Королева Лёд

— Что слышно с севера? — спросил он, поднимаясь.

Агафон Ильич пожал плечами:

— А что с севера? Холодно. Снег. Белокаменский тракт, говорят, встал. Обозы не ходют. Люди мёрзнут. — Он помолчал, потом добавил тише: — Сказки всякие травят. Про ледяных тварей. Про мёртвых, которые улыбаются. Чушь, конечно, но народ тёмный, верит.

Калеб кивнул и вышел, не прощаясь.

На улице, прямо у крыльца, его ждал Гуннар.

— Ну что?

— Взял, — Калеб сплюнул. — Сказал молиться, чтоб солнце вышло. И что цены поднимутся.

— Поднимутся?

— На всё, Гуннар. На еду, на дрова, на меха. На жизнь.

Они пошли обратно, к порту. Холод кусал лицо, ветер задувал под одежду. Калеб запахнулся плотнее и вдруг поймал себя на мысли, что впервые в жизни не знает, что будет завтра.

А запах — тот странный запах, озонный и гнилостный — всё ещё висел в воздухе, напоминая о себе при каждом вдохе.

Глава 3. Беженцы

Калеб не пошёл к воротам сразу. Сначала он забежал на склад, проверил, как там Юрек. Парень сидел на мешке с крупой, пересчитывал что-то на пальцах и шевелил губами — цифры давались ему с трудом, но старался.

— Всё на месте? — спросил Калеб, оглядывая ряды тюков.

— Всё, дядька Калеб, — Юрек подскочил. — Я пересчитал, как вы велели. Крупы — двенадцать мешков, соли — бочка, мехов — три связки, шерсти — пять тюков, посуды...

— Хватит. — Калеб подошёл к сундуку в углу, достал краюху хлеба, завернул в тряпицу, сунул за пазуху. Потом подумал и взял ещё одну. — Сиди здесь. Если кто ломиться будет — зови Гуннара. Понял?

— Понял. А вы куда?

— К воротам. Погляжу.

Ворота Мореграда — вернее, главные ворота со стороны суши — назывались Торговыми. Двустворчатые, дубовые, обитые железными полосами, они открывались от рассвета до заката, пропуская обозы с товарами, караваны беженцев в мирное время и просто всех, кто хотел войти. Сейчас они были распахнуты настежь, но никто не входил и не выходил. Скорее, в них текли.

Калеб вышел на площадь перед воротами и остановился.

Люди шли. Не толпой, не строем, не спеша — просто шли, как идут по дороге, когда уже некуда спешить, потому что всё, что можно было потерять, уже потеряно. Они выходили из-за поворота дороги, из белой пелены, которая висела над полями, и двигались к воротам медленно, тяжело, словно каждым шагом отдавая земле последние силы.

Их было много. Десятки. Может, сотня. Может, больше.

Калеб встал у столба с прибитой доской для объявлений, сунул руки в карманы и принялся смотреть.

Первый, на кого он обратил внимание, был мужик лет сорока, в добротном овчинном тулупе, надетом поверх рваного зипуна. Тулуп был хороший, длинный, с меховым воротником — такая вещь стоит дорого, особенно сейчас, когда холода наступают. Мужик тащил за собой салазки, на которых лежал узел и сидел мальчишка лет семи, с лицом, белым как мел. Мальчишка не плакал, просто смотрел перед собой мутными глазами и трясся.

Калеб проводил их взглядом. Тулуп. Если мужик дойдёт до города, он его не продаст. Потому что без тулупа он сам замёрзнет. А мальчишку не согреешь никаким тулупом, если внутри у него уже поселился холод. Калеб знал этот взгляд — дети, которые видели что-то страшное, перестают плакать. Они просто смотрят. И если их не отогреть, они могут так и остаться — смотреть пустыми глазами, даже когда вырастут.

— Дорогу! — рявкнул стражник у ворот, оттесняя зевак. — Не мешайте, дайте пройти людям!

Калеб отошёл чуть в сторону, но не ушёл. Рядом уже собрались такие же, как он: мелкие торгаши, спекулянты, те, кто чует выгоду там, где другие чуют только беду. Мужик в тулупе прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону.

— Эй, мужик! — окликнул его тощий тип с жидкой бородёнкой, известный в порту как Сопляк. — Тулуп почём отдашь?

Мужик не ответил. Только прибавил шагу и сильнее сжал верёвку салазок.

