Экзотические охоты

Камиль Гижицкий

Экзотические охоты

© Перцовский Ю. И., Кулик В. Н., текст, 2023

© Перцовский Ю. И., перевод, 2023

© Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2023

Мои первые охоты на крупного зверя

Был прекрасный, ясный июньский день. Я выбежал с веранды и углубился в густые заросли большого сада, который так непроницаемо окружал просторный, деревянный дом моей бабки, что со стороны улицы была видна только высокая, покрытая дранкой, кровля усадьбы.

Мне еще было неполных пять лет, и я до сих пор жил в большом, шумном городе, и для меня это деревенское затишье было чем-то совершенно новым, полным сюрпризов и удивительных открытий.

Бегая босиком по мягкой, росистой траве, которая словно пушистый ковер покрывала землю сада, носился я сквозь кусты смородины и крыжовника, рылся среди лопухов, взбирался на яблони, широко раскинувшие свои ветви, и стройные груши или собирал янтарные капли смолы с гладких стволов черешен.

Я здесь был только две недели, но знал в этом саду уже каждое дерево, каждый куст, мне было известно, где растет малина, знал все птичьи гнезда, от меня не скрылось даже дупло, в котором обитает семья рыжих белок.

Огород, находящийся позади дома, меня не слишком интересовал, может, потому что узкие тропинки между грядками не давали такой свободы движений, какая была возможна в саду. Рядом с окружающими дом цветочными клумбами и куртинами высокорослых роз, растущих по обеим сторонам веранды, я проходил осторожно, потому что здесь кишело от пчел. Бабка заботливо охраняла этих насекомых и ставила мне в пример их трудолюбие. Я не испытывал к ним большого доверия, и только из-за большого желания понаблюдать за ними вблизи, расплачивался жгучей болью и опухолью щеки и глаз.

За садом и огородом находился достаточно крутой каменистый откос, который спускался вниз, на большой луг, а с него на общинное пастбище. Склон, поросший чащей лещины, пересекал как просека деревянные ступени, которые связывали ведущую от дома дорожку с калиткой в заборе, ограждающую сад от луга.

Нарезвившись вволю в саду, я обычно садился на самой высокой ступени этой лестницы – оттуда, простирался прекрасный вид на луг, пастбище и синеющую вдали линию тополей, растущих над рекой.

На лугу было пусто, сочную и буйную траву скосили неделю назад, а высушенное теплыми лучами июньского солнца сено сложили в высокие копны. Далеко, почти на самой середине пастбища, было видно несколько коров, а группка пастухов сидела на склоне, похоже, развлекаясь беседой.

Я так сидел долгое время, вслушиваясь в радостное щебетание птиц в саду и лещине, наслаждаясь теплым весенним ветром, насыщенным одуряющим ароматом высушенного сена, когда внезапно на лугу, у копёшки, расположенной едва в нескольких шагах от забора, почти напротив лестницы, заметил аиста. Огромная птица, свободно, с достоинством, высоко поднимая тонкие, длинные, покрытые красной кожей ноги и ставя их осторожно на землю, молниеносным движением вытягивала шею и длинным, острым, красным клювом хватала какую-то добычу, высмотренную в отрастающей траве.

На пахнущем сене должно быть было много кузнечиков и других насекомых, а у подножья копны скрывалось, наверное, достаточно жаб, мышей и ящериц, так как аист и не думал уходить, и, огибая стог, раз за разом вылавливал из него какое-то лакомство.

Для меня, мальчика, воспитанного в городе, который никогда еще в такой близости не видел аиста, эта прогулка птицы около копны сена была исключительно интересной. В каждом своем обходе вокруг копны аист исчезал на несколько минут за копной, но вскоре снова выходил из-за нее, и какое-то время был у меня на виду, что позволяло хорошо его разглядеть.

Внезапно блеснула у меня удивительная мысль – схватить этого аиста, унести к себе домой, приручить, а потом гулять с ним, как многие люди гуляют с собаками, мысль эта возникала, похоже потому, что в моем воображении жили красочные описания путешествия в Африке и охоты на диких зверей, в том числе на страусов, читаемые мне каждый вечер после ужина бабкой, горячей любительницей литературы о путешествиях и приключениях.

