Любовь в стиле спецназа

Николь де Лорес

Любовь в стиле спецназа

Глава 1. Тот, кого не ждешь (Вероника).

20 ноября.

Конец ноября выдался мерзким. Даже не по-настоящему холодным, а именно что промозглым — когда влажный ветер пробирает до костей, а серая каша из снега и дождя под ногами делает мир плоским и унылым.

Я зябко переминалась с ноги на ногу на краю остановки, вжав голову в плечи. Пальто, которое еще в октябре казалось мне элегантным и теплым, сейчас пропускало ледяные иглы ветра. В голове играла мелодия из фильма, который вчера досмотрела, но она не спасала — мысли назойливо жужжали где-то на фоне, возвращаясь к одному и тому же.

Вчерашняя ссора с Максом. Господи, как же это было глупо.

«Ты где была? Почему трубку не брала? Я же волнуюсь!» — его голос в телефоне был полон не столько тревоги, сколько обвинений. В очередной раз он требовал от меня отчета за каждую пропущенную минуту, за каждый вздох, который сделала не при нем.

Я объясняла, что просто гуляла, что телефон разрядился, что мне двадцать четыре года и у меня есть право на личные часы. Но он слышал только себя. В какой-то момент я просто устала. Устала оправдываться. Положила трубку, и вчера вечером мы больше не разговаривали.

Холод пробрался под воротник, и я поежилась. Маршрутки все не было. В такую погоду они, как назло, набиваются битком и ползут медленно. Я уже почти смирилась с мыслью, что сейчас втиснусь в ледяной, запотевший салон, буду ловить равновесие на ухабах и вдыхать чужие запахи мокрой одежды…

— Ника?

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Я знала этот голос. Я запрещала себе его помнить, но стоило ему прозвучать — и все внутри перевернулось.

Я медленно повернула голову.

Он стоял в метре от меня. Высокий, широкие плечи обтянуты черным пуховиком, который сидел на нем как влитой. Волосы короче средней длины, уверенный, спокойный взгляд. Он будто стал шире, взрослее, надежнее. Два года — срок небольшой, но его он изменил. Сделал тем мужчиной, которым всегда обещал стать.

Но глаза… Глаза остались теми же.

Теплые. Спокойные. Родные. До боли, до дрожи. Те самые глаза, в которые я так боялась смотреть, потому что тонула в них без остатка.

— Кирилл? — мой голос прозвучал хрипло и неуверенно, будто я разучилась говорить.

— Не замерзла еще? — он кивнул на мои побелевшие пальцы, вцепившиеся в воротник пальто.

Пауза. Всего пара секунд, но за них в голове пронеслось столько всего. Наша последняя встреча. Его слова: «Хорошо». Мои слезы. Пустота. Потом — попытки забыть, стереть, вычеркнуть. Макс, который появился и, кажется, заполнил эту пустоту собой. Кажется.

— Есть немного, — выдавила я улыбку, чувствуя, как ветер треплет мои волосы, выбившиеся из-под капюшона.

— Давно стоишь? — спросил он, делая шаг ближе. От него пахло морозной свежестью, кожей и чем-то неуловимо знакомым, от чего защипало в носу.

— Минут пятнадцать… Маршрутки, сам знаешь, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Знаю, — он кивнул на свою машину. — Тебе куда? Давай подвезу.

Это было сказано так просто. Будто мы расстались вчера. Будто не было этих двух лет тишины, боли и попыток жить дальше. Будто он по-прежнему имеет право заботиться.

Нужно было отказаться. Вежливо улыбнуться, сказать: «Спасибо, не стоит, я сама». Вспомнить о Максе, о вчерашней ссоре, о том, что я вроде как не одна. Вспомнить, что этот человек ушел сам. Разбил мне сердце и ушел.

Но я смотрела на него и в его глаза и понимала: не могу.

Не могу отказаться от этих нескольких минут рядом с ним. Просто побыть в его пространстве, вдохнуть тот самый воздух, услышать голос вживую. Глупо. Опасно. Но я за все время так устала быть правильной и сильной.

— Спасибо, — выдохнула я и пошла вместе с ним.

Он открыл передо мной дверь, и когда я села на теплое кожаное сиденье, меня накрыло волной тепла и запахов — его парфюм, мятная жвачка и кофе. Машина тронулась с места, оставляя мерзнущих людей на остановке далеко позади, а я сжимала ремень безопасности в кулаке и боялась поднять на него взгляд.