— Слышь, я ж по-хорошему спрашиваю! — Сопляк попытался догнать, но мужик резко обернулся, и в его глазах было что-то такое, от чего Сопляк попятился и больше не приставал.

— Дурак, — бросил Калеб, не удержавшись. — Тулуп ему нужен. Сам замёрзнет.

— А ты чего тут, милосердный? — огрызнулся Сопляк. — Тоже на халяву пришёл?

Калеб не ответил. Он смотрел на следующих.

Женщина, совсем молодая, с ребёнком на руках. Ребёнок был замотан в тряпки так, что лица не видно, только маленькие кулачки торчат. Сама женщина — худая, бледная, в рваном платке и тонкой шубейке, которая не греет даже в городе, а уж в поле — тем более. За ней брела старуха, опираясь на палку, и двое мужиков с обмороженными лицами, из которых один всё время кашлял — глухо, надрывно, так, что хрип слышно было через всю площадь.

Их было много. И все они молчали.

Это было самое страшное. Калеб привык к крикам, к причитаниям, к бабьему вою над покойниками — это было нормально, человечно. А эти люди молчали. Они шли, как призраки, открывая рты только для того, чтобы вдохнуть, и закрывая, чтобы не выдохнуть лишнего тепла.

— Откуда идут? — спросил Калеб у стражника, который прислонился к воротам и смотрел на беженцев с тоскливым лицом.

— С севера, — стражник сплюнул. — Из-под Белокаменска. Говорят, там всё замело. Дороги нет. Обозы не ходят. Деревни горят.

— Горят? Отчего?

— А кто ж их знает. Может, сами поджигают, чтоб не мёрзнуть. Может, нечисть какая. — Стражник поёжился. — Ты глянь на них, Калеб. Они ж не плачут. Даже бабы не плачут. Это ж не к добру.

Калеб кивнул, уже заметив не добрый знак.

Он стоял у ворот ещё с час, может, больше. Время тянулось медленно, холод пробирался под одежду, и Калеб то и дело хлопал себя по бокам, чтобы согреться. Беженцы всё шли и шли. Теперь их стало больше, они заполнили площадь, и стражники уже не кричали «дорогу», а просто пропускали их, потому что останавливать было некого и не за что.

Калеб высматривал. Не из сочувствия — сочувствие было роскошью, которую он не мог себе позволить. Он высматривал товар. Вещь, которую можно купить дёшево, потому что хозяину она больше не нужна, а продать дорого, потому что она нужна всем. Так он всегда делал. В голодные годы скупал зерно у разорившихся крестьян, в эпидемии — меха у мёртвых купцов. Это не было жестокостью. Это было выживанием.

Мужик в тулупе уже скрылся в городе. Женщина с ребёнком прошла мимо, даже не взглянув на него. Старуха с палкой — та самая, что шла за ней, — споткнулась, упала на колени, и никто не помог ей подняться. Люди обходили её, как камень на дороге. Она поднялась сама, долго, тяжело, опираясь на палку, и побрела дальше.

Калеб смотрел на неё и думал: ничего нет. Ни тулупа, ни серебра, ни даже платка, который можно было бы выменять на хлеб. Только палка и тряпки.

Он уже хотел уходить, когда заметил его.

Старик сидел прямо на снегу, в стороне от дороги, у забора, что тянулся вдоль стены. Сидел не двигаясь, подобрав под себя ноги, и смотрел перед собой. На нем был какой-то ветхий армяк, перехваченный верёвкой, и подранная меховая шапка, съехавшая набок, из-под которой выбивались седые волосы. Лицо его было белым — не бледным, а именно белым, как у тех, кто долго был на морозе, и даже губы побелели. Казалось, он уже не чувствует холода.

Но Калеб смотрел не на лицо. Он смотрел на его руки.

Старик держал камень на верёвке.

Камень был тёмный, с красноватыми прожилками, размером с куриное яйцо, обвязанный сыромятным ремешком, чтобы носить на шее. Он лежал у старика на ладонях, и тот смотрела на него, как на что-то живое.

Калеб не знал, почему это привлекло его внимание. Камней таких в Мореграде было полно — бродяги торгуют всякой дрянью, выдают за амулеты, за обереги, за «счастливые талисманы». Обычно это просто галька или кусок смолы. Но этот камень был другой. Калеб не мог объяснить, чем именно, но его тянуло подойти.

Он подошёл.

Старик не подняла головы. Он продолжал смотреть на камень и раскачиваться вперёд-назад, чуть заметно, будто сам не замечая этого движения.