Мысль родила немедленное желание действовать. В описаниях, читаемых мне бабушкой, охотники ставили на зверей ловушки, ловили их в ямы или сети, пользуясь при этом большим количеством местных жителей, которые загоняли зверя, я же располагал только собственными руками и мог рассчитывать только на себя. Не принимая такого положения вещей близко к сердцу, я выжидал, когда аист в своем круговом движении скроется за копной, и, соскользнув по поручням лестницы вниз, вынул затычку, держащую калитку на запоре, после чего спрятался за столбом. Ожидание нового появления птицы, которой потребовалось несколько минут для обхода копны, показалось мне вечностью. С бьющимся сердцем, и со вздохом облегчения я заметил её, появляющуюся из-за стога. Аист шел медленно, степенно, как бы играючи, хватал добычу то с сена, то с травы. Один раз даже пробежал несколько шагов, чтобы поймать большого кузнечика, летящего низко, а потом снова приблизился к копне и вскоре исчез за ней.

Я только и ждал этого! Осторожно открыл калитку, выбежал на луг и несколькими прыжками достиг копны, двигаясь сразу же следом за аистом. Я был босиком, а мягкие молодые всходы заглушали мои шаги, и потому бесшумно двинулся вперед, ссутуленный, затаившийся, готовый к быстрым действиям.

В какой-то момент, при движении вокруг копны, я заметил тут же, перед собой, черные концы крыльев и две длинные, тонкие, красные ноги. Я прыгнул как кошка и в то же самое мгновение пальцы моих рук стиснулись изо всех сил высоко на ногах птицы.

Атака была совершена так быстро и четко, что аист сразу не понял, что с ним случилось. Только немного погодя начал он бить крыльями и раз за разом ударять клювом вслепую за собой.

Руководимый совершенно безотчётливо, по-видимому, только инстинктом самосохранения, я опустился спиной на траву, перевернул птицу на себя и спрятал голову в перьях хребта. Аист теперь не мог меня ударить клювом в голову, не мог так же совершить никаких повреждений крыльями.

Собираясь на первую мою охоту на такого большого зверя, каким был для меня аист, я не имел, разумеется, никакого плана и охотничьего опыта. Хотел поймать птицу и приручить – это мне казалось таким легким и простым, как съедение куска пахучего деревенского хлеба, щедро намазанного свежим маслом. Но теперь, лежа на траве и прижимая к себе добычу, которую судорожно держал за ноги в месте, где заканчиваются перья и начинается голая красная кожа – я не знал, что дальше делать. Аист был слишком тяжелым, чтобы можно было подняться вместе с ним, но в то же время я знал, что, если только отодвину голову, птица тотчас же ударит меня своим крепким, острым клювом.

Оставалось только одно – звать на помощь. Очевидно, что это не был поступок, достойный охотника на крупного зверя, однако я не знал другого выхода. Зная, что бабка должна быть на веранде или на огороде, я несколько отодвинул голову, чтобы перья не заглушали мой крик, и… ужасно крикнул, потому что в этот самый момент что-то – как если бы острый нож – ударило меня болезненно в руку. А потом я начал орать, как будто с меня сдирали кожу, потому что на мои руки свалился град ударов, от которых я корчился в муках. Казалось мне, что сотни толстых гвоздей, вбиваемых в тело, разрывают мне руки, срывают кожу, вырывают куски мяса. Потом почувствовал, что что-то теплое течет по моим рукам, пальцы начали неметь, и в конце концов ослабели. Аист вырвался, ударил крыльями и уже спустя мгновение спокойно кружил над лугом.

Первые охоты на крупного зверя вспоминаются мне до сих пор, так как еще видны шрамы на руках.

В Азии

Аргали

Я сидел в гостеприимном шатре князя Ачиту-вана[1], куря монгольскую трубку и попивая кумыс, когда внезапно перед юртой появился монгол на покрытом пеной коне, быстро соскочил с седла, бросив в руки подбегающего слуги чумбур[2]от узды. Спустя мгновение в юрту вошёл чиновник князя, сообщив о прибытии смотрителя княжеских стад, пасущихся на летних пастбищах.

Ачиту-ван благосклонным движением руки дал знак, разрешающий гостю войти.

