Ржавый гимн

— Я видел, — ответил он. — Ваш механик он заплатит за это.

— Он спас судно, — сказал Волков. — И вас. И всех нас.

— У вас есть два часа, капитан, чтобы починить лебедки.

— Нет, — Волков шагнул вперед. — Не починю. Мы не будем его поднимать. Мы даже не можем оставить его на этой глубине.

Серебров замер. Впервые за весь разговор его холодное лицо дрогнуло.

— Объясни.

Волков обернулся к Антонову. Тот все еще стоял у приборов, вцепившись в столешницу. Бледный, с запекшейся кровью в ноздрях, но глаза - живые, считают, анализируют.

— Григорий, — сказал Волков. — Цифры.

Антонов перевел взгляд на Сереброва. Помедлил секунду, потом заговорил - тихо, ровно, как докладывают на совещаниях, когда правда хуже любого прогноза.

— Колокол на глубине сто метров. Его масса, даже с учетом выталкивающей силы воды, — не менее пятидесяти тонн. Судно зависло над ним, как на якоре. Но это не якорь, Виктор Леонидович. Это груз, который тянет нас вниз.

— Осадка увеличилась? — спросил Серебров.

— На метр, — Антонов кивнул. — Дифферент на корму — три градуса. Это не критично, но — он запнулся, подбирая слова, — это расход топлива. Устойчивость. Если мы попробуем двинуться с места, динамические нагрузки на корпус возрастут в разы. Колокол начнет раскачиваться под днищем, как маятник. И тогда

— Что? — голос Сереброва стал тише.

— Он пробьет киль.

В каюте повисла тишина. Даже охрана, застывшая по углам, замерла - не дышала.

— На какой глубине он не будет угрожать судну? — спросил Серебров.

— На дне, — ответил Волков. — Только на дне. А это четыре километра. Наши лебедки не рассчитаны на такую глубину. Тросы - тем более.

— Буксировка? — Серебров перевел взгляд на Антонова. — Можем мы дотащить его до порта?

Антонов покачал головой.

— Нет. Трасса не исследована. Перепады глубин, подводные скалы, течения. Колокол будет зарываться в грунт, рвать тросы, менять центр тяжести судна. Шторм - и мы потеряем и артефакт, и «Вызов».

— Тогда — другое судно Сереброва спросил, и в его голосе впервые прозвучало нетерпение.

— Нужен специализированный плавучий кран, — сказал Антонов. — Грузоподъемностью не менее ста тонн. Ближайший такой - в Мурманске. Четверо суток хода, если погода позволит. — Он помолчал. — А у нас нет четырех суток.

— Почему?

— Люди, — сказал Волков. — Вы видели, что происходит. Голоса. Тени. — Он закатал рукава. — Это не пройдет. Это только начинается. И если мы не вернем Колокол на место - на самое дно, в ту самую яму, откуда его подняли, — мы все здесь умрем. Не утонем. Умрем. Медленно. Страшно.

Серебров смотрел на его руки. На порезы, на масло, на усталость. Молчал. Потом усмехнулся - невесело, с горечью.

— Люди напуганы, капитан. Напуганные люди слышат голоса, видят тени, придумывают болезни. Массовый психоз. Доктор Зайцева подтвердит.

— А если нет? — спросил Волков.

— Если нет — значит, они симулируют. Чтобы не работать. Чтобы списать стресс. Люди - стадные животные, капитан. Зараженные чужим страхом.

— А Белов? — Волков прищурился. — Белов не симулирует. Он стар, у него сердце. Он не притворяется.

Серебров помолчал. Посмотрел в сторону, на иллюминатор.

— У каждого своя работа, капитан. Белов - ученый. Его работа - бояться. На то он и ученый. — Он повернулся к Волкову. — Вы предлагаете бросить артефакт. Бросить все. Деньги. Экспедицию. Ваш гонорар. — Его голос стал тише. — Вашу сестру.

Волков выдержал его взгляд.

— Я предлагаю нам выжить. А потом, если сможем, вернуться сюда с нормальным оборудованием, нормальными людьми и нормальной защитой. Или не возвращаться. И молиться, чтобы то, что мы разбудили, заснуло снова.

Серебров отвернулся к иллюминатору. За стеклом - черная вода. Где-то там, внизу, на стометровой глубине, висел Колокол. Пусть и не угрожал судну напрямую, но его масса все равно давила на корпус — не физически, а иначе. Как предчувствие.

