Корсет, долги и никакого кофе!

— Томас, — сказала Маша без захода издалека, — я знаю, что вы воровали.

Томас побелел. Не покраснел — именно побелел, как человек, который давно ждал этого разговора, но надеялся, что не случится.

— Миледи, я...

— Молчите. Сначала я скажу. Вы воровали систематически и, судя по документам, лет пять. При покойном бароне не делали этого — начали при баронессе Мире, зная, что она проверять не станет. Я права?

Томас молчал. Лицо его стремительно меняло оттенки — от белого к серому.

— Права, — выдавил он наконец. — Но, миледи, я не со зла... Так все делают.

— У меня два варианта. Первый: я передаю дело в графский суд. Воровство у господина — это, насколько я понимаю, не штраф. Второй: вы остаётесь на службе, но теперь на честной. Никаких левых денег. Никакой двойной бухгалтерии. Один прокол — и разговор будет коротким. Что выбираете?

— Второе, — выдохнул Томас.

— Разумно. Тогда условия: украденное возвращаете — не сразу, понимаю, что деньги потрачены, отработаете. С сегодняшнего дня все счета в двух экземплярах: один у вас, второй у меня. В деревне больше никого не обманываете. Если узнаю, что брали с крестьян лишнего, я не пойду в графский суд. Я сама разберусь. У меня богатый опыт работы с нерадивыми подчинёнными.

Томас сглотнул и кивнул. Интонацию он, кажется, уловил.

— Идите. И проверьте посевное зерно. К вечеру жду список: сколько есть, сколько нужно докупить.

Управляющий вышел почти задом, точно из королевских покоев. Маша позволила себе короткий выдох. Допросы она не любила, но умела — спасибо девяти годам в логистике, где чуть ли не каждый квартал ловили кого-нибудь на откатах. Артефакт подмигнул: «Эффективно. Но риски остаются».

— Риски всегда остаются, — согласилась она. — Жизнь — это ненулевой риск.

Книга задумалась и выдала: «Жизнь есть проект с открытой датой завершения».

Маша фыркнула почти по-настоящему. Если магический артефакт начал шутить, значит, рабочий контакт налажен.

До полудня она разбиралась с бумагами. Отчёты, счета, расписки, какие-то полуистлевшие грамоты. Часть документов была на староимперском — Маша не понимала ни слова, но артефакт услужливо переводил. Выяснилось, что поместье владеет участком леса на восточной границе — столетняя грамота закрепляла право вырубки за баронством.

— Лес? — переспросила она у Матильды. — Почему его не используют?

— Боятся. Там нечисто. Лешие и другая нежить. Крестьяне туда не ходят, только Агата-травница на опушке живёт.

Маша записала в книгу: «Лес — ресурс. Лешие — препятствие. Агата — потенциальный контакт».

Ближе к обеду пришёл Бернард с сыном. Мартин — парень лет семнадцати, жилистый, с горящими глазами — явно напросился сам, хотел посмотреть на новую баронессу, про которую уже третьи сутки судачила округа.

— Материалы, — сказал Бернард без предисловий. — Прикинул. На мельницу нужно досок дубовых, железных полос аршин десять и гвоздей полсотни. Где брать будем?

— А где обычно брали?

— У Фаддея. Торговец бродячий. Через два дня будет в Серебряном Посаде.

— Отлично. Поедете, купите всё по списку.

Бернард кашлянул в кулак.

— Денег нет, миледи.

Маша задумалась. Полторы кроны из ста двадцати в казне — терпимо, но каждая монета на счету.

— Сделаем так. Поезжайте в Посад, найдите Фаддея и предложите сделку. Материалы сейчас — оплата мукой с будущего помола. Скажите, баронесса Каменная гарантирует оплату в течение месяца. Если не верит, пусть приедет сам.

Бернард поскрёб бороду, потом кивнул.

— Попробую.

— А можно я с отцом? — влез Мартин. — Я помогу! Лошадей запрягу и вообще...

Маша посмотрела на парня. Горящие глаза, нетерпеливая поза — типичный подросток, мечтающий о приключениях. В прошлой жизни она нанимала таких курьерами: быстрые, энергичные, но нужен поводок.

— Если отец разрешит.

Бернард хмыкнул:

— Всё равно увяжется. Пусть едет.

Когда кузнец с сыном ушли, Маша записала в книгу: «Мартин — энергия, нуждается в направлении. Потенциал — связной, помощник». Кадры надо растить, даже в феодальном захолустье.

