Королева Лёд

Калеб помедлил. Потом сунул руку за пазуху и вытащил амулет.

Камень лёг на стол между ними, и в полумраке подвала красноватые прожилки в нём слабо засветились. Мила долго смотрела на него, не прикасаясь. Потом взяла — осторожно, двумя пальцами, как берут змею.

— Где взял?

— У беженцев. Старик один продал за краюху хлеба. А потом помер.

— Старик или старуха?

Калеб задумался.

— Старик вроде бы. Хотя... не помню точно. Может, и старуха. Какая разница?

— Никакой, — Мила вздохнула. — Только в том, что это мог быть кто угодно. Или что угодно. — Она поднесла камень к свече, всмотрелась. — Это осколок, Калеб. Осколок того, что было разбито очень, очень давно. Ещё до людей. До Империи. До всего, что мы знаем.

— Чего — «того»?

— Сердце. — Мила опустила камень на стол. — Сердце Королевы Лёд. Или той, кем она была до того, как стала Королевой Ледышкой. Я точно не знаю — в книгах пишут по-разному. Но все сходятся в одном: когда-то давно, ещё до прихода Малакора в этот мир, был бой. Страшный бой. И в этом бою что-то разбилось. Не просто оружие — сама суть. И осколки разлетелись по всему миру. Некоторые нашли, спрятали, запечатали. Некоторые потерялись. Некоторые — вот как этот — просто лежали и ждали.

— Ждали чего?

— Ждали, когда проснётся Она. — Мила посмотрела на Калеба тяжело. — Ты знаешь, кто проснулся на севере. Ты слышал. Ты чуял запах.

Калеб вспомнил: запах озона и гнили, который он почувствовал в первый день. Сейчас он уже не казался странным — он просто был, как часть воздуха, и Калеб успел к нему привыкнуть. От этой мысли ему стало не по себе.

— Королева Лёд, — сказал он.

— Да. Падший архонт. Слуга Хаоса, одного из тех, кого мы не называем по имени. — Мила откинулась на спинку стула. — Когда Её запечатали, осколки Её сути заснули тоже. Но теперь Она проснулась. И осколки просыпаются вместе с Ней.

— Что это значит для меня? — спросил Калеб, хотя внутри уже знал ответ.

Мила помолчала, глядя на камень. Потом сказала тихо, почти без интонации:

— Это значит, что ты умрёшь. Не сразу. Не быстро. Но осколок вытягивает тепло. Он питается тобой — капля за каплей, день за днём. Сначала ты будешь мёрзнуть, когда другие не чувствуют холода. Потом начнёшь видеть сны — холодные, белые, пустые. Потом перестанешь замечать людей. А когда осколок насытится — заснёшь с улыбкой. Как тот стражник у колодца.

Калеб сжал кулак. Амулет под рубахой, казалось, услышал — и пульс его участился.

— Ты говорила, он признал меня. Зачем ему меня убивать?

— Он не хочет тебя убивать. — Мила подняла тяжёлый взгляд. — Он хочет к Ней. А ты — просто лошадь. Хорошая лошадь везёт седока, плохая — падает по дороге. Когда ты перестанешь быть нужен, он найдёт другого. Или выпьет тебя до дна.

— И что мне делать? Выбросить?

— Выброси.

Он потянулся к камню. Рука зависла над столом — и не опустилась. Не потому, что боялась. Потому что между пальцами и амулетом вдруг возник холод. Не снаружи — внутри. Словно кто-то сжал его сердце ледяными щипцами и шепнул: «Не смей».

Калеб отдёрнул руку, и холод отпустил.

— Видишь? — Мила кивнула без торжества. — Он не отпустит. Ты можешь идти на юг, можешь закопать его в лесу — но он будет звать. Каждую ночь. Каждый час. Ты начнёшь сходить с ума. А потом — замёрзнешь в своей постели, и никто не поймёт, почему у тебя на лице такая счастливая улыбка.

Калеб молчал. Внутри него боролись две правды. Одна, старая, торгашеская: беги на юг, спасай шкуру, деньги — наживёшь новые. Другая, новая, холодная и ясная как лёд: бежать некуда. Осколок ведёт только туда.

— Значит, единственный способ не сдохнуть — идти к Ней? — спросил он. Голос звучал хрипло.

— Не единственный. — Мила взяла камень, положила ему на ладонь. Тот сразу потеплел, будто вернулся домой. — Можно найти того, кто снимет связь. Я знаю одно место. На севере, в старом святилище за Каменным Поясом. Там, где Её впервые запечатали. Там ещё осталось что-то, что может разрезать эту нить.

— Почему ты раньше не сказала?

— Потому что ещё вчера это был просто камень. А теперь — твоя жизнь. — Она посмотрела ему в глаза. — Я не враг тебе, Калеб. Я просто не верю в чудеса. Чтобы выжить, тебе нужно туда дойти.

Он сжал амулет в кулаке. Впервые за всё время тот не жёг — он словно ждал, слушал.

