Экзотические охоты

Ружья эти оставляют желать лучшего. Монголы, однако, стреляют из них, в общем, очень метко, не колеблясь даже с таким оружием вступить в поединок с медведем[12].

На столбы установили новые манекены, а на линии, обозначающей расстояние в пятьдесят шагов, стали лучники, одетые только в штаны. Каждый из лучников держал в руке лук длиною 120 см с сильной тетивой, сделанной из бараньей кишки. Луки были изготовлены из тонких бамбуковых дощечек, склеенных, а затем сильно обвязанных очень тонкими шёлковыми тесёмками. Стрелы, 5 шт., которыми обладал каждый лучник, с железным трёхгранным наконечником, были длиной около 70–80 см; концы стрел имели трёхстороннее оперение.

По данному знаку лучники подняли луки, держа их вертикально, и начали слать стрелу за стрелой. В течение какого-то момента было слышно только жужжание тетив и свисты стрел. Наблюдения издалека, создавали впечатление, что стрельба происходит без излишнего усилия со стороны лучников. При более близком наблюдении за стреляющими было видно громадное усилие мускулов рук, груди и пальцев. Левая выпрямленная рука держала лук, два пальца правой руки натягивали тетиву, вплоть до поверхности груди.

Результаты стрельбы были разные, задача состояла в том, чтобы в самое короткое время выпустить метко пять стрел. Из двадцати пяти соревнующихся наилучшего результата достиг мейрен[13]геркулесовского телосложения по имени Дорчи, всадивший в течение полуминуты все пять стрел в оба глаза, лоб, нос и рот манекена, за что получил в награду от князя прекрасного коня.

Потом наступили атлетические соревнования, неудачные, однако, по причине слишком малого количества соревнующихся, которых разбил в короткое время, упомянутый выше Дорчи.

В конных состязаниях приняло участие около ста наездников, а в забегах принимали участие только дети, сидящие на конях без седла. Бег составлял десять километров – победили кони из княжеского табуна.

Поздно ночью разъехались гости, прибывшие на праздник, а несколькими днями позже, и я поехал с Ачиту-ваном на Киргиз-нор посмотреть на ловлю диких коней.

Волки

Зима резкая и необычайно снежная охватила безбрежные пространства Сибири. Снега глубоко засыпали степи и боры, покрыли пушистым саваном города и деревни, создали глубокие заносы, выровняли овраги и ущелья.

Крестьяне, приезжающие в города порой из далёких местностей для закупки товаров или с целью продажи сельскохозяйственных продуктов, привозили вести о многочисленных стаях волков, вторгающихся в деревни и хутора, нападающих на табуны коней и стада скота или на одиноких возчиков.

Каждый путник, собирающийся в далёкую дорогу на лошадях, запасался оружием и патронами, крестьяне собирались в караваны по нескольку саней, чтобы отразить вероятное нападение волков, в деревнях разжигали на ночь костры, устраивали загоны[14]для скота, увеличивали караулы, а волки свирепствовали всё более, пробегая край стаями, насчитывающими порой по нескольку сот голодных зверей.

В начале января я был вынужден совершить очень длинную, в несколько сотен километров, поездку до Тобольска в сопровождении богатого купца из Тюмени.

Удобная, устланная тёплыми шубами, кибитка, запряжённая в отличную тройку лошадей, летела через заснеженное пространство как птица. На перегонах[15]меняли лошадей, новый возница сидел на козлах, потряхивая поводьями, и быстрые сибирские лошадки несли кибитку в снежную и морозную даль.

Самую значительную часть дороги совершали мы без приключений, путешествуя только днём, ночи проводили в деревнях, но, когда ясное обличие луны полностью осветило снега так хорошо, что было видно наезженные полозьями саней следы, мы двинулись ночью, доверяясь стойкости лошадей и оружия, которое вместе со значительными запасами патронов лежало в санях.

Возница, молодой, дородный сибиряк, хорошо знающий дорогу, внимательно оглядел сани и упряжь, затем натянул большой, почти до лодыжек достигающий кожух, взгромоздился на козлы, чмокнул коням, и те помчались с места галопом, громко названивая колокольчиками, привязанными к дуге[16].

Мы быстро миновали длинную деревенскую улицу с рядом славных домиков, в которых светились, вырезанные в деревянных ставнях окон, маленькие отверстия в форме кругов или сердец, и вылетели в ровную степь.