К вечеру пошёл дождь — нудный, затяжной, под который хорошо писать отчёты и думать о жизни. Маша сидела в кабинете и составляла план первоочередных действий.

Пункт первый: мельница. Без неё никакого дохода. Бернард едет в Посад, закупает материалы, начинает ремонт. Ориентировочный срок — две недели.

Пункт второй: посевная. Зерно есть, но мало. Нужно докупить и одновременно ввести систему севооборота. Маша плохо помнила детали, но что-то про озимые и яровые, про чередование культур в памяти застряло. Надо поговорить со знающим человеком — возможно, с травницей Агатой.

Пункт третий: долги. Выплатить восемь тысяч при доходе в семьдесят — невозможно. Единственный выход — договариваться об отсрочке. Сначала с налоговой, потом с бароном Волковым. Оба потребуют убедительных доводов — нужны расчёты. Артефакт с этим справлялся отлично.

Пункт четвёртый: слуги. Двенадцать человек, из которых не ворует только ленивый. Томаса она приструнила, но остальные пока работают по старым привычкам. Нужна прозрачная система: кто за что отвечает, сколько получает, кому докладывает.

— Кадры, бухгалтерия, логистика, — вслух сказала Маша. — Типичный набор проблем при фирме убыточного филиала. Только вместо Excel магическая книжка.

Книга мигнула: «Ожидаемый срок выхода в ноль — два с половиной года при текущих показателях. При оптимизации — один и восемь десятых».

— Значит, оптимизируем.

Она дописала последний пункт и задумалась. День был длинный, тяжёлый, но впервые с момента пробуждения в этом мире Маша чувствовала не панику, а что-то другое. Азарт? Пожалуй. Мир был чужим, правила — странными, корсет — преступлением против анатомии. Но задача была знакомой: разобрать хаос, построить систему, заставить работать.

И люди, на удивление, откликались. Матильда перестала ворчать и начала помогать. Бернард делом доказал, что на него можно положиться. Даже Томас, при всех его грехах, был неплохим управляющим — просто разболтался без контроля. А Элис была искренне верна. Такая верность дорогого стоила, даже если её источником было непонимание происходящего.

Маша закрыла книгу и встала. За окном сгущались сумерки, дождь барабанил по ставням. Где-то на кухне пахло супом — Матильда велела сварить куриный бульон. Где-то на конюшне Бернард готовил телегу к завтрашней поездке. Где-то в деревне старейшина Гордей гадал, что принесёт новая баронесса — добро или очередную беду. А где-то далеко, в столице, граф Серебряный, возможно, читал донесение о «странном поведении баронессы Каменной» и строил планы. Но это было далеко. Пока — далеко.

Маша потянулась, насколько позволял корсет, и пошла ужинать. Завтра предстояло много дел.

Ночью сон не шёл. Книга на тумбочке светилась голубоватым — тускло, но настойчиво, будто хотела что-то сообщить. Маша села, взяла артефакт в руки. Застёжка щёлкнула сама собой.

«Обнаружена скрытая функция. Желаете активировать?»

— Какую?

«Картографический модуль. Точность — восемьдесят семь процентов».

Маша выпрямилась. Сон как рукой сняло.

— Активирую.

Страница мигнула и начала заполняться линиями: границы баронства, река Серебрянка, поля, деревни. Замок — крошечная башенка. Карта была живой: участки меняли оттенок по плодородности, дороги обозначались пунктиром, а восточный лес уходил в серую дымку.

«Недостаточно данных. Магический фон искажает считывание».

Маша коснулась значка мельницы — карта послушно увеличила фрагмент. Коснулась полей — те раскрасились тремя цветами: синий — общинные, красный — барские, серый — заброшенные. Серого было больше всего.

— Можешь показать, где лучше сеять озимые?

«Вероятностный прогноз. Точность — шестьдесят два процента».

Жёлтые контуры обвели участки вдоль реки. Маша запомнила. Завтра сверит с тем, что скажет Гордей или травница Агата. Она уже собиралась закрыть книгу, когда пальцы сами вывели вопрос:

— Ты знаешь, кто я?

Книга погасла. Потом зажглась снова — медленно, будто думала.

«Вы — баронесса Мира Каменная. Психо-эмоциональный профиль изменился тридцать шесть часов назад. Причина не установлена. Рекомендуется наблюдение».

— Наблюдай, — разрешила Маша. — Только не мешай.

