Полная версия
— Всем лежать! — снова заорал первый. — Мордой вниз! Выполнять!
Люди падали на колени, на животы, на спины. Кто-то плакал, кто-то шептал, кто-то бился головой о стальной настил. Молодой мужчина, почти мальчишка в робе сидел, обхватив колени, и раскачивалась вперед-назад, издавая глухой, монотонный стон.
— Мамочка… мамочка…
— Заткните его! — бросил широкоплечий.
Никто не шевельнулся.
Волков стоял у пульта лебедок, вцепившись в рычаги. Диман — за спиной, полуживой, но на ногах. Охрана контролировала палубу, но не его. Пока.
— Докладывай, — раздался голос.
Холодный. Спокойный. Серебров вышел из надстройки, и палуба будто замерла. Не потому, что он кричал. Он не кричал. Он просто появился - и все почувствовали это. Силу. Деньги. Власть, которая не задает вопросов, потому что привыкла получать ответы.
За ним, семеня, как верный пес, выбежал Белов. Профессор выглядел хуже, чем несколько часов назад - растрепанный, бледный, с лихорадочным блеском в глазах, от которого Волкову стало не по себе. Старик бормотал что-то под нос - обрывки фраз, цифры, имена.
— …Атланты… записи Платона… соотношение воды и суши… не учли… никто не учел…
— Тихо, Лев Николаевич, — бросил Серебров не оборачиваясь.
Белов замолчал, но губы его продолжали шевелиться.
Серебров подошел к пульту. Посмотрел на Волкова. В упор. Холодно.
— Почему остановлены лебедки?
Волков сглотнул. Он готовился к этому вопросу, но сейчас, под этим взглядом, все слова рассыпались.
— Люди, — сказал он. — Сходят с ума. Еще минута — и они бы перебили друг друга. Нужно время… привести их в себя.
— Время, — повторил Серебров. — У нас его нет.
— Если мы продолжим подъем сейчас…
— Ты не понял, капитан. — Серебров шагнул вперед. — Я не обсуждаю. Я приказываю. Отойди от пульта.
— Нет.
Коротко. Резко. Волков сам не ожидал от себя этого слова. Но отступать было некуда.
— Колокол нельзя поднимать. Не сейчас. Вы не видели, что там, внизу. Вы не слышали…
Пуля щелкнула у виска.
Волков даже не понял, что произошло - только почувствовал, как воздух обжег щеку, а в уши ударил свист. Он замер. Рядом, в десяти сантиметрах от головы, зияло свежее отверстие в кожухе пульта.
— Я плохо расслышал, — сказал Серебров.
За его спиной стоял охранник с короткоствольным автоматом. Волков не видел, как он поднял оружие. Не слышал шагов. Они просто были там - и стреляли. Без предупреждения.
— Отойди, — повторил Серебров. — Следующая пуля попадет в голову.
Волков медленно разжал пальцы. Рычаги лебедок остались в нейтральном положении. Он сделал шаг назад. Второй.
— Он прав! — Голос Белова прозвучал неожиданно громко, даже визгливо. Профессор выскочил вперед, размахивая руками, его глаза горели тем самым безумным огнем. — Виктор Леонидович, вы не понимаете! Мы не учли данные! Спектральный анализ аномалий… ритмическая структура… она не случайна!
Серебров медленно повернул голову.
— Я слушаю, Лев Николаевич.
— Колокол не просто артефакт! — Белов говорил быстро, захлебываясь словами. — Это… это система! Она поддерживает равновесие! Мы нарушили его, когда сдвинули Колокол! Пульсация… я перепроверил записи… она совпадает с точностью до тысячных. А эти керны охватывают период в…
Белов запнулся, сглотнул.
— …в тысячу двести лет. Мы можем проследить аномалии как минимум до IX века. Каролинги, Виктор Леонидович! Викинги! Но это только верхний слой. По геохимическим следам в осадочных породах, по изотопным аномалиям, по характеру намагниченности… я могу экстраполировать гораздо дальше.
