас задержали на разборе полетов — влетело начальство, орали, что мы косячим, и всех заставили пересдавать нормативы.

Я смог позвонить только вечером. Услышал в трубке тишину. Такую, которая страшнее крика.

— Все хорошо… — сказала она.

И потом послышались короткие гудки.

Я знал, что не хорошо. Знал, что она плакала, сидела одна в своей комнате, среди книг и сухих цветов, и ждала. А я не пришел.

Но что я мог сделать? Ведь словами вину не искупить…

11 октября, два года назад.

Это неизбежное событие произошло спустя три дня после ее дня рождения. Тогда мы встретились у ее дома.

С утра у меня было плохое предчувствие, но я пытался отогнать его как только мог. И все же… В этот день я стал доверять этому неприятному, но полезному шестому чутью безукоризненно.

Осень в том году тоже была мерзкой — холодный, пронизывающий дождь моросил с утра до ночи. Мы стояли под козырьком подъезда, и капли стекали с крыши, разбиваясь об асфальт.

Она смотрела на темное окно своей кухни. Не на меня.

— Кирилл, я больше не могу так, — сказала она. Голос удивительно спокойный. Пустой. — Мне одиноко. Даже когда ты рядом. Ты где-то там, внутри себя, а мне нужен ты… здесь. Настоящий.

Я молчал. Что я мог сказать?

Что люблю? Она знала.

Что стараюсь? Недостаточно старался.

Что все изменится? Я не умел врать…

Я не знал, изменится ли. Служба не ждала. Долг никуда не девался…

Я смотрел на нее — на ее бледное лицо, на капли дождя в рыжих волосах, на руки, которые она прятала в карманы пальто, — и чувствовал, как внутри все разрывается на части.

— Хорошо… — сказал я.

Это слово обожгло губы. Я ожидал, что она будет кричать, плакать, спрашивать «Почему?». Я был готов к бою, к истерике, к чему угодно. Я бы выдержал, стерпел, принял.

Но она лишь кивнула… Все так же глядя не на меня: на то чертово окно. И пошла к подъезду.

Медленно. Словно давая мне шанс. Словно говоря: «Останови меня. Сделай что-нибудь. Докажи, что я ошибаюсь».

Мою гордость, выкованную в дисциплине и тренировках, разрывало на куски. Я хотел броситься за ней, схватить, прижать к себе, не отпускать никогда. Кричать, что я дурак, что исправлюсь, что все будет по-другому.

Но ноги словно приросли к асфальту.

Если я — ее проблема, а не решение, я обязан отступить. Я не имею права мучить ее собой.

Я развернулся и шагнул в промозглую темноту. Дождь стекал за воротник, холод пробирал до костей, но мне было все равно. Я чувствовал лишь оглушительную тишину внутри. Там, где только что рухнул целый мир.

После расставания я ушел с головой в работу. ОМОН, тренировки, выезды. Жесткий график, никаких выходных. Я загонял себя так, чтобы падать без сил и просто отключаться. Чтобы не думать…

Не думать о ее рыжих волосах, которые пахли чем-то сладким. Не думать о том, как она смеялась — заразительно, громко, на весь мир. Не думать о ее янтарных глазах с едва видными слезами в тот вечер под дождем. Не думать о том, как она смотрела на меня, когда я чинил ей вещи. С тем самым светом, ради которого я готов был свернуть горы.

Получалось. Почти…

Были моменты, когда я ловил себя на том, что ищу ее в толпе. Когда чувствовал ее аромат: цветов и карамели. Когда вздрагивал от женского смеха, похожего на ее. Когда ночью, перед отбоем, в голову лезли воспоминания. В таких ситуациях я вставал, шел в спортзал и гонял себя до изнеможения.

Два года. Два гребаных года… Я почти убедил себя, что справился. Что она осталась в прошлом. Что я научился жить без этого света.

А потом я увидел ее на остановке… Худую, замерзшую, в дурацком пальто, с этим вечно непокорным рыжим хвостом, выбивающимся из-под капюшона. И понял: не выучился. Ничему не выучился…

Я даже не заметил, как подъехал к дому. Заглушил мотор, посидел еще немного в темноте, глядя на светящиеся окна многоэтажки. Потом зашел в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь.