— Старче, — Калеб остановился в двух шагах. — Ты как, живой?

Старик не ответил.

Калеб оглянулся. Вокруг суетились люди, стражники пытались навести порядок, кто-то уже начал торговать хлебом — по тройной цене, конечно. Никто не обращал внимания на старика, сидящего в снегу. В Мореграде каждый сам за себя.

Он присел на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Теперь он видел его глаза — мутные, с белесой плёнкой, как у слепых котят. Такие глаза бывают у тех, кто долго смотрел на снег, или у тех, кто видел то, что не должен был видеть.

— Старче, — повторил он. — Хочешь есть?

Старик медленно поднял голову. Его губы шевельнулись, но звука не было. Только пар изо рта — слабый, едва заметный.

Калеб вытащил из-за пазухи краюху хлеба, развернул тряпицу. Хлеб был чёрствый, но в голодный год и такой за счастье. Он протянул его старику.

Тот посмотрела на хлеб, потом на него. И вдруг протянул руки — не за хлебом, а так, чтобы Калеб увидел камень.

— Возьми, друже, — сказал он. Голос его был скрипучий, как снег под полозьями, но в нём слышалась странная сила. — Возьми. Он тебе нужнее.

Калеб не взял. Он смотрел на камень, и что-то в груди сжалось. Не страх — нет, Калеб не боялся камней. Но было в нём что-то такое... тёплое. Камень грел. На морозе, когда пальцы уже немели, этот кусок породы, лежащий на грязной ладони старика, был тёплым. Живым.

— Что это? — спросил он, не сводя глаз.

— Осколок, — прошептал старик. — Осколок того, что было разбито. Он хранит. Он помнит. И он слышит.

— Кто слышит?

— Она.

Старик посмотрел куда-то в сторону севера, туда, где за стенами города, за полями, за лесами, было что-то большое и холодное.

— Она проснулась, друже. Лёд идёт. А он... — старик тряхнула камнем. — Он проведёт. Он покажет.

Калеб молчал. Он должен был встать, отойти, заняться делами — у него были склады, перец, взятки, Юрек, который без него всё перепутает. Но он сидел на корточках перед нищим стариком и не мог оторвать взгляд от камня.

— Сколько хочешь? — спросил он наконец.

Старик усмехнулась — беззубым ртом, жутко.

— Хлеба, — сказал он. — Кусок хлеба. И пусть меня пустят в город. Пусть пустят обогреться.

Калеб вытащил вторую краюху — ту, что припас на случай. Положил на колени старику вместе с первой. Потом протянул руку и взял камень.

Камень был тёплым.

Не просто тёплым — горячим. Так горячо бывает только от печи или от костра, но здесь, на морозе, в руке, сжимающей этот кусок породы, вдруг разлилось тепло, которое пошло по пальцам, по запястью, по всему телу, и Калеб на миг перестал чувствовать холод.

А потом тепло схлынуло, оставив только лёгкую пульсацию, как будто у камня было сердце.

Он сунул амулет за пазуху, под рубаху, и почувствовал, как тот прильнул к груди, тёплый и тяжёлый.

— Что это значит? — спросил он, поднимаясь.

Старик смотрел на него мутными глазами. Он уже не улыбалась.

— Он слышит, друже. Ты тоже услышишь скоро. Всё услышишь. И увидишь. А потом...

Он не договорил. Глаза его закатились, голова упала на грудь, и он медленно завалился набок, прямо в снег.

Калеб наклонился, тронул его за плечо.

— Старче? Эй!

Старик не ответил. Он был ещё тёплый, но дышать перестал.

Калеб выпрямился, огляделся. Люди шли мимо, не замечая. Стражник у ворот разговаривал с каким-то купцом. Женщина с ребёнком уже скрылась в городе. Старик лежал в снегу, сжимая в руке краюхи хлеба, которые ему уже были не нужны.

Калеб постоял, глядя на него. Потом развернулся и пошёл к складу.

Амулет на груди пульсировал в такт сердцу.

Гуннар встретил его у входа на склад.

— Нашёл чего?

— Нашёл, — Калеб прошёл внутрь, кивнул Юреку, который всё ещё сидел на мешке с крупой, перебирая пальцы. — Юрек, принеси-ка воды. Кипятку.

— Зачем?

— Неси, говорю.

Юрек сходил, принёс кружку с мутной горячей водой. Калеб выпил, не спеша, чувствуя, как тепло расходится по груди — не то тепло, что дал камень, а обычное, живое, человеческое.