Луна освещала заснеженные поля так ясно, что через оконце кибитки чётко виднелись редкие берёзовые рощи, порой тёмные контуры брошенной одинокой хижины или торчащие из-под снега жерди загонов.

Полозья саней легко скользили по снегу, порой в кибитку ударяли с глухим треском летящие из-под копыт комки обледеневшего снега, порой раздавался громкий оклик возницы или внезапное храпение лошадей, пробегающих по свежему следу волков, а стонущий серебристый звон колокольчиков терялся где-то вдали.

Мой товарищ, убаюканный монотонным движением саней, заснул, распростёршись в кибитке удобно на шубах, меня тоже клонило ко сну.

Из сладкой дрёмы вырвал меня громкий крик возницы:

– Мужики, волки идут лавой!

Схватились мы за оружие. Выглянул я через оконце и заметил вдали какую-то чёрную двигающуюся массу, которая быстро приближалась к нам. Из этой массы вырывались одинокие звери, перерезая наискосок дорогу коням. Удивило меня то, что волки вместо того, чтобы окружать нас, разделились на две группы, из которой одна медленно окружала сани сзади, вторая в то же время приближалась к коням таким образом, что вынуждала их покинуть дорогу и повернуть направо, то есть в направлении, не занятом волками. Этот маневр серьёзно встревожил меня, потому что в этот момент я припомнил себе рассказы о большой организационной сметливости и хитрости этих зверей, которые, не будучи в состоянии одолеть оленя, загоняют его в снежные заносы. Неужели и с нами так может произойти?

Волки приближались всё более, видел я уже искрящиеся глаза и белые блестящие клыки в открытых пастях. Стрелять было невозможно, потому что запах крови сделал бы более наглыми ночных разбойников, и тогда не было бы для нас спасения.

Возница крикнул и кнутом побуждал коней к бегу, а стойкие сибирские мерины, храпя громко, рванули, едва касаясь ногами снега.

Внезапно несколько волков сделало стремительный прыжок, бросаясь на шею коням, которые повернули почти на месте. Кибитка сильно наклонилась набок и глубоко зарылась в снег. Из глоток нападающих раздался теперь ужасающий вой, в котором звучал тон радости и победы. Но этот вой заглушил зычный голос моего товарища:

– Трофим! Освободи коней от упряжи, а сам в кибитку!

Возница, как змея, соскочил с козлов и несколькими ударами топорика (с которым сибиряк никогда не расставался в дороге) отрубил ремни упряжи и дышел. Кони рванули сильно, в несколько прыжков одолели занос и помчались в поле. Более десятка волков пустилось за ними, остальные бросились к увязшей в снегу кибитке. Два дюжих волка бросилось на Трофима, но тот одного из них рубанул топором, другого же метким выстрелом положил мой товарищ на месте. Возница влетел в открытые двери кибитки и едва успел закрыть их, как стая волков бросилась на нашу крепость. Загремели выстрелы, и волки валились как снопы. Запах свежей, дымящейся крови разбудил в них неистовую ярость.

Оголодавшие, рвали они на куски своих убитых соплеменников, грызлись с громким воем между собой, то вновь одиночно или массой бросались на нас. Кибитка, предназначенная для далеких путешествий, была построена по форме стародавней колымаги. Стены и крыша её были собраны из тонких, но крепких берёзовых досок, обтянутых кожей и внутри обитых войлоком.

Внутренность её была такой обширной, что удобно вмещала четырёх людей – было также место для багажа и маленького самовара, в котором мы готовили такой излюбленный сибиряками чай. В боковых стенах кибитка имела двери с задвигаемыми окнами, пол устлан был сеном, войлоком и шубами.

Стреляли мы почти без перерыва, целясь уже то в массу, то уже в отдельных зверей, слишком смело придвигающихся к окнам. Порой, в перерывах между стрельбой, слышно было, как звери рвали покрытие кибитки и грызли доски, которые под напорами их тел трещали и гнулись. В нескольких местах в стенах кибитки появились дыры, но за угрожающими точками заботливо следил Трофим, коля ножом в показывающиеся в них пасти.

Гул выстрелов, вой и скуление раненых зверей смешались в какой-то адский шум, несмотря на это, различали мы отчётливо раздающийся вдали вой – по-видимому, возвращались волки из погони за конями или же подходила новая стая, привлечённая шумом.