В квартире было пусто и тихо. Так тихо, что слышно было, как гудит холодильник на кухне. Переоделся, бросил одежду на стул и упал на кровать. Хотелось просто отоспаться — вчера были усиленные подготовки, мышцы гудели, тело требовало отдыха. Я даже не поел — просто лег и закрыл глаза.

Но перед глазами был ее образ. Как обернулась у входа в кофейню. Как смотрела. Как в ее глазах плескалось столько всего, что у меня сердце сжималось…

Я уснул. Потому что организм не выдерживал. Но даже во сне, кажется, я искал ее.

«Мой номер тот же, Ника. Я здесь. Я никуда не ушел. Я жду…»

Глава 7. Тишина после грома (Вероника).

Мы проговорили с Катей еще около получаса.

Она довезла меня почти до самого дома — высадила у поворота на мою улицу, потому что сама спешила в другую сторону. Я вышла из машины, хлопнула дверью, помахала ей рукой и побрела к подъезду.

Ноги гудели. Голова гудела. Внутри было странное опустошение — как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и ты просто лежишь, смотришь в потолок и понимаешь: живой.

Лифт не работал — как всегда. Я поплелась пешком на четвертый этаж, считая ступеньки. Ключи подрагивали в руках, когда я пыталась попасть в замочную скважину.

Наконец дверь открылась.

Квартира встретила меня тишиной и темнотой. Только свет от уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной… и сползла на пол. Села прямо у порога, обхватила колени руками и замерла.

В голове было пусто. Ни одной мысли. Только ощущение — тягучее, странное — будто я только что вынырнула из глубокой воды и никак не могу отдышаться. Сколько я так просидела — не знаю. Минуту, пять, десять… Время потеряло смысл.

Потом я встала. Ноги затекли: пришлось переждать, пока противные иголочки перестанут колоть ступни. Сняла пальто и повесила его на крючок кое-как.

Душ. Нужен душ. Смыть с себя этот день, этот разговор, эту встречу, эти слезы…

Горячая вода обжигала, пар заполнил ванную отчего зеркало запотело. Я стояла под струями и смотрела, как вода стекает по телу, унося с собой усталость. Или не унося… Или только делая вид.

Выключила воду и завернулась в халат. Подошла к зеркалу, протерла ладонью запотевшую поверхность и посмотрела на себя: из зеркала на меня смотрела чужая женщина. Уставшая, с темными кругами под глазами. С глазами, в которых не видела веселых эмоций: успела натерпеться и наплакаться.

Я отвела взгляд. Вышла из ванной и взяла телефон. Нашла номер Макса, но палец завис над экраном.

Сейчас или никогда… Если я не сделаю это сейчас — я не сделаю этого никогда. В ближайшем будущем уж точно… Я снова начну себя уговаривать, оправдывать, придумывать причины. Я снова увязну в этом болоте, из которого только начала выползать.

Нажала вызов. Гудок. Второй. Третий…

— Алло? — его голос был сонным и раздраженным. — Ник, ты охренела? Не видела сколько времени?

Я посмотрела на часы. Пол одиннадцатого вечера. Да, поздно для звонков, но мне было все равно. Впервые за долгие месяцы — плевать.

— Привет, Макс. Нам нужно поговорить.

Пауза. Я услышала, как он садится на кровати, с характерным недовольством.

— О чем? — голос моментально стал резким, колючим. Он даже не поздоровался нормально, даже не спросил, все ли в порядке. Сразу встал в стойку.

— Извини, но между нами, все кончено, — сказала я. Голос не дрогнул. Вообще. Я сама удивилась.

Тишина. Такая тишина, которая страшнее крика. Когда слышно, как ток гудит в проводах. А потом — взрыв.

— Что?! — заорал он так, что я отодвинула трубку от уха. — Ты с ума сошла? Ты это из-за чего? Из-за того, что я сказал про твою подругу? Ника, это все ерунда, я просто волновался! Ты не понимаешь, как я тебя люблю!

— Макс…

— Нет, ты послушай! — он уже не слышал меня. Его несло. — Ты думаешь, что найдешь кого-то лучше? Да кому ты нужна, кроме меня? Ты без меня пропадешь! Ты неблагодарная! Я для тебя все, понимаешь? ВСЕ!

