Связанные шарфом

— Нет! Не пойдём! — воскликнула я, крепче вцепившись в плечи друзей.

— Я сам всё расскажу, — пообещал Кирилл, помогая мне подняться по лестнице. — Знать бы ещё, что именно случилось.

— Я... я не знаю, — прошептала я, и горячие слёзы обожгли замёрзшие щёки.

Осознание, неожиданное, резкое, больное, ударило, как кувалдой. Всё это время я не плакала, злилась, потому что считала, что все бросили Лёшу, но это было не так. Никто его не бросал. Просто ничего уже нельзя было сделать. И сейчас, заходя в подъезд, я начала осознавать эту истину.

— Я знаю, — сказала Алина, побледнев ещё сильнее. Похоже, её тоже мучила тошнота. — Я всё видела.

Мы стояли возле квартиры. Она была заперта. Кирилл постучал, крепче сжав мою руку.

За дверью слышались голоса — не радостные, но явно не связанные с тем, что произошло. Нас впустила Саша, одетая в серое пальто. В руках она держала ручку чёртова чемодана. Её взгляд сначала поймал Кирилла, затем медленно переместился на меня. Некоторое время девушка молча смотрела. Нас было трое... не четверо. И до неё дошло.

— Я опоздала, — прошептала сестра Лёши.

Саша всё поняла без слов. Девушка опустилась на пол, скатившись по стенке. Но никто не посмотрел в её сторону. Все слишком привыкли к её переменчивому настроению и неадекватности.

Но то, что ждало нас дальше, казалось ещё ужаснее, чем увиденное мной возле ивы. Мама Саши выскочила в подъезд, видимо, желая сказать что-то нелицеприятное своей дочери, но замерла, увидев нас.

— Что? Что с вами случилось? — в ужасе спросила она, заглядывая нам за спины.

— Я отведу Аврору в комнату и всё объясню, — строго произнёс Кирилл, стараясь держать ситуацию под контролем.

— А где Лёша? И где вас носило?! Мы все переживали!

Меня затрясло. Друг крепче схватил меня, приблизил к себе и шепнул:

— Держи себя в руках. Дай мне самому всё решить.

Нельзя было назвать Кирилла спокойным, но в сравнении со мной или Алиной он держался, понимал, что делать, принимал решения. Я удивлялась его стойкости. Не знаю, где бы мы были, если бы не хладнокровие друга. Так бы и ждали скорую помощь в морозной ночи, лишь укрепляя в памяти ужасные картины случившегося. И сейчас, после всего, я была безумно благодарна Кириллу за то, что удержал, не пустил к иве, увёл от неё.

Вопросы посыпались градом, но не от моих родителей — от Лёшиных. Я почти ничего не слышала, лишь почувствовала, как заботливые руки мамы перехватили меня из объятий друзей. Она и папа увели меня в свою комнату, помогли снять испачканную куртку, усадили на кровать, пока Алина и Кирилл подвергались жёсткому допросу.

— Милая, объясни, что случилось? Никто ничего не скажет тебе, обещаю, — коснувшись коленки, тихонько спросила мама. — Тебя кто-то обидел?

Сказать хотелось, но я не могла. Слова комом застряли в горле, душили, терзали. Наверное, я ещё не была готова говорить об этом. Перед глазами всё ещё плавали зайчики от ярких фар.

Никого не спрашивая, Алина прокралась в комнату, как кошка. Села рядом, крепко схватив меня за руку. На подруге уже не было уличной одежды. Её поведение ещё больше озадачило моих родителей. Казалось, Лина готова была защищать меня, но этого не требовалось.

Раздался крик из коридора, от которого все мои внутренности покрылись льдом. Отвратительное дежавю нахлынуло, как ледяной дождь в летнюю жару. Точно так же мы утром: я, родители и Алина сидели и слушали ругань соседей после возвращения Саши. Правда, сейчас никто не встал, чтобы включить музыку, заглушить то, чего не хотелось слышать.

Из бессмысленных наборов слов, обвинений в нашу сторону прозвучала истина, которую пока никто не осмелился озвучить вслух: «Лёша погиб». И ничто не могло это исправить: ни попытки друга оттащить машину, ни моё стремление подбежать к иве, ни обвинения в сторону Кирилла, которому по какому-то року судьбы пришлось отдуваться за нас всех.

Отец сорвался, едва услышал звук приближающихся шагов, чтобы никого не пустить в мою комнату. Я смотрела в зелёные глаза матери, боясь увидеть в них осуждение, которое уже прозвучало от нашей соседки. Но его не последовало. Она лишь крепче обняла меня, закончив расспрос.

Не сразу, но всё стихло. К нам в комнату так никто и не пробрался. Мама убедила меня смыть кровь из раны на лбу, которую я получила, когда упала. Потом она принесла нам с Алиной чай, приятно пахнущий горными травами.

Как я уже писала, у моей мамы было своё видение о лечении душевных травм. И в этот раз её забота помогла хоть ненадолго загасить в глазах зайчики от фар и заглушить гудок машины, звенящий в голове.

Алина никуда не ушла, оставшись в моей кровати. Она так и была в джинсах и джемпере. Я погасила свет и легла к ней, не раздевшись.

Мы не разговаривали, утонув каждая в своих мыслях. Просто держались за руки так, будто они срослись, рассматривая серый потолок в тёмной комнате, пока не наступили тревожные сны.

Глава VI

В другой реальности

Не было ничего слаще, чем первый вздох: глубокий, ледяной, как стакан воды в знойное летнее утро. Воздух пах морозной свежестью, влагой и цветами. В груди билось сердце: настоящее, живое. Боли не было, а воспоминания о случившемся погасли, как кошмар после пробуждения.

Я с удовольствием открыл глаза, увидев плетёные ветви ивы. Они, словно цепкие руки, тянулись ко мне.

— Не до-дож-ждёшься! — проговорил я дереву, желавшему меня обнять.

Язык как-то противно заплетался, а небо кружилось, будто я смотрел на водоворот сверкающих частиц. Но разве это важно? Я был жив! Вот что действительно имело значение! Я лежал на удобном мягком сугробе, укрытый покрывалом снега.

Чтобы убедиться в своей целостности окончательно, вскочил, осмотрел себя: руки, ноги, грудь — всё целое, невредимое. Только вот что-то горячее ударило в щёки, желудок скрутило, а ноги подкосились. Удержаться не смог — упал. Но ведь я буквально только что пережил собственную смерть. Хорошо, что вообще мог стоять на ногах.

Подождал, пока приступ сильного головокружения спадёт, встал, сделал первый шаг. Победа! Сумел устоять на ногах. Что-то противно хрустнуло под ногой, воткнувшись в подошву тяжёлого ботинка.

Поднял ногу, чтобы посмотреть. Очередной приступ головокружения застал меня врасплох, и я снова грохнулся на лёд. Голые ладони, горячие, живые, погрузились в ворох снега.

Выругавшись, я поднялся, посмотрел под ноги и понял, как мне повезло, что не проткнул себе ладонь. Битое стекло, как пайетки, блестело в ночи. Покрытые тонким слоем снега, осколки тянулись до самых корней ивы. Словно упавшие звёзды, прямо на моих глазах зажглись маленькие красные свечи, осветив траурный венок. Его сторожил отряд мягких игрушек: зайцы, медведи, мышата, под ногами которых аккуратной горкой лежали красные гвоздики.

«Вот