— Ты говорила, завтра придут люди. Женщина с кожей как опал, казак и пан. Они идут туда же?

— Они ищут проводника. Им нужно пройти через перевалы, которые никто из местных не знает. А ты знаешь. Ты же водил караваны на север, пока не осел в порту.

Калеб поморщился. Десять лет он не вспоминал ту жизнь. Молодой, злой, без гроша за душой — он таскал контрабанду через Каменный Пояс, пока в одной из вылазок не застрял в Мореграде. И застрял надолго.

— Допустим, я проведу их. А потом?

— А потом они помогут тебе дойти до святилища. Или ты поможешь им. Какая разница, если путь один? — Мила усмехнулась. — Ты же торгаш, Калеб. Договорись с ними. Обменяй услугу на услугу.

Она встала, подошла к печи, подбросила дров.

— Но это завтра. Сейчас — спи. Завтра утром ты должен быть готов смотреть в глаза тем, кто не боится мёртвых с улыбкой. И не моргать.

Калеб опустил голову. Амулет на груди пульсировал ровно, и в этой пульсации он вдруг различил нечто похожее на отсчёт.

Время пошло.

В подвале стало тихо. Только печь потрескивала, да где-то капала вода.

Калеб смотрел на амулет и думал. Думал о Гуннаре, который лежит сейчас мёртвый на пепелище. О складе, которого больше нет. О купце из Нэкросса, который, наверное, уже сбежал из города. О совете, который списал всех мелких. О чиновнике, который сказал: «Беги, пока бегается». О стражнике с блаженной улыбкой и инеем в глазах.

Бежать. Вот что все говорили. Беги на юг, пока дороги не замело. Пока ледяные твари не добрались. Пока не стало хуже.

Но бежать было некуда. И незачем.

— Мила, — сказал он.

— Что?

— Ты говорила про товар. Про бомбы.

— Говорила. — Она поставила склянку на стол. — А что?

— Они ещё у тебя?

Мила долго смотрела на него. Потом усмехнулась — не весело, скорее понимающе.

— У меня, Калеб, есть много такого, о чём ты не знаешь. — Она подошла к сундуку в углу, откинула крышку. — Бомбы, огненные шары, дымовые завесы. Я не просто знахарка. Я, скажем так, человек, который готовится к худшему. И худшее, похоже, наступило.

Она вытащила небольшой глиняный шар, обмотанный промасленной бечёвкой. Поставила на стол.

— Одна такая разносит каменную стену. Две — небольшую крепость. Три — я бы не советовала зажигать вблизи от себя.

Калеб смотрел на шар. На его поверхности были выцарапаны какие-то знаки — не руны, а что-то другое, алхимическое.

— Сколько у тебя их?

— Хватит. — Мила захлопнула сундук. — Но они не продаются, Калеб. Они даются только тем, кто идёт на север. Навстречу Ей.

— Значит, мне, — сказал Калеб и взял шар.

Амулет на груди потеплел — будто соглашаясь.

Ночью Калеб не спал.

Он сидел в подвале у Милы, смотрел на огонь и думал. Юрек спал в углу, завернувшись в старый плащ. Мила возилась со своими склянками — она всегда возилась по ночам, говорила, что лучшие настои варятся при луне.

Калеб думал о том, что всё его имущество теперь помещается в заплечном мешке. Три бомбы, что дала Мила. Кружка, ложка, огниво. Мешочек с монетами — всё, что осталось от десяти лет торговли. Нож, который он никогда не метал. И амулет на шее — единственное, что теперь имело значение.

Завтра, сказала Мила, в город придут люди. Те, с кем он пойдёт на север. Она знала это — не из книг, а из своих знахарских штучек, в которые Калеб не верил, но которым доверял. Она сказала: «Будут трое. Женщина с кожей как опал. Казак с пустыми глазами. И молодой пан в дорогом плаще. Они ищут проводника. Им нужен ты».

Калеб спросил, откуда она знает. Мила улыбнулась и ничего не ответила.

Теперь он сидел и ждал.

Завтра всё изменится. Завтра он перестанет быть просто Калебом Роше, контрабандистом и мелкой портовой крысой. Завтра он станет тем, кто идёт на север. Навстречу той, что убивает с улыбкой. Навстречу холоду и тьме.

Он сжал амулет в кулаке.

— Ну что, — прошептал он камню. — Ты вёл меня сюда. Веди дальше.

Камень пульсировал теплом. И Калебу показалось, что в этой пульсации он слышит ответ.

Глава 7. Сделка в Ржаном якоре

Таверна встретила их запахом кислого пива, мокрой шерсти и жареного лука — запахом, который Калеб знал лучше, чем запах собственного тела. «Ржаной якорь» гудел, как улей, набитый злыми пчёлами. После пожара, после новостей о мёртвом стражнике, после всего, что случилось за последние дни, народ пил. Пил много, пил жадно, пил так, будто завтра не наступит — или наступит, но такое, что лучше не просыпаться трезвым.