Крики, проклятия, угрозы — все смешалось в один сплошной гул. Он сыпал словами, как пощечинами, пытаясь задеть, уколоть, вернуть контроль.

Я держала телефон подальше от уха и просто ждала.

Впервые за долгие месяцы я не оправдывалась. Не объясняла. Не пыталась достучаться. Просто ждала, пока буря стихнет.

Потому что я знала: она стихает. Всегда стихала. А потом начиналось: «Прости, я погорячился, ты же знаешь, как я тебя люблю». И я снова верила… Но не сейчас. Он выдохся. Замолчал. Только тяжелое дыхание в трубке.

— Макс, — сказала я тихо, но твердо. — Я заслуживаю большего.

Пауза. Он, кажется, даже дышать перестал.

— И ты тоже заслуживаешь большего, — продолжила я. — Просто… не вместе. Прощай.

Я нажала отбой и, не давая себе времени на раздумья, заблокировала его номер.

Все…

Телефон выскользнул из рук, упал на кровать. Я смотрела на него и не могла поверить, что это только что произошло. Что я это сделала. Что я вышла.

Тишина после «грохота» Макса была оглушающей.

Я сидела несколько минут, приходя в себя. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но внутри… Внутри было странное облегчение. Будто сняла рюкзак с кирпичами, который тащила годами.

Встала. Пошла на кухню.

Есть особо не хотелось, совершенно, но организм требовал. Чтобы не ложиться с набитым животом, я сделала пару бутербродов с сыром, налила горячий чай и заставила себя съесть. Жевать было трудно — кусок в горло не лез, но я заставила. Потому что завтра будет новый день, и мне нужны силы.

Чай обжигал губы, но это было даже приятно. Ощущение жизни.

Я сидела на кухне, смотрела в темное окно, за которым уже не моросило, а падал редкий снег — чистый в этом году — и вновь думала.

О Кирилле. О его глазах. О его голосе. О том, как он сказал: «Мой номер тот же».

Я встала, взяла телефон и вернулась в спальню. Легла на кровать, уставилась в потолок. Телефон лежал рядом, темным прямоугольником, напоминая о себе.

Я знала номер наизусть. Я не стирала его все эти годы — даже когда мы расстались, даже когда было больно, даже когда я встречалась с Максом. Он просто был там, в списке контактов, как напоминание. Как маяк.

За последние пару месяцев я пару раз ловила себя на том, что пытаюсь его вспомнить — и не могла. Две цифры вылетали из головы. Я думала: ну вот, забываю, значит, отпускаю.

А сейчас, лежа в темноте, я поняла: не забыла.

Я набрала номер. Палец сам находил нужные кнопки, без запинки, без сомнений. Я знала его. Запомнила наизусть…

Только когда пошли гудки, я заметила время на экране. Без пяти час ночи.

Черт…

Я уже хотела сбросить, но было поздно: вызов приняли… Тишина в трубке. Шорох. Дыхание.

— …Алло? — его голос. Спокойный. Глубокий. Родной. Слегка сонный — будто он недавно проснулся, а сейчас лежал и смотрел в потолок.

У меня перехватило горло.

— Привет… — выдохнула я еле слышно. — Это я.

Пауза.

Долгая. Тягучая. Такая, что я успела испугаться — вдруг он не рад, вдруг я зря, вдруг он уже не хочет, вдруг…

— …Я знаю, — сказал он.

И в этих двух словах было столько всего, что у меня защипало в носу.

— Мы можем… — голос дрогнул, пришлось откашляться. — Мы можем увидеться? В ближайшие дни?

Еще пауза. Но не холодная, не отстраненная. Я будто слышала, как он думает. Как взвешивает не мои слова — а свои. Как решает, можно ли ему позволить себе эту встречу, или снова включит отстраненный режим.

— …Можно, — ответил он наконец. И после короткой заминки добавил тихо: — Я думал, ты не спросишь.

Я выдохнула. Так, что он, наверное, услышал.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что ответил.

Он хмыкнул в трубку. Коротко, тепло.

— Я всегда отвечу. Ты же знаешь…

И мы начали говорить…

О ерунде. О погоде — оказывается, у них на базе, где он учился, уже шел снег, а в городе только начинался. О его работе — уклончиво, но я и не спрашивала подробно, знала, что нельзя. О моей — я рассказала про дурацкий проект, который никак не сдается, и он слушал.

