Корсет, долги и никакого кофе!

Татьяна Лив

Корсет, долги и никакого кофе!

ГЛАВА 1: "ПРОБУЖДЕНИЕ В РЕЖИМЕ ПАНИКИ"

ГЛАВА 1: "ПРОБУЖДЕНИЕ В РЕЖИМЕ ПАНИКИ"

Маша Орлова проснулась от того, что её душили.

Нет, серьёзно. Что-то сдавливало рёбра с такой силой, будто она случайно заснула в тисках. Попытка вдохнуть полной грудью провалилась — лёгкие наткнулись на какое-то препятствие где-то в районе диафрагмы. Мозг, ещё не до конца проснувшийся, выдал первую логичную мысль: "Инфаркт. Я слишком много работала, и теперь это инфаркт".

Глаза открылись сами собой.

Первое, что она увидела, был балдахин. Не потолок съёмной квартиры с трещиной в форме Италии, а настоящий, театральный балдахин из тяжёлой ткани бордового цвета с золотым шитьём. Маша уставилась на него секунд десять, ожидая, что картинка рассосётся. Не рассосалась.

— Это сон, — вслух сказала она себе, и чуть не подпрыгнула от собственного голоса.

Голос был не её. Слишком высокий, слишком девичий. Маша Орлова, менеджер среднего звена логистической компании "ТрансЛайн", обладала голосом уверенной женщины, которая может и матом крыть нерадивых поставщиков, и с директором на повышенных тонах разговаривать. А это звучало как голос из рекламы прокладок. Нежный. Мелодичный. Раздражающий.

Маша подняла правую руку. Рука была чужая. Тонкая, бледная, с длинными изящными пальцами и фарфоровой кожей. Маша Орлова имела руки нормального менеджера — чуть полноватые, с коротко стриженными ногтями и шрамом на указательном пальце от неудачного опыта резки авокадо.

— Это не мои руки, — сообщила она потолку.

Потолок промолчал.

Попытка сесть дала понять, что именно душило рёбра. Корсет. Настоящий, со шнуровкой, в котором она, судя по всему, и проспала всю ночь. Отдельное преступление против человечности.

— Миледи! — в комнату влетел смерч в виде девушки лет девятнадцати с подносом в руках. — Вы проснулись! О, слава богам!

Девушка была одета в длинное платье с фартуком, волосы убраны под чепчик, на лице написано такое облегчение, будто Маша только что вернулась из мёртвых.

— Кто вы? — выдавила Маша.

— Элис, миледи. Ваша горничная. Неужели забыли? О боги, может, лихорадка вернулась?

— Стойте, — Маша подняла руку. — Просто дайте подумать.

Элис замерла. Маша огляделась. Комната огромная — намного больше её съёмной однушки. Высокие потолки, массивная мебель из тёмного дерева, гобелены на стенах, окна с настоящими ставнями. И везде пыль. Не толстый слой, но достаточно, чтобы Маша, помешанная на порядке, внутренне сжалась.

— Зеркало, — попросила она.

Элис принесла ручное зеркало в серебряной оправе. Маша посмотрела и едва не выронила его. Из зеркала смотрела незнакомка. Блондинка с огромными серыми глазами, тонкими чертами лица и длинными, почти до талии, волосами. Красивая, если любишь хрупкий фарфоровый тип. Маша такой тип не любила.

— Это не я, — прошептала она.

— Простите, миледи?

— Ничего. Мне нужно одеться.

Процесс одевания занял полчаса и унёс последние остатки достоинства. Сначала Элис затянула шнуровку корсета — "не туго, я сказала, чтобы дышать можно было!" — потом навьючила две юбки, потом голубое бархатное платье с вышивкой на лифе и миллионом мелких пуговиц на спине.

— Как вы в этом ходите? — пробормотала Маша.

— Привыкаешь, миледи, — Элис невозмутимо заплетала косу. — Матильда велела передать, что управляющий Томас ждёт вас в главном зале. Опять по поводу счетов.

— Управляющий. Счета. Замечательно.

Маша подошла к письменному столу у окна. Стол был завален бумагами. Первый листок — любовное письмо: "Дорогая Мира, ваши глаза затмевают звёзды..." Второй — счёт: "За муку. 15 крон. Срок истёк два месяца назад". Третий — ещё счёт. Четвёртый — ещё.

— Миледи, управляющий ждёт...

— Иду, — Маша отложила бумаги.

В коридоре висели портреты — суровые люди с одинаковыми серыми глазами. Предки. На лестнице обнаружились сколы на мраморных ступенях. Во дворе, видном из окна, трава росла между булыжниками. Везде один и тот же диагноз: запустение.

Внизу их встретила полная женщина лет пятидесяти в строгом сером платье. Волосы седые, в тугом пучке, лицо строгое, но глаза добрые.

— Баронесса, — реверанс, — наконец-то. Томас уже извёлся.

— Матильда? — неуверенно спросила Маша.

— Да, миледи. Ваша экономка. — Короткий острый взгляд. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Голова болит. Где управляющий?

В главном зале за длинным столом сидел крепкий мужчина лет сорока пяти с рыжей бородой, окружённый стопками бумаг. При виде Маши вскочил.

— Баронесса! Наконец-то! Нам нужно срочно...

— Подождите, — она подняла руку и огляделась.

Огромный зал с высокими потолками и камином размером со стену. Когда-то красивый — сейчас обшарпанный. Выцветшие гобелены, потёртая мебель, пятно от протечки в углу потолка. На камине стоял странный предмет — что-то вроде лампы, светящейся изнутри слабым голубоватым светом.