— Дядька Калеб, — Юрек смотрел на него с беспокойством. — Вы чего, беженцев жалеете?

— Жалею, — Калеб поставил кружку. — Дураков жалею. Себя жалею. Им хлеб отдал, а надо было на продажу оставить.

— Зачем отдали?

— Затем, — Калеб помолчал, потом добавил: — Камень купил. У старика одного. А он помер.

Гуннар и Юрек переглянулись.

— Какой камень? — спросил Гуннар.

Калеб вытащил амулет из-за пазухи, показал. Камень висел на ремешке, тёмный, с красноватыми прожилками, и сейчас, в полумраке склада, казалось, что прожилки эти слабо светятся.

— Тёплый, — сказал Калеб. — На морозе тёплый. Старик сказал — осколок. И что он слышит.

Гуннар подошёл, взял камень, повертел в руках. Лицо его осталось бесстрастным, но Калеб заметил, как дрогнули пальцы — от холода? Или от чего-то ещё?

— Бывают такие вещи, — сказал Гуннар, возвращая амулет. — В Гетманстве старики рассказывали. Древние осколки. Сила в них. И память.

— Память о чём?

— О том, что было до нас. — Гуннар помолчал. — Я бы на твоём месте это выбросил.

— Не могу, — Калеб сунул камень обратно под рубаху. — Не поднимается рука.

Гуннар ничего не сказал. Только кивнул.

Юрек смотрел на них обоих, открыв рот. Ему было страшно, но он старался не показывать.

— Дядька Калеб, — спросил он тихо. — А что теперь будет?

Калеб посмотрел на дверь, за которой шумел город, в который входили беженцы с севера, принося с собой холод, страх и странные истории о ледяной смерти.

— Не знаю, Юрек, — сказал он. — Но цены на хлеб и уголь я поднимаю. Завтра же. И ты, — он ткнул пальцем в парня, — никому ни слова про камень. Понял?

Юрек закивал.

— А если спросят?

— Не спросят. — Калеб подошёл к полке, достал кусок кожи, начал заворачивать амулет, чтобы не светился через рубаху. — В Мореграде каждый сам за себя. Им нет дела до моего камня.

Он замолчал, прислушиваясь к себе. Камень под рубахой пульсировал ровно, тепло его уже не жгло, а согревало — ровно настолько, чтобы Калеб не забывал, что он там есть.

И ему показалось, что в этой пульсации есть что-то ещё. Словно камень ждал. Словно он знал, что скоро произойдёт что-то важное.

Калеб отогнал эту мысль. Он был торговцем, а не гадалкой. Его дело — товар, деньги, выгода. Всё остальное — не его ума дело.

Но амулет он снимать не стал.

Глава 4. Склады под угрозой

Калебу снился торг.

Он стоял на рыночной площади, и перед ним лежали горы товара — меха, перец, соль, бочки с мёдом, тюки с шёлком, всё лучшее, что только можно купить или украсть. А вокруг толпились покупатели, и каждый совал ему в руки золото. Монеты текли сквозь пальцы, звеня, падали на мостовую, и Калеб смеялся, потому что денег было столько, что он мог бы купить весь Мореград вместе с портом, чайками и бабой с ухой.

Потом он поднял голову и увидел, что покупатели молчат. Они смотрели на него и улыбались — широко, блаженно, как младенцы, увидевшие мать. А в глазах у них был иней.

Калеб попытался закричать, но изо рта пошёл только пар.

И тогда он проснулся.

— ГОРИМ!

Крик был не во сне. Он ворвался в каморку через щели в ставнях, разорвал тишину, и следом за ним пришёл запах — едкий, горький, запах горящего дерева и палёной шерсти.

Калеб скатился с лежанки, даже не успев сообразить, что делает. Рука сама нашарила сапоги, натянула, вторая — схватила дублет. Он вылетел на лестницу, ведущую вниз, и чуть не столкнулся с Гуннаром, который уже стоял у двери склада с тесаком в руке.

— Где горит? — рявкнул Калеб, на ходу застёгивая ремень.

— У Кривого. Лавка через улицу. — Гуннар был спокоен, но Калеб знал это спокойствие — перед бурей Гуннар всегда становился похож на камень. — Но там уже мародёры. Могут пойти сюда.

— Юрек!

— Здесь я, дядька Калеб! — парень выскочил откуда-то из-за тюков с шерстью, бледный, глаза круглые, как плошки. — Что делать?