Он замолчал, сглотнул. Пальцы его дрожали.
— На тридцать тысяч лет, Виктор Леонидович. Минимум. А с учетом скорости седиментации в этом районе… возможно, все сто.
— Сто тысяч лет? — Серебров приподнял бровь. В его голосе впервые проскользнуло нечто, похожее на сомнение.
— Больше, — Белов посмотрел ему прямо в глаза. — Этот ритм… он не совпадает ни с одним известным геологическим циклом. Он искусственный. Он задан. И он повторяется с пугающей точностью на протяжении десятков тысячелетий.
Он поднял на Сереброва безумные, блестящие глаза.
— Десятки тысяч лет, Виктор Леонидович. Эта штука сидит на дне и пульсирует. А мы ее сдвинули. И теперь ритм сбился. Он учащается.
— К чему ты клонишь?
— Атланты! — выпалил Белов. — Не миф! Не легенда! Они существовали! Платон писал о них — девять тысяч лет до его времени. Одиннадцать с половиной тысяч лет назад, Виктор Леонидович! А по моим данным, Колокол может быть старше в разы. Он не сдерживал Атлантиду. Он — причина ее гибели. Или — что страшнее — он существовал до нее.
Он схватил Сереброва за рукав.
— Если мы не вернем Колокол…
— Что?
— Он проснется. Тот, кого запечатали эти… кто бы они ни были. И тогда будет поздно.
Серебров молчал. Секунды растянулись в вечность. Волков видел, как работает лицо олигарха - скептицизм, раздражение, но где-то глубоко, в уголках глаз, что-то еще. Сомнение.
— Лев Николаевич, — сказал Серебров тихо, — вы утверждаете, что этот… артефакт… старше человеческой цивилизации?
— Я утверждаю, что он старше известнойчеловеческой цивилизации, — ответил Белов, не отводя взгляда. — И что мы не имеем права продолжать подъем, не поняв, что мы выпускаем.
Серебров медленно кивнул. Посмотрел на воду. На тросы, уходящие в черную глубину. На палубу, где люди все еще лежали, всхлипывая и бормоча.
— Два часа, — сказал он. — Ровно два часа. Проведите замеры. Успокойте людей. Но через два часа лебедки пойдут. Слышите? Ровно через два часа.
— Этого может не хватить, — начал Белов.
— Вам дали два часа, профессор. — В голосе Сереброва снова зазвучал лед. — Используйте их с умом.
Он развернулся и пошел к надстройке. Охрана - за ним. Белов, семеня, потрусил следом, на ходу разворачивая планшет с какими-то графиками и что-то бормоча про «критическую частоту» и «точку невозврата».
Волков остался у пульта лебедок. Диман, шатаясь, подошел и встал рядом.
— Два часа, — повторил техник. — А потом?
— А потом, — Волков посмотрел на черную воду, где на глубине ждал Колокол, — потом он решит, проснулся он или нет.
— А если да?
Волков не ответил.
Волков нашел Белова в его каюте. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносилось бормотание - быстрое, нервное, с частыми паузами, как будто профессор спорил сам с собой.
— Лев Николаевич, — Волков вошел без стука. — Нужно поговорить.
Каюта напоминала поле боя. Бумаги разбросаны по столу, по койке, на полу. Карты испещрены красными и синими пометками. На экране ноутбука - спектрограммы, графики, какие-то длинные ряды цифр. Посреди этого хаоса стоял Белов - растрепанный, бледный, с лихорадочным блеском в глазах.
— А, капитан! — он повернулся к Волкову, и в его голосе слышалось что-то похожее на облегчение. — Заходите, заходите. Вы вовремя. Я как раз… я хочу вам кое-что показать.