Около созданной нами «крепости» образовался вал трупов, а новые массы разбойников напирали с удивительной настойчивостью, валились посечённые крупной дробью, отступали и снова возвращались.

Стволы ружей обжигали руки до такой степени, что мы вынуждены были избегать ожогов, используя войлок.

В некоторый момент, сваливший двух волков, карабкающихся близко от окна, я вытянул руку за новым зарядом, которые подавал нам возница, но Трофим сообщил, что коробка уже пуста – расстреляли мы почти двести зарядов, а нам оставалось ещё два часа до рассвета и стая голодных, ожесточенных зверей. Решили защищаться прикладами ружей, но находчивый Трофим отыскал оружие лучшее и более эффективное. В кибитке был бочонок спирта, поэтому в жидкости этой мы мочили скрученное в клубок сено, клали в него тлеющую губку, и эти новые, не известные до сих пор гранаты вручную бросали далеко от кибитки. Вскоре на снегу возник светло-голубой пояс огоньков, который сдерживал нападение врага.

И несмотря на превосходство в этой битве, находились мы в ситуации невероятно тяжёлой. Луна зашла, стемнело, спирта мы имели едва несколько литров, и помимо воли в голову приходил вопрос, что мы сделаем, когда истощится эта спасительная жидкость, а волки захотят атаковать снова.

По-видимому, оберегало нас провидение, потому что в момент самого большого сомнения, в момент последних зарядов, раздались далеко перед нами отголоски выстрелов, а потом крики, смешанные со стонущими звуками бубенцов. Вскоре заметили мы в сумраке рой огоньков, которые быстро росли, приближались – пока не остановились где-то совсем близко.

Но теперь мы были, пожалуй, спасены, так как в свете пылающих факелов, изготовленных из свёрнутой берёзовой коры, увидели мы шеренгу саней, на них бородатых сибиряков, которые время от времени давали залпы из своих ружей. Волки убежали, оставляя на поле множество трупов и раненых.

Сибиряки разожгли быстро несколько больших костров. Оттащили от дверей кибитки, уже застывшие тела убитых зверей и, освободив нас, начали расспрашивать о том, что произошло и рассказывать о нападении волков на деревню, находящуюся в нескольких километрах.

Наши кони были разорваны волками уже в деревне, и эта наша канонада дала им знать о нашем критическом положении.

Когда рассвет рассеял темноту ночи и на порозовевшее небо выплыл светлый солнечный круг, увидели мы ночное побоище во всём его ужасе. В радиусе нескольких десятков метров от кибитки снег был покрыт красными пятнами крови и бурыми телами убитых зверей. Здесь и там тяжело раненный волк щерил окровавленную пасть на молодых парней, которые занялись добиванием этих ночных разбойников и снятием с них шкур.

Оглядывая внимательно следы наших саней, я понял, почему волки, преследуя нас, теснили коней с дороги. Именно в этом месте, где сани зарылись в снег, был огромный занос, образовавшийся на молодом, густо заросшем берёзой перелеске, дальше же шла ровная и твёрдая дорога. Следовательно, волки умышленно наступали с левой стороны, а в момент, когда кони дошли до заноса, забежали им дорогу спереди.

Из деревни привели новых коней и вскоре мы двинулись целой кавалькадой. На санях крестьян лежали груды шкур, которые кроме щедрого угощения от нас, становились своего рода вознаграждением за спасение.

Нашей кибиткой, представляющей плачевную картину разрушенной врагом крепости, занялись деревенские ремесленники, и только спустя два дня мы двинулись дальше.

Маралы[17]

Величественные кедры и сосны, окутанные белым саваном снега, шептали утреннюю молитву серьёзным и тихим шорохом стволов, подталкиваемых лёгким ветерком. Солнце медленно поднялось на восходе, румяня лазурное чистое небо, разлило свои ясные лучи по тёмному бору, заискрило тысячами бриллиантов на мягком пушистом снежном покрове, покрывающем толстым слоем безбрежные степи и сибирские боры.