В салоне играла негромкая музыка, старая, наша. И тишина была такой же тягучей, как тогда — полная невысказанных слов и вопросов, на которые у нас не было ответов.

— Как ты? — спросил он, когда мы вырулили со стоянки. — И куда едем?

Я повернула голову и встретилась с ним взглядом. Теплым. Спокойным. Родным. И мир сжался до размеров этого салона.

Глава 2. Та, которую не забыть (Кирилл).

Я не знаю, зачем остановился. Это не было решением. Это был рефлекс — быстрее, чем удар, быстрее, чем палец на спусковом крючке. Просто шел по своим делам, краем глаза скользнул по остановке, и все. Мир сузился до одной точки…

Она.

Худая, замерзшая, кутается в дурацкое пальто, которое уже не греет. Тот самый рыжий хвост, вечно непокорный, выбивается из-под капюшона, и ветер треплет эти выбившиеся пряди. Я видел ее такой тысячу раз. И не видел два года…

Два года. Два гребаных года я учился не думать о ней.

Уходил с головой в тренировки, в сборы, в выезды. В усталость, которая выжигает все лишнее — чувства, воспоминания, надежды. Работал до седьмого пота, до дрожи в мышцах, до состояния, когда падаешь на койку и просто отключаешься. Это помогало. Почти…

А теперь я увидел ее — и понял: не выучился.

— Ника?

Окликнул. Увидел, как она вздрогнула, как медленно повернула голову, и у меня внутри все сжалось.

Она смотрела на меня так, будто видела призрака. Большие янтарные глаза, те самые, от которых у меня когда-то земля уходила из-под ног. Сейчас в них было столько всего: испуг, неверие, что-то очень теплое, а следом — холодная стена. Опустила ресницы — и спряталась от меня, от моего взгляда. Я прекрасно могу ее понять, ведь сам был еще тем человеком…

— Кирилл?

Голос хриплый, неуверенный. Она замерзла, это сразу видно — губы посинели, пальцы вцепились в воротник так, будто он может спасти.

— Не замерзла еще? — спрашиваю, кивая на ее руки.

Глупый вопрос. Конечно, замерзла. На ней же пальто — красивое, но для ноября никакое. Раньше я бы отругал ее за такое. Заставил застегнуться, может быть, снял свою куртку и накинул. Сейчас просто стою и смотрю.

— Есть немного, — улыбается. Вымученно так.

— Давно стоишь?

— Минут пятнадцать… Маршрутки, сам знаешь.

Знаю. Она всегда их ненавидела. Вечно мерзла на остановках, ругалась, что в маршрутках толкаются и дуют из всех щелей.

— Знаю, — говорю. — Тебе куда? Давай подвезу.

Пауза. Вижу, как она колеблется. Вижу этот внутренний бой — там, за зрачками. Хочет отказаться, точно хочет. У нее гордость всегда была. Но я смотрю и жду. Потому что, если она сейчас скажет «нет», я сяду в машину и уеду. Спокойно. Как учился. Без лица.

Она выдыхает.

— Спасибо.

Идет за мной, но с неохотой. Будто на допрос веду. Садится в машину, и салон наполняется запахом. Другим. Не тем, который я помнил. Раньше у нее были легкие цветочные духи, которые оставались на вещах после того, как она их носила. Сейчас — что-то более терпкое, взрослое. Тоже красиво, но чужое.

Она села на переднее пассажирское сиденье и вцепилась в ремень. Теребит его пальцами: нервничает. Я трогаюсь, выруливаю со стоянки, в салоне играет музыка — та, старая, что мы слушали вместе. На автомате поставил, даже не подумал…

В салоне тихо. Только негромкая музыка, звуки мотора и снег, который превращается в дождь, шелестит по крыше.

Смотрю на нее краем глаза. Похудела. Сильно. Скулы острее стали, и тени под глазами — такие, какие бывают, когда человек не высыпается, но не потому, что веселится ночами, а потому что уснуть не может. Знаю эти тени, так как сам с такими жил пару месяцев.

— Как ты? — спрашиваю осторожно, голос стараюсь держать ровным. — И куда едем?

Она называет кофейню. Ту самую, где они с Катей постоянно зависали. Раньше я ее там забирал часто — после учебы, после работы. Заходил, видел ее за столиком у окна, с чашкой капучино и книжкой, и внутри все теплело.

После того как сказала адрес, замолкает. Словно ждет, что я сейчас начну оценивать. Осуждать.