В то же мгновение порог юрты переступил молодой, коренастый монгол, одетый в длинный зелёный терлик[3], перевязанный шёлковым поясом. Молодой человек имел на голове высокую остроконечную монгольскую шапку, завершённую большим шаром молочного цвета, означающим степень дзандина, т. е. подпоручика. Монгол остановился тут же у порога юрты, присел на землю, смиренно склонившись перед князем, раз за разом прикладывая руки к груди.

– Сайн[4]– молвил тихо князь.

– Сайн, сайн байна – ответил гость, затем в коротких словах начал рассказывать, что огромное стадо аргали (горных козлов) остановилось на склонах гор, отстоящих от ставки князя на добрый час езды.

Князь был страстным охотником, и потому, тоже с улыбкой предложил вылазку в горы, принятую мною с радостью.

Я уже многократно охотился на аргали в окрестностях Улаангома, потом в Алтайских горах, однако, никогда не видел монголов, охотящихся на этого прекрасного зверя с луком, традиционным монгольским оружием, поэтому попросил князя, чтобы он позволил своим лучникам принять участие в охоте.

Ван отдал соответствующие распоряжения своему дзакирокчи[5]и вскоре перед шатрами князя ожидало несколько десятков всадников, фантастически выглядящих в своих монгольских нарядах. Часть из них была вооружена российскими военными карабинами, часть старыми германским маузерами, около десяти имело луки и сабли.

Кавалькада сорвалась сразу в карьер. Кони фыркали, суля нам хорошее предзнаменование и утопали в буйной высокой траве; перед нами расстилалась безбрежная степь, покрытая холмами, переходящими где-то вдали в длинные, резко вырисовывающиеся горные цепи.

Среди зелёных трав здесь и там появлялись белые пятна больших стад баранов, порой тянулись табуны коней, которых гнали полуголые конюхи, держа в руках длинные жерди с петлями на конце, так называемые урги для ловли коней, порой снова были видны размеренные караваны верблюдов с обвисшими горбами или купцы, перевозящие товары на вьючных конях и длинноволосых сарлыках[6].

В воздухе пролетали стаи гусей и уток, порой как белый цветок в воздухе плыл лебедь, а около ручьёв и частично высохших болот бродили чёрные аисты, кулики или орали фальшивыми голосами жёлтые утки, называемые монголами «Лама» и считаемые ими святыми.

Многократно перебегали нам дорогу ловкие антилопы, дзерены[7]; эти прекрасные животные, видя наш приближающийся отряд, начали словно с удивлением приглядываться к коням и людям, затем беспокоиться, наконец, резво сорвались бежать, пересекая нам дорогу.

Ачиту-ван не позволил своим монголам стрелять по дзеренам из огнестрельного оружия, однако сам взял большой монгольский лук из рук личного охранника и направил коня в сторону антилоп. Сопровождающие нас монголы двинулись отдельными группками таким образом, что стадо дзеренов, верное своему обычаю «перебегания дороги», должно было миновать каждую отдельную группу, приближаясь к нам на двадцать – пятьдесят шагов. Ван стрелял из лука феноменально. Выбирал он всегда самого значительного самца и слал в него неминуемую стрелу, которая входила почти полностью в тело животного. Попробовал и я лук, но то ли по неопытности, то ли из-за недостатка силы, мои стрелы пролетали не далее двадцати шагов, плашмя падая на землю. Только однажды – по-видимому, случайно – одна из стрел, выпущенных мною, попала в бедро дзерена. Зверь упал на землю, но спустя мгновение поднялся и побежал за стадом, однако сильно прихрамывая. Несколько монголов пустилось за ним в погоню и, спустя несколько минут, одному из сопровождающих нас улаченов[8]удалось уургой поймать дзерена.

Многократно прежде видывал я в Монголии стада дзеренов, насчитывающие 60–150 особей, рассказывали мне однако, что в менее населённых районах Гоби встречались стада, насчитывающие несколько тысяч голов.

Мясо дзерена очень вкусное, шкура используется для разных изделий; китайские купцы, путешествующие зимой по Монголии, часто носят «дохи»[9]из шкур этих животных.

Дохи эти, похоже, очень тёплые. Въезжая в окрестность очень гористую, мы были должны приостанавливать лошадей, потому что всё подножье горы было усеяно норами тарбаганов. Это разновидность сурка, живущего в несметном количестве в Монголии. В некоторых местностях подножия гор бывают так изрыты норами, в которых живут тарбаганы, что ноги коней постоянно попадают глубоко в землю, угрожая переломами. На этих сурков монголы охотятся повсеместно, во-первых, из-за вкусного мяса, во-вторых, из-за меха, охотно покупаемого китайцами. Монголы, охотясь на тарбаганов, редко используют огнестрельное оружие, убивая неповоротливых, жирных зверьков палками.