— Мне нужно подумать, — сказал он тихо. — Идите. Оба.

Антонов и Волков переглянулись. Вышли.

В коридоре, за закрывшейся дверью каюты, Волков прислонился к переборке, закрыл глаза. Шепот вернулся — сразу, как только он остался один.

вернись

останься

ты уже не уйдешь

— Он не остановится, — сказал Антонов. — Серебров. Он не бросит артефакт. Это его жизнь.

— Тогда мы все умрем, — ответил Волков, не открывая глаз.

Он пошел к трапу. Надо было найти Белова. Надо было понять, что происходит с людьми. И надо было придумать, как уговорить Сереброва отпустить Колокол, пока не поздно.

Он не знал, что поздно уже было.

Рука чесалась. Волков машинально потер запястье, взглянул мельком - и не придал значения. Маленькое коричневатое пятнышко, чуть больше родинки. Натер, наверное, гидрокостюмом. Или укусил кто-то.

Он спустился по трапу, не замечая, как под пальцами, сквозь тонкую перчатку, чешется кожа. Не замечая, как пятнышко пульсирует - слабо, едва заметно, в ритм сердцу.

Или — чему-то другому.

Каюта, которую Волков делил с Беловым, превратилась в склад безумия.

Профессор занял все - стол, койку, пол, даже маленькую полку над раковиной. Распечатки графиков висели на стенах, приклеенные скотчем. Карты испещрены стрелками и датами. На койке - раскрытые книги в кожаных переплетах: «Мифы народов мира», «Атлантида: за и против», какой-то дореволюционный справочник по нечистой силе.

— Капитан! — Белов поднял голову от ноутбука. Его лицо было еще более изможденным, чем утром. Под глазами - черные круги. Губы потрескались. — Вы должны это видеть.

— Что?

— Спектрограмма последних десяти часов. Смотрите!

Он развернул экран. Волков увидел график - нарастающую волну с острыми пиками.

— Частота выросла в три раза, — Белов ткнул пальцем в экран. — Это не случайно. Колокол не просто пульсирует — он посылает сигналы. Структурированные. Осмысленные.

— Вы хотите сказать, что он с нами говорит?

— Не с нами. В себя. Он настраивается. Готовится. К чему-то, что скоро произойдет.

Волков молчал. Его рука чесалась - там, где вчера ничего не было. Он потер запястье, потом посмотрел на него мельком.

Пятно.

Маленькое, темное, на изгибе руки. Не синяк — цвет другой. Коричневатый, ржавый.

— А вы? — спросил он Белова. — У вас есть такие?

Профессор замер, потом медленно закатал рукав. На предплечье, чуть выше кисти, расползалось точно такое же пятно, больше, чем у Волкова. Кожа вокруг него выглядела сухой, потрескавшейся.

— Когда появилось? — спросил Волков.

— Утром. Я не заметил. А потом стало чесаться.

— Что вы об этом думаете?

— Не знаю. — Белов опустил рукав. — Но боюсь, что это только начало.

Волков вышел в коридор. Шепот усилился - теперь он шел не из стен, а из головы. Собственной головы.

вернись

останься

ты уже здесь

Он потер руку и направился к лазарету.

Анна Зайцева работала не покладая рук. Трое раненых - двое с палубы, один из охраны - лежали на койках, стонали, бредили. Она закончила перевязку и заполняла карты.

— Доктор.

— Капитан. — Анна подняла голову. — Вы в порядке?

— Что вы имеете в виду?

— У вас лицо бледное.

Волков подошел к столу, протянул руку, закатал рукав.

— Посмотрите.

Анна склонилась. Ее пальцы - профессионально уверенные - коснулись его запястья.

— Когда появилось?

— Не знаю. Сегодня. Или вчера. Я не следил.

Она достала лупу, осмотрела пятно, потом отодвинулась.

— Кожа грубая, ороговевшая. Цвет — атипичный. Похоже на кератоз, но я не уверена. Может быть аллергическая реакция, но на что? Вы контактировали с чем-то необычным?

— С колоколом.

Анна посмотрела на него. В ее глазах - усталость и тревога.

— Капитан, я не знаю, что это. У троих из команды такие же пятна. У Белова — большое, на предплечье. Может быть, это заражение? Или токсическое воздействие?

— Вы списываете на медицинские причины?