— Швецов ушел в машинное отделение, — сказал Волков, закрывая за собой дверь. — Сказал, что ему нужно проверить генераторы. Но я думаю… он просто хочет побыть один.
— Понимаю, — Белов кивнул, не слушая. — У каждого свой способ справляться со страхом. Наш механик лезет в железки. Я — в архивы. А вы, капитан? Вы что делаете, когда страх приходит?
— Работаю.
— Вот именно! — Белов поднял палец. — Работа. Дело. Действие. Это единственное, что спасает. Поэтому садитесь и слушайте.
Он подошел к столу, сгреб ворох бумаг, открыл ноутбук.
— Я проверил данные. Те самые, о которых говорил Сереброву. И знаете что? Все сходится.
— Что именно?
— Ритм, — Белов развернул экран. — Частота пульсаций Колокола. Она не случайна. Она повторяет… смотрите.
Он вывел на экран три графика, наложенных друг на друга. Верхний - рваная, скачущая линия. Средний - плавная синусоида. Нижний - пунктир, почти прямой.
— Это показания наших датчиков, — Белов ткнул в верхний график. — Это данные палеомагнитного анализа кернов — я их оцифровал, растянул по времени. А это… — он указал на пунктир, — это расчетная кривая. Гипотетическая. Идеальный ритм.
— И?
— Они совпадают, капитан. — Белов посмотрел на Волкова. — С точностью до тысячных. На протяжении десятков тысяч лет. Это не может быть случайностью. Кто-то или что-то задало этот ритм. И поддерживало его все это время.
— Колокол?
— Колокол — только часть. Инструмент. Клавиша. А орган… орган гораздо больше.
Белов замолчал, подошел к полке, снял с нее потрепанную книгу в кожаном переплете. Открыл, пролистал, нашел нужную страницу.
— Вы слышали о «Колоколе Святого Патрика»? — спросил он, не поднимая глаз.
— Нет.
— И о «Колоколе Ямантау»? О «Колоколе из Туюк-Су»? — Волков молчал. Белов вздохнул. — Их мало кто слышал. Они не входят в школьные учебники. Но легенды о них существуют. Тысячи лет. На всех континентах.
Он сел напротив Волкова, положил книгу на колени.
— В Ирландии, в христианских хрониках, есть упоминание о колоколе, который звонил сам собой перед тем, как святые изгоняли демонов. Его называли «Голосом за гранью». Считалось, что слышащие его либо сходят с ума, либо становятся пророками.
— Легенды, — сказал Волков.
— Легенды, основанные на реальных событиях, — парировал Белов. — Монгольские степи, гора Туюк-Су. Там до сих пор говорят о колоколе, который находится под землей. Местные шаманы утверждают, что он запечатывает вход в мир мертвых. И каждые несколько лет - когда ритм учащается - он бьет один раз. Всего один. И в этот день кто-то из старейшин умирает.
— Совпадения.
— А это? — Белов перелистнул страницу. — Китай, провинция Хунань. В одном из даосских монастырей веками хранилась легенда о «Черном колоколе», который спит под водой. Когда он просыпается, реки меняют течение. В XI веке, говорят, он проснулся - и Хуанхэ действительно изменила русло. Тысячи людей погибли. Но никто не связал эти события. Потому что никто не знал о колоколе.
Волков молчал. В историях Белова было что-то знакомое. Тот же холод, что и при взгляде на Колокол. Та же древняя, нечеловеческая логика.
— И что вы предлагаете? — спросил он.
— Понять, — Белов закрыл книгу. — Понять, что мы разбудили. У нас есть два часа.
— Или два часа нет.
Белов посмотрел на часы.
— Два часа, капитан. Я проверял лебедки. Они заблокированы…
Слова профессора прервал звук.
Низкий. Тягучий. Гул.
Он шел не из динамиков. Не из стен. Он шел отовсюду. Из металла переборок, из воздуха, из самого пола под ногами.