«Принято».

Свечение погасло. Маша откинулась на подушку. Артефакт знал, что она изменилась. Не знал причин — но зафиксировал факт. Интересно, кому он может это сообщить? И может ли вообще?

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё висела карта поместья — с границами, цветами и жёлтыми контурами будущих посевов. Завтра предстояло много дел.

ГЛАВА 3: «РАЗБОР ПОЛЁТОВ С УПРАВЛЯЮЩИМ»

ГЛАВА 3: «РАЗБОР ПОЛЁТОВ С УПРАВЛЯЮЩИМ»

Утро третьего дня началось с того, что Маша потребовала у Элис нормальный завтрак.

— Каша, — сказала она, глядя на поднос с очередной краюхой хлеба и куском холодного мяса. — На кухне умеют варить кашу?

— Умеют, миледи. Овсяную, с мёдом. Но вы же всегда говорили, что каша — еда для простолюдинов...

— Я передумала. Каша — это углеводы. Углеводы — это энергия. Энергия — это работа. Несите.

Элис умчалась на кухню, а Маша села к столу и раскрыла артефакт. Книга услужливо показала вчерашнюю карту, дополнив её новыми пометками. «Рекомендация: начать с реестра имущества», — значилось на полях.

— Сама знаю, — пробормотала Маша.

В дверь постучали. Томас явился ровно в восемь — как было велено — с пухлой папкой под мышкой и выражением лица, средним между «я исправился» и «меня сейчас будут казнить». Маша жестом указала на стул напротив.

— Садитесь. Начнём с главного: реестр имущества.Мне нужно знать всё, чем владеет баронство. Земля, постройки, скот, инвентарь, долговые обязательства — наши и перед нами. Всё в одной таблице.

— В одной... чём, миледи?

— В одном списке. Берём за основу то, что вы принесли вчера. Я диктую структуру, вы заполняете. Потом сверим.

Следующие два часа они работали. Маша диктовала колонки — название, состояние, оценочная стоимость, примечания. Томас записывал, уточняя детали. Артефакт дублировал записи сам, выстраивая аккуратную таблицу. Томас косился на книгу с суеверным ужасом, но молчал.

К полудню реестр был готов. Картина вырисовывалась удручающая, но хотя бы прозрачная: активов примерно на пятьсот крон при долгах в восемь тысяч.

— Теперь план работ, — сказала Маша. — Нужно расставить задачи по времени. Что за чем идёт, что от чего зависит. Мельница — две недели. Параллельно — посевная. Потом — ремонт конюшни. Потом — налоги.

Она провела пальцем по странице артефакта.

— Ты умеешь рисовать линии времени? Чтобы видно было, какая задача сколько длится и в каком порядке?

«Графическое отображение временной последовательности задач? Требуется образец».

Маша взяла перо и быстро набросала то, что помнила с рабочих планёрок: горизонтальные полосы — задачи, слева направо — время.

— Это называется диаграмма Ганта. В моём прош... в общем, я такими раньше пользовалась. Видишь — вот задача «ремонт мельницы» идёт две недели, параллельно «закупка зерна», а после них «помол и продажа муки».

Книга перемигнула и начала заполнять страницу линиями. Полосы расцвечивались, выстраивались друг под другом: ремонт мельницы, посевная, закупка материалов, налоги, долг Волкову. Почти диаграмма Ганта. Кривоватая, без стрелок зависимостей, но узнаваемая.

— Ого, — выдохнула Маша. — Почти оно. Только надо добавить связи между задачами. Вот здесь: без ремонта мельницы не будет помола, а без помола — денег на налоги.

«Принято. Добавляю связи».

Проступили пунктирные стрелки. Томас, наблюдавший с видом человека, впервые увидевшего фейерверк, не выдержал:

— Миледи, а это зачем? Разве нельзя просто работать по порядку?

— Можно. Но с этим видно, что за чем идёт и кто отвечает. Если мельница задержится — я сразу знаю, что сдвигается дальше: продажа муки, деньги на зерно, посевная.

Томас потёр лоб и вдруг ткнул пальцем в одну из полос:

— А «проверку недоимок» лучше поставить раньше «закупки зерна». Если крестьяне вернут зерном, закупать меньше.

Маша удивлённо подняла бровь. Томас впервые внёс конструктивное предложение.

— Разумно. Книга, сдвинь.