— Запри заднюю дверь. Возьми лом. Если кто сунется не через главный вход — бей по ногам, понял? По ногам, а не по голове. Голову я потом сам разобью, если что.

Юрек кивнул и исчез в темноте склада. Калеб слышал, как лязгнул засов.

Он подошёл к главному входу, выглянул в щель.

Улица была красной от зарева. Лавка напротив — старый Кривой держал там кожи и меха — полыхала так, что снег на крыше соседнего дома таял и капал вниз горячими каплями. Люди метались, кричали, кто-то тащил вёдра с водой, но Калеб уже видел, что лавку не спасти. Поздно.

И ещё он видел другое.

Тени. Они двигались не к пожару, а от него — к складам. К его складу. Человек пять, может, шесть. В руках у них было что-то длинное — дубьё, может, топоры. Лиц не разобрать, да Калебу и не нужно было. Он знал эту породу: когда горит чужое добро, всегда находятся те, кто решает, что можно поживиться. Сегодня горело у Кривого, завтра загорится у тебя. А пока — почему бы не взять то, что плохо лежит?

— Гуннар, — сказал Калеб, не оборачиваясь. — Они идут. Пятеро. Может, больше.

— Вижу.

— Охрана где?

— Двое у ворот, ещё один на заднем дворе.

— Поднять всех. И скажи им: если кто побежит — заплачу столько, что до конца жизни будет жрать с золотых блюд. Если сдохнут — семьям заплачу. Если предадут — найду и закопаю. Понял?

Гуннар хмыкнул и исчез в темноте.

Калеб остался один у двери.

Времени на раздумья не было. Он рванул к ящику в углу, откинул крышку, вытащил ломик. Железный, тяжёлый, заточенный с одного конца. Калеб купил его три года назад у старьёвщика за две медяшки, и с тех пор ломик валялся в ящике, ни разу не использованный по назначению. Калеб не умел драться. Он умел торговать, врать, выкручиваться, но драться — нет. Для этого был Гуннар, для этого была охрана, для этого были стражники, которым он платил.

Но сейчас Гуннар ушёл за подмогой, охрана ещё не проснулась, а тени уже были у двери.

Он сжал ломик обеими руками и встал в проёме.

Первый, кто сунулся, был молодой парень с грязным лицом и безумными глазами. Он держал в руке топор на длинной рукояти, явно украденный у плотника. За его спиной маячили ещё трое — постарше, покрепче, с дубинами и одним ржавым мечом.

— Стоять, — сказал Калеб.

Голос прозвучал ровно. Даже он сам удивился.

Парень остановился. Не от страха — от неожиданности. Он ожидал, что склад будет пуст, что можно будет просто войти и брать, а тут стоял мужик с ломиком и смотрел ему прямо в глаза.

— Чего встал? — прохрипел кто-то сзади. — Вали его!

Парень шагнул вперёд.

Калеб не двинулся.

Он смотрел ему в глаза и молчал. Ломик в руках не дрожал. Внутри всё дрожало — кишки скрутило в узел, сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло. Но снаружи он стоял как вкопанный.

И парень остановился снова.

Они смотрели друг на друга долгую секунду. Потом парень сплюнул, выругался и попятился.

— Пошли отсюда, — бросил он своим. — Тут сторожевые псы.

— Да какой пёс, один мужик с палкой! — заворчали сзади, но парень уже уходил, и остальные, помявшись, двинулись за ним. Не из страха — из лени. Зачем связываться, если можно найти склад без охраны?

Калеб выдохнул.

И тут сзади раздался треск.

Он обернулся и увидел, как из задней двери, той самой, которую запирал Юрек, вылетают щепки. Кто-то бил снаружи тараном.

— Дядька Калеб! — завопил Юрек, отбегая от двери. — Они там! Ломятся!

— Держи! — Калеб метнулся к нему, перехватил ломик, подпер дверь. — Гуннар, твою мать, где ты?!

Ответом был глухой удар — дверь содрогнулась, но выдержала. Потом ещё один. Снаружи слышались голоса, мат, топот ног.

А потом ворвался Гуннар.

Он появился из темноты, как медведь из берлоги, и первым же ударом тесака снёс того, кто ломился в дверь. Человек упал, захлёбываясь кровью. Второй попытался ударить Гуннара дубиной, но тот перехватил дубину, рванул на себя, и нападавший влетел головой в косяк.

Остальные бросились врассыпную.