Любопытное солнышко втиснулось в лесную глубину, вытесняя чёрную, таинственную завесу ночи, посмотрелось в замёрзших сосульках водопадов, заиграло на них радугой красок и разбудило птиц, которые с громким щебетом отправились кормиться, сбрасывая пушистые кисти снега с веток деревьев в поисках семян и шишек. Над бором где-то высоко, в лазурных просторах, описывали огромные круги орлы, высматривая добычу, порой украдкой, быстрым как пуля полётом пересекал воздух ястреб, тёмноперый убийца тетеревов, который, насытив первый голод, истреблял целые стаи лирохвостых птиц, съедая только мозг, оставляя остальное для лис и воронов.

С пологого, безлесного почти склона Красного Таскыла, бывшего подножием Саян, съезжали мы на нартах, освещённые ослепительными лучами солнца, отражёнными от белого ковра снега.

Наш проводник Мишка, старый опытный охотник, победитель нескольких десятков медведей, двигался легко, минуя умело сваленные бурями и старостью стволы деревьев, за ним двое молодых казаков тянули лёгкие полозья, покрытые шкурой кабарги, на которых лежало несколько котелков, немного сушёного оленьего мяса, а также принадлежности для изготовления больших саней, необходимых в случае удачной охоты для транспорта дичи.

Я замыкал поход, мчась на быстрых сойотских лыжах, подаренных мне урянхайскими[18]охотниками.

Трое моих товарищей были вооружены арканами, вырезанными из маральих шкур и пистоновыми малокалиберными винтовками, используемыми для охоты на соболя и белку, я же имел превосходный винчестер[19], оружие безотказное и меткое, которое спасло жизнь моего приятеля при встрече с разъярённым медведем.

Спустившись с горы в обширную котловину реки Улдзы, скованной теперь толстым панцирем льда, сняли мы лыжи, задержавшись на обед и отдых. Мишка подошёл к сухому кедру и топориком (без которого ни один сибирский охотник не пойдёт в тайгу), начал обрубать ветки, когда в это время казаки притащили два толстых ствола, сложили их плотно вместе и затем вырубили между лесинами своего рода щель, в которую уложили ветки, над ними поставили треногу из жердей, на которую подвесили котёл со снегом.

Мишка добыл кресалом огня, дунул несколько раз на трут, и смоляные ветки вспыхнули сразу ярким весёлым огнём. Сухие кедровые ветки совсем не дают дыма, потому не было опасения всполошить зверя, если он находился где-то недалеко. Вода быстро закипела в котле, Мишка засыпал в неё сушёные листья малины, а затем достал с санок вязанку длинных полос сушёного мяса, красноречивым движением руки, приглашая нас на обед.

После приёма пищи Мишка давал инструкции и обсуждал план охоты. Я смотрел на старого охотника, стараясь хорошо запомнить все уловки, используемые при ловле живых маралов, на которую собирались мы тогда.

Мишка был моим приятелем, а вместе с тем наставником в охотничьих делах. Сколько раз бегал я с ним в тайгу, узнавая её тайны, изучая обычаи и жизнь диких её жителей, удивляясь меткому глазу и хладнокровию старого охотника, который в течение сорока лет жил в тайге её богатствами.

Летом Мишка ходил на медведя, делал засеки на кабаргу или ремонтировал и готовил на зиму свои охотничьи избушки, разбросанные по наиболее уединённым местам тайги; зимой охотился на белку, соболя и выдру из-за ценного меха, на марала и серну для шкур и мяса. Выискивал медвежьи берлоги, выслеживал россомах, охотился на рысь, волков и лису.

Далеко было известно имя этого меткого стрелка, и охотники считали за честь, когда Мишка приглашал их на подмогу или на совместную охоту.

Мы двинулись снова, направляясь к широким лесным полянам, оставив сани с инструментом и самыми необходимыми запасами в глубокой скальной расщелине. На снегу были видны тысячи следов различных зверей и тропки, вытоптанные стадами оленей и маралов. Между стволов деревьев вырывались рябчики, издавая характерный предупредительный свист, порой чёрные блестящие тетерева, заинтересованные нашим видом, прерывали щипание берёзового мха и с шумным хлопаньем крыльев взлетали вверх, перелетая безопасно с места на место. Порой тихо прокрадывалась рыжая лиса, зыркала направо и налево, принюхивалась, поднимала голову вверх, приглядываясь к птицам, радостно скачущим по ветвям, заметала пушистым хвостом снег и исчезала где-то в подлеске. Порой белый горностай подкрадывался к стае куропаток, пряча предусмотрительно под себя чёрный конец своего хвоста. Порой где-то на скальном обрыве маячил гибкий силуэт рыси или протискивалось упругое, тёмное тело кабарги.