Диаграмма перестроилась. В углу страницы артефакт без запроса нарисовал крошечного человечка с поднятым пальцем.

— А это ещё кто?

«Визуализация успешного планирования».

Человечек подмигнул и исчез.

— Артефакт с характером, — пробормотала Маша. — Ладно. Следующий шаг — назначаем ответственных.

Она вызвала Матильду. Экономка явилась быстро — явно ждала за дверью.

— Матильда, с сегодняшнего дня вы — главный контролёр счетов. Все расходные и приходные записи проходят через вас. Томас ведёт первичный учёт, вы проверяете и визируете. Раз в неделю — совместная сверка. Вопросы?

Матильда поджала губы.

— При старом бароне...

— У каждого счёта должен быть подтверждающий документ, — перебила Маша. — Расписка, накладная, договор. Никаких записей со слов. Томас, вам ясно?

— Так точно, миледи, — Томас явно скопировал интонацию Бернарда. Получилось почти убедительно.

— И вот ещё что. — Маша вытащила из стопки бумаг вчерашний список долгов. — Крестьянские недоимки. Вы мне вчера сказали, что они должны «кто сколько». Теперь я хочу точных цифр. Кто, сколько, с какого года. К вечеру.

Томас побледнел, но кивнул.

— Ступайте. Матильда, задержитесь.

Когда дверь за управляющим закрылась, Маша повернулась к экономке:

— Он попытается что-то утаить. Я не жду, что вы будете следить за каждым его шагом, но если заметите нестыковки — сразу ко мне. И ещё: кто у нас лучше всех разбирается в кухонных расходах?

— Повариха Герда. Но она неграмотная.

— Научится. Цифры может запоминать?

— Цифры — да.

— Отлично. Пусть записывает, сколько продуктов уходит в день, и раз в неделю сдаёт вам. Хочу понимать, на что мы кормим двенадцать слуг.

Матильда смотрела на неё долго. Потом вдруг сказала:

— Знаете, миледи, когда вы три дня назад потребовали списки, я подумала — блажь. Но теперь...

— Что теперь?

— Теперь я думаю, что, может, и правда стоит попробовать иначе.

Матильда вдруг улыбнулась — впервые за три дня. Улыбка у неё оказалась неожиданно мягкая, почти материнская. Маша вдруг подумала, что эта женщина, наверное, годами прятала тревогу за ворчанием. А теперь тревога понемногу уходила.

После обеда, когда Маша как раз расписывала план севооборота, Элис доложила о госте:

— Отец Вильгельм, миледи. Священник из деревни. Говорит, пришёл проведать.

Маша отложила перо. Священник. В прошлой жизни она с религией соприкасалась редко — забегала в церковь на Пасху, освятить кулич по маминой просьбе.

— Пусть войдёт.

Отец Вильгельм оказался сухоньким старичком лет шестидесяти с совершенно лысой головой и добрыми, внимательными глазами. Одет был в простую рясу, без позолоты, на шее — скромный деревянный крест. Он вошёл, поклонился, и Маша сразу почувствовала: этот человек видит больше, чем говорит.

— Баронесса, — голос у него был тихий, спокойный. — Решил навестить. Слышал, вы болели, а теперь вдруг — такие перемены. Волнуются люди.

— Какие перемены? — спросила Маша ровно.

Отец Вильгельм чуть улыбнулся.

— Разные. Мельницу чинить начали. Управляющего к ответу призвали. В деревню сами приехали — впервые за пять лет.

— Это плохо?

— Напротив. Это хорошо. Но люди ко всему хорошему относятся с подозрением. Слишком долго было иначе.

Маша жестом пригласила его сесть. Элис принесла травяной чай и исчезла. Священник взял чашку, сделал глоток и посмотрел на Машу поверх края.

— Я сорок лет служу в этом храме, миледи. Знал ещё вашего деда. Потом отца. Потом вас — совсем маленькой. И я кое-что понял за эти годы.

— Что же?

— Что Господь иногда посылает нам испытания в самом неожиданном обличье. Иногда — даже в нашем собственном.

Маша замерла. Чай вдруг показался горьким.

— Это философский тезис? — спросила она осторожно.

— Скорее наблюдение. — Отец Вильгельм улыбнулся чуть шире. — Души находят путь домой разными дорогами. Иной раз они возвращаются туда, где уже были. Иной раз — туда, где никогда не были, но должны оказаться.

Он знает, поняла Маша. Или догадывается.