Слушал так, как умел только он. Не перебивая, не комментируя, просто впитывая каждое слово.

Я говорила и чувствовала, как уходит напряжение. Как расслабляются плечи. Как внутри разливается тепло.

Сколько мы проговорили — не знаю. Минут двадцать, наверное, или полчаса. Я начала засыпать прямо в трубку — отвечала невпопад, зевала, путала слова.

— Спи, — сказал он наконец. Голос мягкий, чуть насмешливый. — Завтра поговорим.

— Завтра? — переспросила я сонно.

— Если захочешь.

— Захочу.

Он помолчал.

— Тогда спи. Доброй ночи, Ника.

— Доброй ночи, — прошептала я.

Нажала отбой, поставила телефон на зарядку, укуталась в одеяло и закрыла глаза. В голове крутилось: «Я думал, ты не спросишь». Я думал, ты не спросишь… Глупый. Какой же глупый.

Я улыбнулась в темноту и провалилась в сон — глубокий, спокойный. Первый нормальный сон за пару месяцев. За окном падал снег. А у меня внутри что-то оттаивало.

Глава 8. Новый снег (Вероника).

Утром я проснулась от того, что в комнате было подозрительно светло.

Открыла глаза — и зажмурилась. За окном все было белым. Первый нормальный снег — высыпал за ночь, укутал город, спрятал серость ноябрьского асфальта под пушистым одеялом.

Я потянулась за телефоном, глянула на экран и сердце пропустило удар. Там было сообщение от Кирилла: «18:00, поедем в наше кафе. Если захочешь…».

Я смотрела на эти слова и глупо улыбалась в потолок. «Наше». Он написал «наше». Будто ничего не изменилось. Будто эти два года — просто долгий сон, а теперь мы проснулись…

«Да», — напечатала я дрожащими пальцами. — «Очень хочу».

Сегодня был выходной, и это оказалось одновременно благословением и проклятием. С одной стороны — куча времени, чтобы подготовиться. С другой — куча времени, чтобы нервничать…

Сначала уборка. Я вычистила квартиру до блеска, потому что не могла сидеть на месте — руки должны были чем-то заниматься. Пылесос гудел, тряпка мелькала, я даже дотерла окна, хотя на улице было минус пять, и они все равно запотеют.

А потом началось самое страшное: выбор наряда… Я перерыла весь шкаф. Честно — весь. Вещи ложились на кровать, на стул, на стол, образовывая многослойные геологические отложения.

Платье? Слишком нарядно, будто я на свидание напрашиваюсь. Хотя… а разве нет? Нет, мы просто встретимся. Просто поговорим. Просто…

Джинсы и свитер? Слишком просто, будто мне все равно.

Я металась между вешалками, пока не поняла: я ищу не «красивое». Я ищу то, в чем буду собой. Чтобы он увидел меня, а не маску, не «стараюсь понравиться», не «смотри, какая я стала».

В итоге остановилась на теплом бежевом свитере крупной вязки, светло-синих джинсах и высоких сапогах. Волосы распустила — пусть этот рыжий хвост, который он всегда любил, останется дома. Сегодня я хотела быть другой. Но собой.

Макияж — чуть-чуть. Только чтобы скрыть следы вчерашних слез и недосыпа.

К шести я была готова. Сидела перед зеркалом в прихожей, смотрела на свое отражение и пыталась унять дрожь в коленях. Глупая. Как на первое свидание в пятнадцать лет.

Телефон зазвонил будто по таймеру, ровно в 18:00.

— Я у подъезда, — сказал он. Коротко. Спокойно. Без лишних слов.

— Иду, — выдохнула я.

Надела пальто, схватила шарф с перчатками — и вылетела в подъезд. Лифт, как назло, снова не работал, пришлось бежать по лестнице. Я летела вниз, перепрыгивая через ступеньки, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Выскочила из подъезда — и замерла.

Он стоял у машины, засыпанный снегом. Та самая коричневая дубленка, в которой я помнила его еще с тех времен — теплая, надежная, чуть поношенная, но ему так шла. На плечах и голове — белые хлопья, он даже не стряхивал, просто стоял и ждал.