Миновали мы огромные скальные разломы, создающие как будто ворота перед обширной поляной, когда внезапно Мишка остановился как вкопанный, поднесением пальца к губам давая понять знак молчания. Скрытые между скалами, мы наблюдали спокойно пасущееся стадо маралов, состоящее из нескольких десятков голов. Самки лениво разгребали ногами снег, пощипывая пожолклую траву, другие лежали на снегу, образуя большие ржавые пятна. Несколько дальше стоял большой самец и зорко посматривал вокруг. Голову самца, посаженную на красиво выгнутую шею, украшали раскидистые рога. Вправо от самца-сторожа проказничало несколько молодых самцов, укалывая друг друга упорно маленькими рожками.

Наш проводник шёпотом отдавая распоряжения, немного погодя исчез вместе с казаками, возвращаясь дорогой, недавно нами прошедшей. Стадо, не предчувствуя опасности, спокойно грелось на солнце.

Миновал час.

Маралы, удовлетворив голод, медленно поднялись, сбились в кучу, как бы совещаясь, где провести послеобеденную сиесту.

Зная хорошо обычаи маралов, я понимал, что они пойдут тропинкой, вытоптанной в мягком снегу, и направятся к вершинам, откуда ветер сдувает снег, и твёрдый грунт не мешает животным в бегстве в случае опасности.

Так и произошло.

Немного погодя я был уверен, что мои товарищи не успели занять позиций, и маралы уйдут, но внезапно стадо повернуло на месте и в панике бросилось вправо к густой стене столетних деревьев. На склоне появился Мишка, громко покрикивая и крутя арканом в руках. Маралы побежали в переполохе, но высунувшийся из лесу силуэт казака повернул их влево. Стадо убегало, сколько на то позволял глубокий снег, однако, не пробежало оно и половину дороги, когда из лесу высунулся второй казак, громким криком принуждая животных к новой смене направления и поисках спасения в бегстве через каменные ворота, в которых стоял я, или в преодолении обрывистого ущелья реки, засыпанного глубоким снегом.

Самец-предводитель стада, видя со всех сторон опасность, бросился огромными прыжками к реке и полностью зарылся глубоко в снежный занос. В это время охотники придвинулись к нему, в воздухе свистнули арканы, и петли затянулись на раскидистых рогах. Остаток стада разбежался во все стороны.

Пойманный марал напрягал все силы, чтобы освободить ноги из снега, но напрасными были эти усилия, узкие копыта не находили соответствующей опоры, и зверь проваливался всё глубже.

Измученный, залитый потом, видимо, понимая свое бессилие, наконец, он поник головой, спокойно отдаваясь судьбе. Этой минуты ожидали и мы, тотчас набросили на вспотевший хребет зверя свои куртки, приступив одновременно к связыванию ног. Нартами отгребали мы снег, стараясь лишить свободы действия сперва задние ноги, бывшие самым ужасным оружием марала. Задними ногами пользуется часто марал как в обороне, так и в битве, а сила удара так велика, что с лёгкостью разбивает он череп волка или ломает кости медведя.

После нескольких минут работы удалось нам без приключений связать ноги животного накрест, отгребая снег и вытягивая марала из заноса. Топорами мы нарубили кедровых ветвей, на них настлали мха и на эту подстилку положили нашего узника, вытерев мхом его хребет досуха. Процедура эта является обязательной, потому что измученный зверь легко заболевает воспалением лёгких и гибнет во время транспортировки.

Один из казаков в это время двинулся за оставленным нами снаряжением, и спустя неполных два часа мы уже везли марала в сторону реки Тубы…

Здесь нас ожидали сойоты колониста Шишмарёва с упряжкой оленей, разводимых в этой окрестности племенным родом сойотов, называемых хайдутами.

Удивительным показалось бы не одному охотнику задавание себе труда, связанного с поимкой, марала живьём, когда с лёгкостью можно было бы убить его пулей. Однако, охотники в окрестностях Саянских гор, Танну-Ола и Алтая, зная какие выгоды приносят маралы, не истребляют бессмысленно этих полезных и красивых животных, а ловят вышеописанным способом и разводят в заграждениях, носящих название маральники.