— Отец Вильгельм, — сказала она медленно, — если бы вы заметили, что человек изменился... сильно изменился... что бы вы подумали?

— Я бы подумал, что этому человеку понадобилась помощь. — Он поставил чашку. — И предложил бы её.

— Даже если этот человек не может объяснить, что именно изменилось?

— Тем более. Объяснения — это для ума. А помощь — для души. Я служу душам, а не ума́м.

Пауза затянулась. Маша смотрела в свою чашку, подбирая слова. Потом решилась:

— Мне нужна помощь с грамотностью. В деревне почти никто не умеет читать. Я хочу со временем открыть школу, но для начала — хотя бы научить считать и писать тех, кто работает в поместье. Вы согласились бы учить?

Отец Вильгельм просиял.

— Я ждал этого вопроса двадцать лет, дитя моё. С тех пор, как ваш дед отказался тратить деньги на «крестьянскую дурь». Конечно, я согласен.

— Бесплатно не прошу. Поместье заплатит зерном для храмовой пекарни. Мы кормим сирот. Этого достаточно.

— Договорились.

Отец Вильгельм поднялся, но у двери задержался.

— Миледи, — сказал он уже другим тоном, более тёплым, — если когда-нибудь захотите поговорить не о делах — о том, что тревожит, о чём не расскажешь другим, — приходите. Я умею слушать.

Он помолчал и добавил тихо:

— Вы не первая, кого жизнь поставила на место другого человека. Такое случается. Редко, но случается. И те, кто выдерживает, обычно делают много добра.

Маша не нашлась что ответить. Когда дверь закрылась, она выдохнула так, будто только что сдала экзамен. Священник знал. Или догадывался. Или — и это было наиболее вероятно — просто был мудрым стариком, который многое видел и привык принимать людей такими, какие они есть.

Артефакт мигнул: «Рекомендация: принять предложение. Отец Вильгельм — потенциальный союзник высокой лояльности. Угроза разоблачения — минимальна».

— Ты иногда пугаешь меня, — сказала Маша книге.

«Принято к сведению», — ответила та.

К вечеру Томас принёс список крестьянских недоимок. Маша просмотрела его и прищурилась.

— Томас, вы серьёзно? Сумма общих недоимок — сорок крон? Три дня назад вы говорили, что никто не считал. Теперь вдруг точная цифра.

— Так я... посчитал, — Томас вспотел. — Как вы велели.

— Посчитали вы хорошо. Только есть нюанс. — Маша открыла артефакт, где уже была сведена таблица. — Крестьяне говорили, что платили в последние годы кто зерном, кто шкурами, кто отработками. Общая стоимость — примерно сто двадцать крон. А в ведомостях значится, что от них поступило на семьдесят. Куда делись ещё пятьдесят?

Томас молчал. Лоб его блестел.

— Я не требую ответа сейчас. Но завтра я жду полной выверки за последние три года. Если найдётся разница, мы вместе подумаем, как её восполнить. Без суда. Пока.

— П-понял, миледи.

— Идите.

Она посмотрела ему вслед. Томас шёл, чуть ссутулившись, — человек, которому только что дали последний шанс.

Томас вышел из кабинета и привалился спиной к стене коридора. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он дошёл до своей каморки под лестницей — тесной, с одним окном, заставленной сундуками с бумагами — и сел на топчан. Достал из-за пазухи мятый листок с цифрами. Тысяча сто сорок крон за пять лет. Не всё сразу — понемногу, где приписка в ведомости, где сговор с поставщиком. Мелочи складывались в сумму, которая теперь висела на нём, как мельничный жёрнов.

Он вспомнил глаза баронессы — сегодня, когда она сказала «я знаю, что вы воровали». Не гневные. Не истеричные. Холодные. Такие глаза были у графского судьи, который сорок лет назад приговорил его отца к рудникам. Но она пощадила. Дала шанс. Почему?

Прежняя Мира расплакалась бы, простила и забыла через день. Новая считала каждую монету и смотрела так, будто видела его насквозь.

Можно было бежать. Собрать вещи, оседлать лошадь, уехать в соседнее графство. Но кому нужен пятидесятилетний управляющий с тёмным прошлым? Можно было попытаться подделать бумаги — но новая баронесса чуяла подделку за милю.

Оставался третий путь — тот, о котором она сказала сама: «отработаете». Томас не был злым человеком. Жадным — да. Слабым — конечно. Когда прежняя баронесса не проверяла счета, соблазн оказывался сильнее совести. Теперь поводов не будет.