— Я ищу медицинские причины. Потому что если их нет — она замолчала, подбирая слова, — то у меня нет лечения.

Волков сел на табурет.

— Вы слышите голоса?

— Да, — Анна не отвела взгляда. — Шепот. Тени по углам. Но я списываю это на стресс и недосып.

— А если это не стресс?

— Тогда, капитан, у нас большие проблемы.

Повисла тишина. Волков потер переносицу, потом спросил:

— Доктор, откуда здесь столько людей? Мне доложили, что команда - только мы. А их десятки.

Анна усмехнулась - устало, безрадостно.

— Вам доложили о вашей команде, капитан. Те, кто подчиняется вам. Швецов, Белов, я, Орлов Это правда. Остальные - экипаж судна. Матросы, техники, повара, медики. Они подчиняются капитану «Вызова», а не вам. — Она вздохнула. — Простите, но это не ваше дело. Ваше дело - артефакт. А мое - люди. Плохо, что они пересеклись.

Волков кивнул, встал.

— Спасибо, доктор.

— Капитан. — Анна остановила его. — Следите за пятном. Если оно растет сразу ко мне.

Волков вышел от Анны. Голова гудела. Не от голосов - от мыслей.

«Симулируют. Массовый психоз. Стадные животные».

Слова Сереброва застряли в голове, как заноза. Может, он прав. Может, все это — страх, усталость, изоляция. Люди слышат то, что хотят услышать. Видят то, чего боятся.

А пятно на руке? Тоже страх?

Он потер запястье. Оно чесалось - не сильно, но настойчиво. Волков посмотрел: маленькое коричневатое пятнышко, чуть больше родинки. Ничего страшного. Пройдет.

Волков нашел Димана в машинном отделении.

Не у генераторов, не у пульта управления - в самом дальнем углу, за штабелем ящиков с инструментами, там, куда почти не проникал красный свет аварийных ламп. Сидел на полу, привалившись спиной к холодной переборке, и смотрел в телефон.

— Швецов, — позвал Волков.

Диман не поднял головы. Его пальцы - перепачканные маслом, с обломанными ногтями - медленно листали экран. Фотографии сменяли одна другую: девушка, смеющаяся в камеру; девушка с чашкой кофе; девушка, заснувшая на диване, укрытая пледом.

— Дима, — Волков подошел ближе, опустился на корточки. — Ты как?

— Она придет, — сказал Швецов. Голос - чужой, ровный, без интонаций. — Она должна прийти. Билеты уже куплены.

— Кто?

— Вика. Невеста моя. — Диман поднял глаза, и Волков увидел то, чего никогда не видел в этом парне. Не страх. Не панику. Пустоту. — Я ей сказал: «Жди. Через неделю вернусь. С деньгами. Свадьбу сыграем». А сам не вернусь. Я понял уже. Не вернусь.

— Отставить, — голос Волкова стал жестче. Не громче - жестче. — Соберись. Ты на службе, боец. Твоя задача - не раскисать, а работать. Мы еще не на дне. Понял?

Диман посмотрел на него. В глазах - бездна.

— А где мы, командир?

— На плаву. И будем на плаву, пока я говорю. — Волков выдержал его взгляд. — Ты меня слышишь, Швецов? Мы выйдем из этого. Вместе. С твоей свадьбой. С деньгами. Все будет. Но для этого ты должен держать себя в руках. Ясно?

— Ясно, — ответил Диман. По-уставному. Автоматически. Но в глазах - пустота не ушла.

Волков помолчал. Потом спросил тихо, почти шепотом - как спрашивают о чем-то постыдном, о чем не принято говорить вслух:

— Дима ты слышишь что-нибудь? Ну странное?

Диман поднял на него глаза. Долго смотрел. Потом кивнул —-один раз, медленно.

— А ты? — спросил он так же тихо.

Волков не ответил сразу. Потеребил край рукава, сжал, разжал пальцы.

— Может быть, — сказал он осторожно. — Не уверен. Иногда кажется Или это ветер. Или трубы. Не пойму.

— Я тоже сначала не понимал, — сказал Диман. — Думал, уши заложило. Или давление. А потом — он замолчал, подбирая слова. — Потом понял, что это не звук. Это внутри. Как будто кто-то стоит рядом и говорит. Не в ухо - в голову.

— И что он говорит?

— Слова. Отдельные. Не разобрать. — Диман поморщился, потер висок. — «Вернись». Или «останься». Не пойму. А ты? Тоже слышишь?