Поворачивается ко мне — и в ее янтарных глазах плещется столько всего, что я с трудом держу себя в руках. Руки на руле сжимаются сами.

— Живу, — говорит она.

Врет… Ясно как день врет. Такой взгляд у нее был только тогда, когда она пыталась сделать вид, что все хорошо, хотя мир вокруг рушился. Я молчу, не давлю. Даю время — как тогда учил ее: «Если хочешь, чтобы человек сказал правду, просто подожди». Один из методов во время допроса: если почти не говоришь, то человек попробует заполнить тишину. Не на всех действует, но на Нику — почти всегда. Ей просто тяжело сидеть в тишине: сразу анализирует себя и появляется ворох мыслей.

И она потихоньку начала рассказывать.

О ерунде. О работе, о начальнике-зануде, о том, что у Кати появился парень и теперь они реже видятся. О погоде — какая гадость этот ноябрь. Говорила быстро, нервно, перескакивала с темы на тему, словно боялась, что я спрошу что-то другое. То, о чем она говорить не хочет.

Я слушал.

Как тогда. Как всегда. Я никогда не был говорливым — вечно она тараторила, а я просто смотрел и слушал. Ловил каждое слово, каждый жест, каждую эмоцию на лице. Сейчас делаю то же самое, хотя внутри все кипит.

Руки на руле сжаты так, что костяшки побелели.

Она рядом. Через полметра. Можно протянуть руку — и коснуться. Убрать эту рыжую прядь с лица. Взять ее за руку. Сказать, что все будет хорошо, как делал все это раньше. Но я не имею права. Я тот, кто ушел. Я оставил ее тогда, потому что думал, что так будет правильно. Что она заслуживает кого-то, кто будет рядом всегда, а не приезжать урывками между выездами и учениями.

Смотрю на нее и понимаю: как же я ошибался.

Она замолкает на полуслове. Смотрит в окно, на мокрые улицы, на витрины, и в ее глазах эта усталость… бесконечная. И я чувствую, как во мне поднимается что-то темное и злое. На того парня, о котором шепталась Катя. На себя. На весь мир, который позволил ей так выглядеть.

— Приехали, — говорю, останавливаясь у кофейни.

Она поворачивается ко мне. Смотрит долго, изучающе. В ее янтарных глазах — вопрос. Тот самый, который мы оба боимся, но хотим задать.

— Спасибо, Кирилл, — тихо говорит она.

— Ника, — останавливаю ее, когда она тянется к ручке двери. Она замирает. Смотрит.

Я молчу, подбирая слова. Не умею я красиво: не обучен.

— Если что… ты знаешь. Мой номер тот же.

Она сглатывает. Кивает быстро, резко. И выходит.

Я смотрю, как она идет к двери кофейни — худенькая, уставшая, но все равно с этой своей гордой осанкой. Рыжий хвост мотается на ветру. Оборачивается у входа. Смотрит на меня сквозь стеклянную дверь.

Я не улыбаюсь, а просто киваю. Завожу мотор и уезжаю, хотя все во мне просит развернуться, зайти туда, сесть напротив и просто смотреть. Слушать. Быть рядом.

Но я не имею права… Пока не имею.

Два года ада — и одна встреча, которая перечеркнула все.

Глава 3. Тот самый август (Вероника).

16 августа, три года назад.

Август в этом году выдался душным и медленным, но вечер, когда Катя праздновала день рождения, был идеальным — теплым, с легким ветерком, который задувал в открытые окна кафе и шевелил бумажные гирлянды под потолком.

Я опоздала. Как всегда…

Влетела внутрь, запыхавшаяся, с сумкой, которая вечно норовила сползти с плеча, и с историей про пробку, которую сочиняла всю дорогу от метро.

— Кать, прости, это жесть! Я думала, умру в том автобусе! — выпалила я, на ходу раскидывая руки для объятий.

Подруга поймала меня в охапку, засмеялась, поцеловала в щеку — от нее пахло духами и шампанским. Вокруг гремела музыка, кто-то хохотал в углу, на столах стояли тарелки с едой и бокалы. Обычная вечеринка. Обычный шум. Все как я люблю.

Я отпустила Катю, поправила волосы, перевела дыхание и подняла глаза. И все остановилось.

В углу, за маленьким столиком у окна, сидел он.

Высокий. Широкие плечи, которые не скрывала даже простая черная рубашка с закатанными рукавами. Волосы средней длины, спокойное, чуть отстраненное лицо. И глаза — серые, ясные, внимательные. Такие глаза бывают у людей, которые видят больше, чем говорят. Которые смотрят не на тебя, а в тебя.