— Нет, — прошептал Белов. — Нет, не может быть…
Волков рванул к двери, распахнул ее, выскочил в коридор. Гул усилился. В нем, кажется, снова проступали слова - неразборчивые, чужие, древние.
Он почти бегом добрался до трапа, ведущего на палубу, и замер.
Лебедки работали.
Огромные барабаны вращались. Тросы дрожали, стряхивая воду. Красные лампы на пульте мигали, показывая глубоководный подъем. Рядом с пультом никого не было. Вообще никого.
— Отставить! — заорал Волков, бросаясь к рычагам. — Кто запустил? Кто?
Его никто не слышал. Или не хотел слышать.
Он вцепился в рычаги, потянул на себя. Ничего. Лебедки не реагировали. Они шли - сами.
— Дима! — Волков дернул рацию. — Швецов, мать твою! Ты видишь?
— Вижу… — голос техника был чужим, далеким. — Лебедки… они запущены с мостика. По аварийному протоколу.
— Кем?
— Не знаю. Там нет никого. Вообще никого.
Гул нарастал. Волков поднял голову.
Колокол шел наверх. На этот раз - неудержимо.
ГЛАВА 9. КАРАНТИН.
Лебедки выли. Не гудели - выли, как раненые звери, которых заживо перемалывает мясорубка. Гул нарастал, ввинчивался в череп, заставлял зубы ныть, а виски пульсировать так, будто кто-то пытался просверлить дыру прямо между глаз.
Волков стоял у пульта, вцепившись в рычаги. Металл под ладонями дрожал - не мелкой вибрацией, а крупной, судорожной дрожью, как мышцы загнанной лошади. Рычаги не поддавались. Они были заперты намертво.
— Отключи питание! — заорал он в рацию.
— Не могу! — голос Димана был чужим, искаженным помехами или страхом — Волков не мог разобрать. — Аварийный протокол он заблокирован с мостика!
— С мостика?
— Там никого, командир. Вообще никого. Я проверил по камерам. Пусто. Но индикаторы горят. Кто-то или что-то запустило подъем.
Волков выругался. Рванул к трапу, перепрыгивая через ступени. Коридор второго уровня встретил его красным светом аварийных ламп - густым, маслянистым, как свернутая кровь. И шепотом.
вернись
останься
ты уже здесь
Шепот шел не из динамиков. Не из стен. Из головы. Из самого позвоночника.
Волков зажмурился, тряхнул головой, заставил себя не слушать. Пробежал мимо двери Белова - за ней было тихо, профессор, наверное, уже уткнулся в свои графики. Мимо лазарета - там горел свет, слышались голоса, но не крики, а тихие, больные стоны.
Дверь в каюту Сереброва была закрыта. Волков ударил в нее кулаком, потом еще раз, уже ногой.
— Открывайте! Лебедки вышли из-под контроля! Колокол идет наверх!
Замок щелкнул. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Антонов - бледный, с запекшейся коркой крови в ноздрях, но спокойный. Слишком спокойный. Как человек, который уже видел худшее и знает, что худшее еще впереди.
— Входите, капитан. Виктор Леонидович ждет.
Каюта Сереброва превратилась в командный пункт. На столе - развернутая карта с концентрическими кругами. На экране - данные о глубине, нагрузке, угле натяжения тросов. Цифры скакали так, будто с ними бились в конвульсиях.
Сам олигарх сидел в кресле, вцепившись в подлокотники. Его лицо было серым, под глазами залегли черные тени - за несколько часов он постарел на десять лет. Но глаза остались холодными. В них не было страха. Был расчет.
— Колокол не влезет на палубу, — сказал Волков, глядя ему прямо в глаза. — Вы это знаете. Я вам говорил еще до погружения. Пятнадцать метров в высоту, пять в диаметре. Вес — не сорок тонн, как вы обещали, а все шестьдесят. А может, и все восемьдесят. Он перевернет судно.
Серебров молчал.