Он достал чистый лист и начал писать — сам, без приказа, впервые за много лет. «Список крестьянских недоимок. Полный. Без утайки...» Рука дрожала, перо скрипело, но буквы ложились ровнее обычного. Он писал и думал о том, что, может быть, именно этого ему и не хватало все эти годы — кого-то, кто пришёл бы и сказал: «Хватит. Дальше — только честно». Кого-то вроде новой баронессы. Кого-то, кого он боялся. И уважал.

Вечером Маша сидела в кабинете и пересматривала карту. Жёлтые контуры озимых теперь казались не просто предложением артефакта, а настоящим планом. Если посеять там, где влага от реки, урожай будет лучше. Если ввести севооборот — поля перестанут истощаться. Если починить мельницу — крестьяне повезут зерно к ней, а не к соседям.

Три «если». Три направления удара.

Элис заглянула в дверь:

— Миледи, ужинать. Матильда бранится — вы опять опаздываете.

— Иду, — Маша закрыла книгу. — Элис, скажите, а в деревне многие умеют читать?

— Почти никто. Только отец Вильгельм, старейшина Гордей и ещё сын мельника — он в городе учился. А зачем вам?

— Хочу, чтобы все умели.

Элис моргнула.

— Все? Крестьяне?

— Все.

— Но... зачем крестьянину читать, миледи? Ему пахать.

— Затем, что грамотный крестьянин не подпишет кабальный договор по незнанию. Грамотная кухарка не ошибётся в расходах. Грамотный кузнец прочитает чертежи. — Маша встала. — И вообще, Элис, в моём... в общем, там, где я училась, образование — это право, а не привилегия.

Элис задумалась, потом кивнула:

— А меня научите?

— А меня научите?

— Научу. Прямо сейчас и начнём. Садитесь.

Элис округлила глаза, но послушно опустилась на стул рядом с письменным столом. Маша достала чистый лист пергамента, перо, чернильницу и крупными буквами вывела: «А, Б, В».

— Это алфавит. Буквы. Из них складываются слова. Ваше имя — вот, смотрите: Э-Л-И-С.

Она написала имя горничной отдельно. Элис смотрела на буквы как на магические руны — с восторгом и ужасом пополам.

— Моё имя, — прошептала она. — Я могу его прочитать.

— Можете. А теперь попробуйте сами написать. Вот перо.

Элис взяла перо так, будто это была змея — осторожно, двумя пальцами, явно не зная, с какой стороны за него браться. Первая попытка вывела «Э» размером с кулак и заляпала чернилами пол-листа. Вторая — уже лучше. К пятой букве «Э» стала почти ровной. Когда дошло до «Л», Элис вспотела, но не сдалась.

— У меня получается, — сказала она шёпотом, в котором звенело неверие. — Миледи, у меня правда получается!

— Конечно, получается. Вы способная.

Элис дописала своё имя до конца и уставилась на кривоватые, но узнаваемые буквы. Потом вдруг всхлипнула.

— Я... я никогда не думала, что смогу. Дочка мельника — и читает. Отец говорил, что это не для нас.

— Отец ошибался, — сказала Маша. — Через месяц вы сможете прочитать всё, что захотите. Любовные письма, например.

Элис вспыхнула и захихикала сквозь слёзы.

— Ой, миледи, скажете тоже...

— Всё, урок окончен. Завтра продолжим.

Элис вскочила, прижала листок с буквами к груди, как сокровище, и выпорхнула за дверь. Маша проводила её взглядом и вдруг почувствовала что-то тёплое в груди. Может, это был первый человек в этом мире, которого она по-настоящему осчастливила. Пусть и таким пустяком, как пять букв.

За ужином Матильда подала суп — куриный, с клёцками, явно старалась. Маша ела и думала о том, что третий день подходит к концу, а она уже знает слуг по именам, разобралась с долгами, приструнила Томаса, нашла союзников в лице Матильды и отца Вильгельма и начала планировать посевную. Для человека, который три дня назад умирал от паники в чужом теле, — неплохой прогресс.

Ночью, засыпая, она вдруг вспомнила прошлую жизнь. Не работу — работой она всегда жила. А что-то другое. Корейские дорамы на ноутбуке. Кофе с корицей из стеклянной кружки. Запах дождя за окном офиса на пятнадцатом этаже. Мама звонит по выходным: «Маш, ты когда замуж-то?»