В одной руке он держал стакан. С водой.

Вода… Серьезно? В этом гомоне, где половина компании уже изрядно навеселе, где алкоголь льется рекой, а кто-то уже предлагает тост за любовь, — он сидит и пьет воду.

И смотрит на меня… Не отрываясь. Спокойно. Пронзительно… Так, что у меня внутри что-то екнуло и провалилось куда-то вниз живота.

— Вероника, — Катин голос выдернул меня из ступора, она уже тащила меня за руку к его столику. — Знакомься, это Кирилл. Наш местный тихоня. Но если разговорить — не остановишь. Кирилл, это Ника, моя подруга детства. Будь осторожен, она та еще зажигалка.

Я, конечно, не могла не ляпнуть:

— О, значит, мы поладим! — я ткнула себя пальцем в грудь и улыбнулась во все тридцать два. — Я как раз мастерица разговоры разговаривать. Так что крепись, ведь я готова тебя разговорить.

Он чуть склонил голову набок. В уголках губ дрогнула едва заметная улыбка. Никакого смущения, никакой неловкости — он просто смотрел и, кажется, изучал. Будто я была задачей, которую ему предстояло решить.

Катя упорхнула к другим гостям, а я, не дожидаясь приглашения, присела на стул рядом с ним. Бесцеремонно. В моем стиле. Развернулась к нему всем корпусом, подперла щеку рукой и уставилась с нескрываемым любопытством.

— Так, — начала я, кивая на его стакан. — Ты что, совсем не пьешь? В смысле, вообще?

— За рулем, — ответил он. Голос у него оказался низким, ровным, без лишних эмоций. Такой голос бывает у людей, которые привыкли, чтобы их слушали.

— О, ответственный! — я театрально прижала руку к сердцу. — Это похвально. А если бы не был за рулем? Ну вот представь: ты пришел пешком, все можно. Что тогда?

— Все равно бы не пил, — спокойно ответил он.

Я рассмеялась. Звонко, чуть громко, чем стоило.

— Скучный! — вынесла вердикт и ткнула его в плечо. Оно оказалось твердым, подобно камню. — Сидишь в углу, воду пьешь, алкоголь не пьешь, не танцуешь… Ладно, — я поддалась вперед, опираясь локтями на стол. — Расскажи что-нибудь интересное. Катя сказала, ты в спецназ хочешь?

— Пытаюсь.

— Ого. — Я удивилась, ведь такие цели уже что-то серьезно. — А зачем?

Он немного приподнял бровь. И в этом движении было столько иронии, что я на секунду засомневалась, кто из нас кого «разговаривает». Но потом он ответил… И ответил так, что у меня перехватило дыхание.

— Потому что кто-то должен защищать таких, как ты.

Я замерла.

Серьезно? Он это только что сказал? Вот так просто, сидя в прокуренном кафе с бумажными гирляндами, под дурацкую попсу, глядя на меня этими своими спокойными серыми глазами?

— То есть… — я моргнула, пытаясь вернуть способность говорить. — Я похожа на ту, кого надо защищать?

— Ты похожа на ту, кто вечно влипает в истории, — сказал он, и в этот раз в его голосе послышались теплые нотки. — И на ту, кто заслуживает, чтобы за ней приглядывали.

Я растерялась. Впервые в жизни. Я всегда знала, что ответить, всегда могла отшутиться, перевести все в шутку, свести к флирту. А тут просто сидела и хлопала ресницами, чувствуя, как щеки начинают гореть.

Никто никогда не говорил мне таких слов. Не в ухаживаниях, не в комплиментах, а просто так — в разговоре, будто это само собой разумеющееся.

— Ты… — начала я, но не закончила.

Потому что заиграла медленная музыка, и кто-то из компании закричал: «Танцы! Всем танцевать!».

Я вскочила и нырнула в толпу: сбежала от этого разговора и от его взгляда. Танцевала, дурачилась, кружилась с Катей, хохотала.

Но краем глаза все время искала его в углу. Ведь он не танцевал: он сидел там же, с этим своим стаканом и смотрел. На меня.

Каждый раз, когда я оборачивалась, я ловила его взгляд. Спокойный. Внимательный. От него хотелось то ли спрятаться, то ли, наоборот, быть еще ярче, еще громче, чтобы он точно меня видел.

В какой-то момент я не выдержала. Подошла, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, и села рядом.