Объехав поодаль колонию сурков, въехали мы в глубокий овраг, посредине которого сочился ручеёк, на небольшом расстоянии от него стояло несколько богатых монгольских юрт, украшенных высокой жердью с большим пучком травы наверху. Это был уртон[10].

Из юрты быстро появился хозяин уртона, одетый в праздничную одежду, и приветствовал князя, распластавшись на земле. На вопрос о звере, он сообщил, что котловина, в которую зашли аргали, уже окружена монголами, и бараны никаким образом не смогут оттуда уйти.

Преодолев каких-то два километра в верховья ручья, мы начали взбираться к вершинам, увенчанным могучими скальными массивами. Трава здесь росла скупо, небольшими пучками, выветрившиеся скалы создавали россыпи, спускающиеся постоянно вниз. Живописно выглядели эти фантастические истерзанные груды камней, создающие издали впечатление покинутых развалин старых замков с незапамятных времён.

Наши кони ступали чрезвычайно осторожно, пробуя ногами каждый камень, каждую подозрительную кочку. Сопровождающие нас монголы шли длинной цепочкой, занимая склоны горы.

Несмотря на тяжёлую дорогу, мы дошли до вершины почти без шороха; кони остались под опекой конюха тут же у подножия скал.

Проскальзывая между грудами камней, мы добрались до широкой платформы, воронкообразно сходящей вниз и создающей вид огромного кратера давно погасшего вулкана. Вся долина поросла прекрасной, сочной травой, тут и там лежали упавшие сверху камни и огромные каменные глыбы.

На одном склоне долины я заметил стадо аргали, состоящее из приблизительно тридцати голов. Они спокойно паслись, группками по пяти и более особей. Около самок играли маленькие козлята, прыгая или ударяясь головами, несколько ниже лежали несколько самцов, растянувшихся во всём своём великолепии, по-видимому, греющихся на солнце, недалеко же от могучей скалы, видимо оторванной от массива, лежал огромный серьёзный самец, похоже, глава семейства, увенчанный спирально скрученными рогами. Этот одиночка время от времени поднимал голову вверх, оглядывался большими чёрными глазами. Он был или разморён солнцем, или измучен тяжестью рогов, медленно склонял голову к земле и оставаясь в такой дремлющей позе оставался по нескольку минут.

Воздух был такой чистый и прозрачный, что, несмотря на значительное удаление, я мог подробно наблюдать движения и очертания пасущихся животных. Господствовала глубокая тишина, не двигалась ни малейшая травинка, солнце припекало огнём.

Князь, лежащий около меня, подполз ещё ближе и спросил шепотом: «Будешь стрелять?»

Для выстрела было далеко, впрочем, хотелось мне увидеть прославленную ловкость подкрадывания монголов к зверю, и я попросил Вана, чтобы велел он какому-либо из своих лучников подкрасться к стаду. Князь дал знак лежащему за нами монголу и шепнул какое-то приказание.

Немного погодя заметил я одного из княжеских людей, одетого в короткие штаны, держащего лук в руке и несколько стрел в зубах, который едва заметным движением начал пробираться среди камней, направляясь во впадину котловины.

Тёмное, почти коричневое от солнца и ветров, загоревшее тело монгола великолепно сливалось с фоном. Охотник полз как змея на животе, помогая себе то локтями, то коленями. Порой поднимал голову, прикидывал расстояние до зверя, изучал поведение стада и при мельчайшем подозрительном движении животных оставался на месте без колебания, совершенно похожий на какую-то каменную глыбу.

После нескольких минут монгол исчез у меня с глаз, притаившись за большим камнем. Я наблюдал в подзорную трубу за бараном. Он лежал долгое время совершенно спокойно, порою только лениво скребя задним копытом около уха, как бы отмахиваясь от надоевших насекомых, слишком докучливо добирающихся сквозь густой волос до тела. Почти всё стадо спустилось на самое дно котловины и развалилось на мягкой траве.