С очень давних времён китайцы скупали рога марала, порой по цене просто сказочной, потому что приготавливают из этих рогов лекарства. Чтобы маральи рога могли быть проданы по хорошей цене, их нужно добыть весной, когда они ещё покрыты шкурой и содержат в себе много соков. Твёрдый рог не удается соответственно обработать, и продают его только на разные изделия, как: пуговицы, ручки для ножей и т. д.

Специалисты разводят маралов в собственных заграждениях по нескольку десятков, кормя и ухаживая за ними с очень большой заботливостью. Весной, когда самцы обретают новые рога, специалист-мараловод в ограде подрезает рога пилочкой (на два пальца выше черепа, делая предварительный надрез). Через два дня после этой операции рана заживает (зарубцовывается) и рога сохнут на надрезе и отпадают. Мараловод, собрав эти рога, бросает их в котёл с горячим, сильно соленым раствором. После двух дней их сушат в продуваемом месте. Такого рода рога называют в торговле пантами и платят за эту продукцию на вес серебра.

Польза от разведения маралов является очевидной. Выращенный в загородке самец дает в течение восьми лет от десяти до восемнадцати килограммов пантов. В отдельных загородках держат мараловоды маральих самок.

В Урянхае разведение маралов было очень развито, давая работу достаточному количеству людей, одновременно становясь причиной постоянных торговых контактов с Китаем.

Горные козлы

Более чем в десяти километрах на северо-восток от Улаангома[20]тянется цепь гор, называемых монголами Улясы.

Они видны издалека, манят глаз путешественника удивительными рефлексами заснеженных вершин, обширных горных лугов, выразительно контрастирующего пояса горной сосны и тёмно-синих лесов, наконец, переходят они у своего подножия в легко наклоненные пастбища, связанные с буйными степями, тянущимися куда-то к Малому Алтаю, отделяющему Северо-Западную часть Монголии от песчаной Джунгарии.

Улясы являются для жителей Улаангома и окрестных степей неисчерпаемым источником строительного материала в виде высоких лиственниц и могучих сосен, дают им множество меха, от скрывающихся в скальных распадках зверей, являются неисчислимым кладом разных минералов, к сожалению, до сих пор не эксплуатируемых, а наивысшая вершина этих гор – скалистый Хара-Тологой предвещает ясную погоду или же страшную бурю.

Зимой, когда Улясы окутаны белым саваном, а снег блестит миллионами искр, набирает удивительно лазоревой окраски, связанной с цветом неба, погода гарантирована на долгое время, но когда Хара-Тологой затягивается тёмными полотнищами туч, когда от скалистой вершины послышатся тяжёлые вздохи ветра, то каждый монгол или же путешественник, едущий степью, погоняй быстрее своих верблюдов, чтобы как можно скорее оказаться где-то в гостеприимной юрте, потому что Хара-Тологой даёт знак, что идёт по степи «слуга смерти», безжалостный буран[21]замораживающий своим дыханием лёгкие людей и зверей, засыпающий без следа целые караваны.

Ранняя весна, когда припекаемые солнцем ледовые оковы могучего Убсу-Нура[22]лопаются с гулом, этот голос подхватывают Улясы, и, отразившись тысячным эхом, посылают далеко в степи, предвещая людям радостную новость, что весна приближается окончательно, и морозы не прихватят уже молодой, несмело еще пробивающейся травы. А с гор сползают огромные снежные лавины, тают медленно, превращаются в клокочущие ручьи, разбиваясь в ярости о скальные пороги, обрызгивая пеной камни, рвутся в низину, разливаясь широко, чтобы спустя неделю исчезнуть совершенно, впитанные степью, томимой жаждой. Только в ямах или в более глубоких маленьких долинах ещё долго светит серебристое зеркало воды, а на нём снует тысячная масса болотных птиц, громким криком извещая свое довольство весной, теплом и солнцем.

Улясы покрываются тогда ковром яркой зелени, над которой тёмными контурами рисуются обтрёпанные обрывистые скалы, доступные только орлам и легконогим аргали (горные бараны) или козлам скальным, над все же господствует серьёзный, таинственный Хара-Тологой, с головой, припорошенной мудрой снежной сединой.