— Слушай, — выдохнула я, убирая с лица прилипшие волосы. — Ты так и будешь весь вечер на меня смотреть? Или уже признаешься, что я тебе жутко нравлюсь?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Таким, от которого мурашки побежали по спине.

— Может быть, — сказал он тихо.

И я поняла: этот человек не врет. Вообще не умеет. Если бы я ему не нравилась, он бы так и сказал. Или промолчал. А тут — «может быть». Это значило «да». Но он не спешил. Он вообще никуда не спешил. И от этого внутри разливалось что-то теплое и странное.

— Кирилл, — позвала я, когда он уже вставал, собираясь уходить. Он обернулся.

— Ты правда думаешь, что я влипаю в истории?

Он усмехнулся уголком губ. Впервые за вечер — по-настоящему.

— Уверен.

— Тогда, — я улыбнулась своей самой озорной улыбкой. — Можно ты составишь мне компанию? Чтобы я не влипла во что-нибудь по дороге домой?

Он замер на секунду. А потом кивнул.

— Пошли.

И я пошла. Быстро попрощалась с Катей и пошла за ним, чувствуя, что этот вечер, это знакомство, этот человек — начало чего-то большого. Чего-то, что изменит все.

Тот самый август. Тот самый вечер. Тот самый взгляд, от которого я пропала…

Глава 4. Почти поверила (Вероника).

Через год после того, как Кирилл ушел, в нашей с Катей кофейне появился он.

Я тогда уже почти научилась не вздрагивать, когда входная дверь звякала колокольчиком. Почти перестала искать в толпе знакомый силуэт. Почти убедила себя, что все хорошо. Что я сильная. Что справлюсь.

Я сидела за нашим обычным столиком у окна, пила остывший капучино и делала вид, что читаю книгу. На самом деле я просто смотрела на мокрый асфальт и думала о том, как же пусто может быть внутри, даже когда вокруг люди.

— Здесь занято?

Я подняла глаза. Рядом стоял высокий брюнет в стильном пальто, с легкой небритостью и улыбкой, которая, видимо, должна была обезоруживать. Красивый. Уверенный. Из тех, кто привык получать то, что хочет.

— Вообще я жду подругу… — начала я, но он уже ставил свой кофе на мой столик.

— Я быстро, честное слово. Просто увидел девушку с такой грустной книгой и не смог пройти мимо. Что читаете?

Он сел напротив, даже не дожидаясь приглашения. И я, дура, позволила…

Его звали Макс. Как оказалось, он был дизайнером, которого наняло наше кафе. Своя студия, свой бизнес, своя машина. Он говорил красиво, смотрел прямо в глаза и делал комплименты так, будто они ничего не стоили — просто воздух, которым дышит.

— Ты невероятно красивая, когда задумываешься, — сказал он в тот первый вечер. — У тебя глаза становятся глубокими-глубокими. Хочется нырнуть.

Я рассмеялась. Это было легко. Приятно. Он говорил то, что я так хотела слышать:

«Ты заслуживаешь большего, чем просто «нормально». Ты заслуживаешь праздника каждый день. Я сделаю тебя счастливой. Просто позволь мне.»

После года с Кириллом, который был молчаливым и сдержанным, который уходил в себя и не умел говорить красиво — это было как глоток шампанского после долгого поста. Пьянило и кружило голову…

Сначала все было идеально.

Макс появлялся в нужные моменты. Звонил ровно тогда, когда я начинала скучать. Дарил цветы без повода — просто потому, что «увидел и вспомнил твои глаза». Говорил, какая я удивительная, талантливая, особенная. Восхищался мной перед своими друзьями, брал за руку при людях, смотрел с такой нежностью, что у меня сжималось сердце.

Я думала: вот оно. Счастье. Наконец-то меня любят так, как я хочу. Как я всегда мечтала. Открыто. Громко. Красиво.

Первые звоночки я не услышала. Или не захотела слышать.

— Тебе идет это платье, но то, синее, было лучше. Ты его больше не носишь? — спросил он как-то, когда мы собирались в гости.

— Ношу, просто сегодня захотелось это.

— Жаль. В синем ты была… ну, ты понимаешь. Но ничего, ты и так красивая.

Я тогда не придала значения. Подумала — ну, мнение. Имеет право.

Потом началось другое.

— Ты так красиво улыбнулась тому клиенту на встрече, — сказал он однажды вечером, когда мы ужинали. Голос ровный, но в глазах что-то мелькнуло. — Прямо сияла вся. Я аж заревновал.