Волков выдержал его взгляд.

— Иногда, — сказал он. — Кажется. Но я не уверен. Может, это просто нервы.

— А если нет? — спросил Диман.

Волков не ответил.

Швецов сидел на корточках, привалившись спиной к холодной переборке. Телефон валялся на полу - экраном вниз, но оттуда все равно доносился тихий, надрывный смех. Вика на записи - смеялась, звонко, счастливо, не зная, что ее голос звучит в аду.

Диман не поднимал головы.

— Я ударил его, — сказал он. Голос — не живой, не мертвый. Так говорят в бреду, когда уже не важно, слушают тебя или нет.

— Кого? — Волков опустился рядом.

— Колокол. Когда лебедки ломал. — Швецов поднял руки. Волков увидел их — ладони в темных, глубоких полосах, будто кто-то провел по коже раскаленной проволокой. Коричневатые, сухие, с мелкими трещинами, из которых не сочилась кровь — что-то другое. Вязкое. Темное.

— Ты чем его ударил? — спросил Волков, хотя боялся ответа.

— Тросом, — Диман криво усмехнулся. — Стопорным. Запасным. Обмотал вокруг лебедки, чтобы барабан заклинило. А потом оно пошло.

— Что пошло?

— Вибрация. Через трос. В руки. В кости. В голову. — Он поднял глаза — пустые, мутные, с красными прожилками. — Я дернул. Сильнее, чем надо. Хотел хотел, чтобы он почувствовал. Боль. Хотя бы каплю. Как мы.

Волков молчал. Диман опустил руки, сжал кулаки. Трещины на ладонях натянулись, стали глубже.

— Не почувствовал, — прошептал он. — А я — да. Теперь вот руки болят. Всегда. Каждый раз, когда он говорит.

— Он говорит сейчас?

Диман кивнул. Один раз. Медленно, словно голова стала слишком тяжелой.

— Не переставая.

Волков посмотрел на его ладони. Полосы пульсировали - не в такт сердцу, а медленнее. Как будто под кожей что-то жило своей жизнью. Дышало. Росло.

— Когда появилось? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Не помню, — Диман отдернул руки, спрятал за спину. Как ребенок, который боится, что у него отнимут что-то важное. — Час. Два назад. Не помню.

Он потянулся за телефоном, лежащим на полу. Пальцы дрожали - не мелко, крупно, как в лихорадке. Экран загорелся. Волков успел увидеть: девушка в свадебном платье. Снимок в примерочной - она кружилась, платье разлеталось колоколом, лицо сияло.

— Она ждет, — прошептал Диман, поглаживая стекло кончиком пальца — того самого, с ржавой полосой. — Билеты купила. Говорит, свадьбу не отменять. Говорит, через неделю вернешься. А я

Он не договорил. Глотнул воздух - жадно, с присвистом, как человек, который забывал дышать.

— Ты был на «Курске», командир, — сказал он вдруг. — Не на лодке — в спасательной. Видел тех, кто не вернулся. Фотки их. Жен. Матерей.

— Был.

— Тебе не страшно было? Когда понял, что они там, внизу, а ты — здесь? И ничего не можешь?

Волков молчал. Секунду. Две. Тишину заполнял шепот - из углов, из стен, из переборок.

— Страшно, — сказал он. — Было страшно. И больно. И мерзко. До рвоты. Потому что я выжил. А они — нет.

— И как ты с этим — Диман запнулся, подбирая слово, — справился?

Волков посмотрел ему прямо в глаза.

— Никак. Ты не справляешься с таким. Ты просто живешь дальше. Потому что у тебя нет выбора.

Диман кивнул. Медленно. Потом спросил - тихо, почти беззвучно:

— А у меня есть выбор?

— Какой? — Волков уже знал, что услышит. Но спросил.

— Слышать — или слушать. — Диман поднял голову, и Волков увидел его глаза — мутные, красные, но в них, на самом дне, еще теплилось что-то человеческое. — Он сказал Колокол. Что я должен выбрать. Ее или его. Вику или это.

— И что ты выбрал?

Диман посмотрел на телефон. На девушку, которая кружилась в свадебном платье. Потом перевел взгляд на свои руки - на ржавые полосы, которые уже не скрыть.

— Не знаю, — прошептал он. — Пока не знаю.

Волков встал. Колени хрустнули - он замер,