— Два часа, капитан, — наконец произнес он. Голос был хриплым, как будто он долго кричал или пил соленую воду. — Я дал вам два часа. Это был мой предел.
— Лебедки запустились сами. Кто-то активировал аварийный подъем с мостика.
— Кто?
— Я не знаю.
— Вы не знаете? — Серебров приподнял бровь. — Вы отвечаете за операцию, капитан. А вы не знаете, кто управляет вашими механизмами.
— Сейчас не до выяснений. Нужно опустить Колокол, пока не поздно.
В этот момент «Вызов» качнуло. Не плавно, как на волне, - резко, с металлическим стоном, от которого зазвенела посуда на столе и заскрежетали переборки. Антонов схватился за столешницу. Сереброва бросило на подлокотник, он едва удержался.
— Что это? — спросил он, и в его голосе наконец-то проскользнуло что-то живое.
Антонов уже был у прибора, отслеживающего крен. Цифры прыгали как бешеные.
— Виктор Леонидович, судно накренилось на двенадцать градусов. Колокол он на глубине сто двадцать метров. Его масса смещает центр тяжести. Если подъем продолжится
— Что?
— Мы перевернемся. Через двадцать минут, если не раньше.
Серебров посмотрел на Волкова. В глазах - холодный расчет и что-то еще. Страх? Нет. Злость на то, что мир не подчиняется его воле.
— Вы можете опустить его?
— Лебедки заблокированы, — повторил Волков. — Но я попробую.
Он выскочил из каюты и бросился к трапу. Гул нарастал - теперь это был не просто звук, а физическое давление, как перед приступом мигрени, когда кажется, что глаза сейчас выпадут из орбит.
Диман уже был на палубе. Стоял у пульта, вцепившись в рычаги так, что побелели костяшки. Его лицо, освещенное красными лампочками и багровым отблеском от воды, было искажено - не страхом даже, а чем-то более древним.
— Не идут, — прохрипел он. — Не идут, командир. Я пробовал все. Аварийный сброс. Прямое отключение питания. Они просто не слушаются.
Волков отодвинул его, сам вцепился в рычаги. Металл под пальцами был горячим - лебедки работали на пределе. Он потянул на себя, потом нажал кнопку аварийного торможения. Тросы дернулись, но не остановились.
— Почему? — спросил он, не веря своим глазам.
— Я же говорю! — Диман почти кричал, и в его голосе Волков услышал то, чего не слышал никогда. Не панику. Отчаяние. — Это он! Колокол! Он сам себя тащит! Не хочет возвращаться!
Диман посмотрел на тросы. Они вибрировали - не от натяжения, а как живые. Как будто по ним, снизу, оттуда, где в черной воде пульсировал древний артефакт, шел не ток - что-то другое. То, от чего кости начинают зудеть, а мозг плавится.
— Тогда надо ломать, — сказал Волков.
— Что? — Диман не понял.
— Лебедки. Если не можем остановить — сломаем.
В этот момент снизу, из глубины, донесся удар.
Не гул. Не вибрация. Удар. Металлический, тяжелый, как будто кто-то огромный и очень старый ударил кувалдой по колоколу. От этого звука заныли зубы, заложило уши, а в груди - там, где сердце - что-то екнуло.
БУМ.
Звук шел через воду, через корпус, через палубу, через подошвы ботинок. Волков почувствовал его позвоночником. И через секунду - снова.
БУМ.
Колокол не просто поднимался. Он звонил. Медленно, тяжело, неумолимо. Било внутри черной громады раскачивалось и ударяло в стенки, и каждый удар отдавался в костях, в зубах, в глазах.
— Вырубай питание! — заорал Волков, перекрывая звон.
Диман рванул к рубильнику. Тот не поддавался.
— Заклинило! — крикнул он, дергая снова и снова. — Блокировка!