— Макс, это просто клиент. Мы обсуждали проект.

— Я понимаю. Просто… ты моя. Не люблю, когда на тебя так смотрят.

Я засмеялась, чмокнула его в щеку. Мило. Он ревнует — значит, любит.

«Где ты была? Почему не брала трубку?»

Это случилось через четыре месяца. Я задержалась у Кати, мы болтали, пили чай, и я не услышала звонок. Когда вышла от нее — восемь пропущенных. И сообщение: «Я волнуюсь, а ты даже не соизволишь ответить».

Я перезвонила, извинилась. Он отчитал меня — спокойно, холодно, как ребенка. Сказал, что так нельзя, что он с ума сходит, что я должна думать о его чувствах. Я оправдывала его. Он просто любит слишком сильно. Он переживает. Ему не все равно. Это же забота, правда?

Катя пыталась открыть мне глаза.

— Ника, ты сама-то слышишь, что говоришь? — спросила она однажды, когда я в сотый раз пересказывала ей нашу ссору. — Он тебя контролирует. Это не любовь.

— Ты не понимаешь, — качала я головой. — Он другой. Он эмоциональный. Ему нужно больше, чем другим.

— Ему нужно, чтобы ты принадлежала ему. Целиком. Без остатка. А ты таешь. Тебя больше нет. Есть только «мы» в его понимании.

Я иногда злилась на нее. Думала, что она завидует. Что не понимает. Что у нее просто не было такой сильной любви.

Хотя я больше боялась...

Боялась снова остаться одна. Боялась той черной дыры, которая образовалась во мне после ухода Кирилла. Боялась снова учиться жить с пустотой внутри. Макс эту пустоту заполнял. Да, он требовал, контролировал, мог иногда повышать голос. Но он был рядом. Он говорил, что любит. Он держал за руку.

А то, что внутри все сжималось от его звонков с вопросами «где ты и с кем» — это же просто нервы. Просто я не привыкла к такой заботе. Я врала себе так долго, что почти поверила...

Глава 5. Разговор с подругой (Вероника).

Мы встретились с Катей в нашем старом кафе. В том самом, где все началось. Где я впервые увидела Кирилла. Где потом сидела с Максом.

Катя уже ждала за столиком у окна — на том же месте, где мы просидели сотни часов, обсуждая все на свете. Она улыбнулась, когда я вошла, но в глазах мелькнуло беспокойство. Я села напротив. Заказала капучино. Сняла шарф, повесила пальто на спинку стула. Сделала глоток.

— Ну что, как там твой Макс? Очередная ссора? И какой повод на этот раз?

Теперь я понимала, что больше не смогу молчать. Я крутила в руках ложку, смотрела, как круги расходятся по кофе, и наконец решилась. Выдохнула — и сказала:

— Я встретила Кирилла...

Катя замерла. Чашка застыла в миллиметрах от ее губ.

— Что? — переспросила она тихо.

— Мы встретились на остановке, пока я ждала автобус. Он предложил подвезти меня. Мы… поговорили. Немного…

Катя поставила чашку на блюдце. Молчала. Смотрела на меня так, будто ждала продолжения, но боялась его услышать.

А меня прорвало. Все, что копилось месяцами, хлынуло наружу — слова, слезы и признания, в которые я сама себе не верила и которые я не могла признать.

— Кать, я будто проснулась, — голос дрогнул, и я сжала ложку сильнее. — Как будто все это время я спала: ходила, ела, разговаривала, улыбалась. А тут увидела его — и… — я всхлипнула, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — А с Максом… С ним я больше не могу.

Катя молчала. Просто смотрела на меня своими честными карими глазами, в которых было столько боли за меня, что мне стало стыдно.

— Ты же знаешь, я никогда не лезу, — тихо сказала она. — Но я видела, как ты гаснешь... Как ты боишься ответить не так, прийти не вовремя, улыбнуться не тому. Это не ты, Ника... Моя Ника хохочет в голос, танцует под дождем и посылает всех, кто пытается ее посадить в клетку.

Я заплакала в голос. Как ребенок, уткнувшись лицом в ладони. Пара людей за соседними столиками взглянули, но мне было плевать. Катя подсела ко мне, обняла за плечи, притянула к себе. От нее пахло ее привычными духами — теми, что я помню с начала дружбы. Надежностью. Домом.

— Ника, — сказала она тихо, но твердо. — Разве это любовь? Скажи мне честно, глядя в глаза. Разве так выглядит любовь?