Внезапно самец сорвался с места, подскочил вверх, пробежал несколько шагов, пошатнулся и упал, ударяя в конвульсиях землю копытами. В задней части шеи животного, у основания головы, торчал конец оперенной стрелы.

Остальные аргали тотчас вскочили, мгновение глядели на мёртвого самца, потом беспорядочной массой бросились к вершинам, окаймляющим котловину. Какое-то мгновение мне казалось, что стадо уйдёт, когда внезапно на краю котловины появились, словно выросшие из земли, фигуры монголов, размахивающих карабинами и луками.

Звери развернулись на месте и в стремительном движении побежали по склону котловины, направляясь в нашу сторону. Впереди мчались бешеными прыжками два больших самца с головами, задранными вверх, бешеными прыжками, почти касаясь земли брюхом.

Я взглянул на Вана, он стоял в скальной нише, спокойным взглядом водя по баранам и пробуя рукой тетиву лука.

В тот момент, когда первые животные приблизились почти на шестьдесят шагов, князь поднял лук вверх – в течение какого-то мгновения я видел на его лбу набухшие от усилия жилы и внезапно услышал тоскливый свист стрелы. Один баран кувыркнулся, смертельно поражённый стрелой в сердце, другого же в нескольких метрах дальше остановила разрывная пуля моего карабина.

Остальные звери, напуганные внезапным пением стрелы, развернулись почти на месте, бросаясь хаотически во все стороны. Несколько их упало от стрел и пуль, остальные сумели прорваться через окружающее их кольцо людей и рассыпались по склонам гор.

Несколько монголов пустилось в погоню за молодым бараном, раненным и измученным преследованием. Эта картина была по-настоящему великолепной.

Впереди бежал баран, отталкиваясь упругими ногами, за ним мчалась масса наездников, почти распластавшихся на конских шеях. Один из преследователей, по-видимому, имеющий самого лучшего коня, сближался с жертвой всё более, и когда конь почти поравнялся с бараном, наездник внезапно поднялся в седле, описал дугу в воздухе и упал на хребет преследуемого зверя. Конь пробежал ещё несколько шагов и остановился, человек же и зверь превратились в какую-то хаотическую, мечущуюся массу.

Немного погодя из дрожащей массы поднялся человек, окровавленный, в изодранной в клочья одежде – однако у ног его лежал аргали, беспокойно дёргаясь и напрягая связанные ремнём ноги.

Весело и шумно возвращались в юрты. Добычу сложили в арбы, запряжённые уртонскими сарлыками, и привезли в ставку князя, где ободранные от шкур аргали пошли в котлы.

Долго в ночи затянулась беседа, при которой обсуждали разные моменты минувшей охоты, а также намеченную на завтра стрельбу из луков в цель и конные соревнования, которые велел подготовить князь, довольный прекрасными результатами охоты.

Ранним утром следующего дня разбудил меня небывалый гомон, топот коней и людские окрики. Поспешно выскочил я из юрты, предназначенной мне под жильё, соседствующей с юртой Вана. В степи, окружающей ставку хана, я заметил множество людей, одетых в цветные фантастические одежды, сборища женщин и детей, а также несколько десятков лам, одетых в жёлтые и красные ритуальные наряды.

С громкими криками пригнали табуны коней, около которых сновали пастухи на ловких как газели конях, размахивая уургами и арканами. Направо от ставки в землю вбили столбы, на которые прикрепили изготовленные из глины головы, представляющие китайцев. Группы людей крутились, радостно покрикивали, разжигали костры из кизяков[11], пробовали ружья и луки.

Мужчины были одеты в праздничные одежды, длинные шёлковые терлики, на поясах которых свисали на серебряных цепочках или шёлковых шнурах неотлучные мешочки с табаком, приборы для чистки трубок и симпатичные кресала, за поясами позади торчали ножи, в обязательных ножнах, украшенные красивыми узорами, выполненными на серебре и представляющими драконов или удивительные монгольские и китайские орнаменты.

На головах обоего пола находились некрасивые высокие монгольские шапки, обрамлённые мехом и украшенные наверху обычными шишаками или разноцветными шарами, означающими должность и степень хозяина. Из-под шапок свисали длинные чёрные, крепко сплетённые косички.

Прекрасный пол был представлен в большом количестве, отличаясь от мужчин не столько особенностями лица, сколько нарядами и украшениями.