Механизм, защищающий лебедки от аварийного отключения, сработал на полную мощность. Кто-то - или что-то - сделал все, чтобы подъем нельзя было остановить.
БУМ.
Волков посмотрел на океан. Вода у борта кипела. Не от температуры - от вибрации. Пузырьки газа поднимались со дна, тысячи, десятки тысяч пузырьков, и в каждом, казалось, отражался багровый свет.
Колокол был уже близко. Волков видел его силуэт под водой - черное пятно, которое росло с каждой секундой.
— Режь кабели! — заорал он. — Питание лебедок! Руби!
Диман заметался по палубе, нашел топор - тот самый, что висел у пожарного щита. Схватил, размахнулся.
БУМ.
Удар топора пришелся по толстому кабелю, идущему к пульту. Изоляция хрустнула, но кабель не перерубился. Диман ударил еще раз. Еще. Медь брызнула искрами, запахло горелой изоляцией. Но лебедки продолжали работать.
БУМ. БУМ.
Звон учащался. Удары била следовали один за другим, и в этом звоне Волкову начало чудиться что-то осмысленное. Не просто звук - послание.
поднимите
меня
я иду к вам
Диман бросил топор, подбежал к лебедке, залез внутрь механизма. Ударил разводным ключом по предохранительному клапану - хлопок, масло брызнуло вверх, окатило его с ног до головы. Ударил еще раз - по гидравлическому распределителю.
БУМ!
Металл заскрежетал. Что-то хрустнуло, и один из тросов обвис. Лебедка взвыла - не так, как раньше, а по-другому. Надрывно, как животное, которому перебили позвоночник. Барабан замедлил вращение, дернулся, замер.
И звон стих.
Не сразу. Последний удар - длинный, тягучий, как стон - прокатился по воде, по палубе, по грудным клеткам людей, замер где-то за горизонтом.
Тишина.
Волков стоял, вцепившись в поручни. Внутри все дрожало. Не от холода - от того, что он только что слышал.
Диман вылез из механизма. Весь в масле, в мелких порезах. Смотрел на Волкова глазами, в которых не было ничего.
— Остановил, — сказал он. — Мы не должны были его трогать. Никогда.
Он бросил ключ на палубу - тот звякнул, прокатился по металлу и замер у леерного ограждения. Развернулся и пошел к трапу, не оглядываясь. Спина прямая, шаги тяжелые. Человек, который только что убил надежду. Или спас жизнь.
Волков остался у пульта. Кровь из разбитых механизмов - чья кровь? масло? - капала на металл, собиралась в маленькие лужицы, отражала красный свет аварийных ламп. Колокол замер на стометровой глубине. Слишком близко. Но уже не смертельно.
«Вызов» медленно выпрямился. Пятнадцать градусов крена. Десять. Пять. Ноль.
В каюту Сереброва Волков вернулся не через десять минут - через пятнадцать. Он не бежал. Он шел медленно, чувствуя, как гудят мышцы, как ноет руки.
Олигарх стоял у иллюминатора, глядя на черную воду. Антонов сидел за столом, закрыв лицо руками. Охрана замерла по углам, как статуи. Никто не проронил ни слова.
— Лебедки сломаны, — сказал Волков. Голос сел, звучал хрипло, чужим. — Подъем невозможен.
Серебров медленно повернулся. Его лицо было спокойным - слишком спокойным для человека, который только что потерял артефакт своей мечты.
— Я видел, — ответил он. — Ваш механик он заплатит за это.
— Он спас судно, — сказал Волков. — И вас. И всех нас.
— У вас есть два часа, капитан, чтобы починить лебедки.
— Нет, — Волков шагнул вперед. — Не починю. Мы не будем его поднимать. Мы даже не можем оставить его на этой глубине.
Серебров замер. Впервые за весь разговор его холодное лицо дрогнуло.
— Объясни.