— Где вы были?! — заорал Калеб, хотя хотелось просто сесть на пол и не вставать.

— Охрану будил, — Гуннар вытер тесак о штаны. — Они спали. Я их разбудил.

— Как?

— Ногами.

Калеб открыл рот, чтобы ответить, но не успел. На улице, за распахнутой дверью, показались факелы. Много факелов. И люди в серых плащах.

Стража.

— А вот и наши доблестные защитники, — пробормотал Калеб, опуская ломик.

Стражники ввалились на склад, как хозяева. Их было пятеро, старшим — толстый усатый мужик с красным лицом и заплывшими глазами. Калеб знал его — звали Лютый, и он был из тех, кто сначала бьёт, а потом спрашивает, если вообще спрашивает.

— Что здесь происходит? — рявкнул Лютый, оглядывая разгром. — Почему шум? Почему труп у двери?

— Труп у двери, потому что мародёры ломились, — ответил Калеб, стараясь говорить спокойно. — А шум — потому что мы защищали своё добро.

— Своё? — Лютый прищурился. — А кто сказал, что оно твоё?

Калеб сжал зубы. Он знал эту игру. Сейчас начнётся: документы, печати, пошлины. Всё, что угодно, лишь бы отжать товар.

— У меня всё честно, — сказал он. — За всё плачено.

— Плачено, говоришь? — Лютый прошёлся по складу, заглянул в ящики, пнул мешок с крупой. — А это что? Зерно без клейма? Контрабанда?

— Это крупа. Обычная крупа. Клеймо на мешке, если ты читать умеешь.

Лютый остановился, медленно повернулся. Его глазки сверкнули.

— Ты, крыса, меня учить будешь? — Он шагнул к Калебу. — Я тебя за оскорбление стражи могу в холодную упечь. И товар твой — в казну. За неуплату пошлин. Или за помощь мародёрам. Или за поджог. Что скажешь?

Калеб молчал. Он видел, как Гуннар сжал рукоять тесака, и едва заметно покачал головой. Не сейчас. Не с ними.

— Я задаю вопросы, — Лютый подошёл вплотную. — Ты отвечаешь. Понял?

— Понял.

— Тогда скажи-ка мне, откуда товар? Кому везёшь? Кому платишь?

Калеб открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент один из стражников, копавшийся в углу, вытащил из-под тряпья ящик с кильтовской посудой.

— Гляди, Лютый! Без клейма! И без пошлины!

— Ага, — Лютый расплылся в улыбке. — Значит, контрабанда. Всё ясно. Ребята, грузите этот ящик. И тот с крупой. И вон тот с мехами.

— Это мой товар! — Калеб шагнул вперёд. — Я за него платил! У меня есть бумаги!

— Бумаги покажешь завтра. В части. — Лютый кивнул своим. — Берите.

Стражники двинулись к ящикам. Калеб видел, как его добро, накопленное годами, его будущая прибыль, его жизнь — всё это уплывает в руки этих жирных котов.

И тогда он сделал то, чего никогда не делал.

Он бросился на Лютого.

Не с ломиком — он даже не подумал о нём. Просто вцепился в его плащ, рванул на себя, заорав что-то нечленораздельное. Лютый отшатнулся, но Калеб держал крепко.

— Отдай! Отдай, сволочь! Это моё!

Лютый ударил его древком копья в живот.

Калеб сложился пополам, хватая ртом воздух. Боль была такая, что в глазах потемнело. Он упал на колени, потом на бок, прямо на холодный пол склада.

— Не трогать! — рявкнул Лютый, останавливая Гуннара, который уже шагнул вперёд с поднятым тесаком. — Ещё шаг — и ты труп. А он — соучастник нападения на стражу. Хочешь в острог?

Гуннар замер. Он смотрел на Калеба, лежащего на полу, и в его глазах была такая ярость, что Лютый на всякий случай отступил на шаг.

— Три ящика, — сказал он, уже спокойнее. — Три ящика в счёт пошлины. И мы расходимся. Без шума. Без драк. По-хорошему. Согласен?

Гуннар молча кивнул.

Стражники выволокли три ящика. Лютый, уходя, обернулся на Калеба, который всё ещё лежал на полу, сжимая живот.

— А ты, крыса, запомни, — бросил он. — В Мореграде закон — это я. Понял?

И ушёл.

Дверь захлопнулась. Тишина повисла в складе, только потрескивал пожар через улицу да где-то далеко выли собаки.