Женщины также были одеты в шёлковые длинные одежды, причём одеяния замужних женщин значительно отличались от одежды девушек. Монгольские дамы имели на себе длинные, достигающие щиколоток платья, изготовленные из прекрасных, порой, китайских шелков с художественно выполненными узорами, представляющими цветы, монгольские орнаменты или драконов. Эти платья, разрезанные почти до колен, застёгивались на разрезе серебряными или золочёными пуговичками. Низ платья, рукава и воротник были окаймлены драгоценной тканью, расшитой золотыми или серебряными нитками, создающими весьма искусные орнаменты. На длинных рукавах у основания рук торчали два горба, неизбежные в наряде замужней женщины в Халхинском княжестве.

Причёски дам выглядели импозантно, потому что волосы имели вид двух кос по обеим сторонам головы. Косы были сплетены с каждой стороны тремя серебряными пряжками шириной в два пальца, усаженными кораллами и бирюзой. На голове женщины имели чепцы необычайно искусной работы, усеянные на нижнем ободе также бирюзой, порой аметистами и хризолитами. На этих чепцах было видно высокую монгольскую шапочку, красиво вышитую, несколько меньшую по ширине, но более высокую, чем у мужчин. Отогнутые края шапки были окаймлены главным образом собольим мехом. В ушах дамы носили наушники (серьги) из серебра, или из кусков красиво отполированного нефрита. Завершением наряда были монгольские сапожки на очень толстой подошве, без каблуков, с носами, закрученными вверх. Такие сапожки изготавливались из разноцветной кожи, сшиваемой в форме оригинальных и красивых узоров.

Наряды девушек были более скромными и полностью похожими на мужские – волосы сплетены в косички, в которые для удлинения вставлены толстые чёрные шёлковые шнурки, законченные султанами.

Детворы было полно. Они назойливо толкались во всех углах, светились нагими или едва покрытыми телами, влезали на лошадей, кричали и плакали.

Среди этой разнородной толпы, серьёзно прохаживались ламы, обозначая своё духовное положение стрижеными головами и жёлтыми терликами без воротника; они держали в руках буддийские чётки, и угощали при встрече табаком из красивых нефритовых табакерок (монгольское духовенство не курит табака).

Кони приезжих, главным образом красивые и хорошо выпасенные, были покрыты отличными чепраками из кожи, выделанной и вышитой, из разноцветного, толстого материала. Монгольские сёдла имели очень высокие луки, покрашены обычно в красный цвет и усажены серебряными шишаками. От сёдел свисали широкие массивные стремена, изготовленные из железа или латуни, инкрустированные серебром, порою золотом. Ремни уздечек были украшены серебряными монетами или толстыми серебряными слитками, на которых виднелись глубоко вырезанные орнаменты.

Совокупность конских рядов была представлена очень эстетично и богато, потому что монголы больше всего заботятся о красивом конском снаряжении.

От наблюдений оторвал меня внезапно звучный голос дудок и бубнов. Я поспешно вернулся в юрту, потому что приближалось время представления. Немного погодя я шёл в сопровождении Вана к расстеленным на земле коврам, на которых сидела супруга князя в окружении своего двора. Князя сопровождали чиновники в парадных одеждах, заняв место согласно должности и ранга.

Представление началось со стрельбы из старого огнестрельного оружия, используемого большинством монгольских охотников.

Несколько участников соревнования встало на удалении шестидесяти шагов от цели, оперло свои ружья на высоких развилках, целясь в головы из глины, нанизанные на столбы. Раздалось шесть выстрелов, и шесть пуль вонзились в глиняные манекены. Наилучшим из всех стрелков оказался старый однорукий монгол, его пуля попала в середину лба глиняной цели. Князь раздал награды, я занялся осмотром ружей. Это были старые кремнёвки с удивительно маленьким ложами, перевязанными шнурками и ремнями. В третьей части длины ружья на утолщённом ложе, охватывающем ствол, были прикреплены вилки, служащие для поддержки и фиксации оружия, что является крайне необходимым, если принять во внимание необычный вес ствола, очень толстого на конце. Утолщение на конце должно предотвращать раздутие ствола. Затвор представляет слишком сложную конструкцию. Полка (у старинных ружей) имеет подвижную крышку, открывающуюся во время спускания курка, в которой торчит кремень, дающий при трении искру, воспламеняющую порох.