Волков обернулся к Антонову. Тот все еще стоял у приборов, вцепившись в столешницу. Бледный, с запекшейся кровью в ноздрях, но глаза - живые, считают, анализируют.
— Григорий, — сказал Волков. — Цифры.
Антонов перевел взгляд на Сереброва. Помедлил секунду, потом заговорил - тихо, ровно, как докладывают на совещаниях, когда правда хуже любого прогноза.
— Колокол на глубине сто метров. Его масса, даже с учетом выталкивающей силы воды, — не менее пятидесяти тонн. Судно зависло над ним, как на якоре. Но это не якорь, Виктор Леонидович. Это груз, который тянет нас вниз.
— Осадка увеличилась? — спросил Серебров.
— На метр, — Антонов кивнул. — Дифферент на корму — три градуса. Это не критично, но — он запнулся, подбирая слова, — это расход топлива. Устойчивость. Если мы попробуем двинуться с места, динамические нагрузки на корпус возрастут в разы. Колокол начнет раскачиваться под днищем, как маятник. И тогда
— Что? — голос Сереброва стал тише.
— Он пробьет киль.
В каюте повисла тишина. Даже охрана, застывшая по углам, замерла - не дышала.
— На какой глубине он не будет угрожать судну? — спросил Серебров.
— На дне, — ответил Волков. — Только на дне. А это четыре километра. Наши лебедки не рассчитаны на такую глубину. Тросы - тем более.
— Буксировка? — Серебров перевел взгляд на Антонова. — Можем мы дотащить его до порта?
Антонов покачал головой.
— Нет. Трасса не исследована. Перепады глубин, подводные скалы, течения. Колокол будет зарываться в грунт, рвать тросы, менять центр тяжести судна. Шторм - и мы потеряем и артефакт, и «Вызов».
— Тогда — другое судно Сереброва спросил, и в его голосе впервые прозвучало нетерпение.
— Нужен специализированный плавучий кран, — сказал Антонов. — Грузоподъемностью не менее ста тонн. Ближайший такой - в Мурманске. Четверо суток хода, если погода позволит. — Он помолчал. — А у нас нет четырех суток.
— Почему?
— Люди, — сказал Волков. — Вы видели, что происходит. Голоса. Тени. — Он закатал рукава. — Это не пройдет. Это только начинается. И если мы не вернем Колокол на место - на самое дно, в ту самую яму, откуда его подняли, — мы все здесь умрем. Не утонем. Умрем. Медленно. Страшно.
Серебров смотрел на его руки. На порезы, на масло, на усталость. Молчал. Потом усмехнулся - невесело, с горечью.
— Люди напуганы, капитан. Напуганные люди слышат голоса, видят тени, придумывают болезни. Массовый психоз. Доктор Зайцева подтвердит.
— А если нет? — спросил Волков.
— Если нет — значит, они симулируют. Чтобы не работать. Чтобы списать стресс. Люди - стадные животные, капитан. Зараженные чужим страхом.
— А Белов? — Волков прищурился. — Белов не симулирует. Он стар, у него сердце. Он не притворяется.
Серебров помолчал. Посмотрел в сторону, на иллюминатор.
— У каждого своя работа, капитан. Белов - ученый. Его работа - бояться. На то он и ученый. — Он повернулся к Волкову. — Вы предлагаете бросить артефакт. Бросить все. Деньги. Экспедицию. Ваш гонорар. — Его голос стал тише. — Вашу сестру.
Волков выдержал его взгляд.
— Я предлагаю нам выжить. А потом, если сможем, вернуться сюда с нормальным оборудованием, нормальными людьми и нормальной защитой. Или не возвращаться. И молиться, чтобы то, что мы разбудили, заснуло снова.
Серебров отвернулся к иллюминатору. За стеклом - черная вода. Где-то там, внизу, на стометровой глубине, висел Колокол. Пусть и не угрожал судну напрямую, но его масса все равно давила на корпус — не физически, а иначе. Как предчувствие.