— Это что?

— Вечный светильник, миледи. Артефакт вашего прадеда. Почти не работает уже...

— Артефакт. Значит, магия есть.

— Ну... да.

— Хорошо, — Маша села за стол напротив Томаса. — Рассказывайте. По порядку. Сколько мы должны?

Томас замялся. Маша посмотрела на него тем взглядом, которым смотрела на менеджеров, срывающих дедлайны.

— Мне нужен пергамент и перо.

Матильда подала. Маша взяла перо — неудобное, царапающее, с норовом — и приготовилась записывать.

— Итак. Первый долг?

— Мельник Евстигней. 20 крон.

— Дальше.

— Поставщик зерна. 35 крон.

— Дальше.

Список рос. Томас диктовал с видом человека, которого ведут на казнь. Маша записывала, игнорируя кляксы и недоумённые взгляды. Через полчаса перед ней лежало три страницы убористого текста.

— Восемь тысяч крон, — медленно произнесла она, глядя на итоговую цифру. — Мы должны восемь тысяч крон.

— Если считать и налоги, и барона Волкова, то... да.

— Сколько в казне?

— Сто двадцать крон, миледи.

— А зарабатываем?

— Если урожай хороший — около семидесяти в месяц.

Маша быстро прикинула в уме. Семьдесят крон дохода. Восемь тысяч долга. При идеальных условиях — лет десять только на погашение, без учёта текущих расходов.

— Это катастрофа, — сообщила она спокойно.

— Миледи, — Томас оживился, — может, стоит принять предложение графа Серебряного? Брак, и он погасит все долги...

— Нет.

— Но...

— Я сказала нет, — Маша встала. — Займёмся другими методами. Томас, к завтрашнему утру все бумаги — счета, расписки, договоры — собрать в одном месте. Не в трёх ящиках и не в кармане вашего кафтана. В одном.

Томас покраснел. Угадала.

— Слушаюсь.

— Матильда, после обеда вы проведёте меня по замку. Хочу видеть всё своими глазами.

Матильда подняла бровь, но кивнула.

Обед подали в той же зале — простой, без затей: хлеб, похлёбка, варёная курица. Маша ела и наблюдала. За столом суетилась молоденькая служанка — не Элис, другая, с косыми испуганными взглядами. На кухне что-то грохнуло, потом раздался сдавленный вскрик. Матильда поморщилась, но промолчала.

— Сколько у нас слуг? — спросила Маша.

— Двенадцать, миледи. Раньше было больше, но...

— Понятно. А платим им регулярно?

Долгая пауза.

— Не всегда, — призналась Матильда. — Последние полгода с задержками.

Маша отложила ложку. Слугам не платят. Поставщикам не платят. Налоги не платят. Зато судя по любовным письмам на столе, предыдущая Мира активно получала предложения руки и сердца и, очевидно, ни одно не приняла. Романтичная была девушка. Непрактичная.

Маша допила травяной чай — горький, с привкусом мяты — и откинулась на спинку стула. Голова слегка кружилась. То ли от усталости, то ли от обилия новой информации. А может, от корсета.

И тут началось.

Сначала мелькнул образ — девочка лет десяти стоит в этом же зале, только он ярче, новее, без пятен на потолке. Девочка плачет, а высокий мужчина с серыми глазами (отец!) гладит её по голове: "Не плачь, Мирочка. Мы всё исправим".

Маша моргнула. Образ исчез.

Потом ещё один — та же девочка, но старше, лет пятнадцати, сидит за этим столом с книгой. Читает вслух стихи какого-то придворного поэта. Голос мелодичный, мечтательный. "А любовь, что соловей в саду, поёт лишь для того, кто может слышать..."

Ещё моргание — и этот образ тоже растворился.

Следующее воспоминание было ярче. Девушка лет двадцати — та самая блондинка из зеркала — стоит у окна в белом платье. За окном процессия всадников. "Это граф Серебряный приехал свататься", — шепчет Элис за спиной. "Он красивый, миледи. И богатый". А девушка качает головой: "Он не любит меня. Он любит мои земли".

Маша резко встала, чуть не опрокинув стул.

— Миледи? — встревоженно спросила Матильда.

— Ничего, — быстро сказала Маша. — Просто... в голове шумит.

Воспоминания чужой жизни. Конечно. Логично. Если она попала в чужое тело, то где-то в глубине мозга должны были остаться следы предыдущей владелицы. Фрагменты памяти. Эмоциональные отпечатки.

Мира Каменная была романтиком. Читала стихи. Мечтала о большой любви. Отказывалась от выгодных браков, потому что "не чувствовала". Жила в облаках, пока облака не растаяли, оставив её с восемью тысячами крон долга.

— Миледи хочет отдохнуть? — участливо спросила Матильда.

— Нет, — Маша выпрямилась. — Идём осматривать замок. Как договаривались.

Но теперь, идя по коридорам, она видела их иначе. Не просто запущенные помещения, а места, где жила другая девушка. Которая плакала в углу лестницы, когда умерла мать. Которая каталась на качелях в саду, когда он ещё не зарос. Которая танцевала в главном зале, когда приезжали гости.

Мира Каменная была не дурой. Просто... другой. Мягкой, где нужна была жёсткость. Мечтательной, где требовался расчёт. Доверчивой, где надо было подозревать обман.

Хорошая девушка. Неприспособленная к реальности.

"Ничего, — подумала Маша, следя, как Матильда отпирает дверь в западное крыло. — Теперь в этом теле правит Маша Орлова. А Маша Орлова приспособится к чему угодно".

Осмотр занял два часа и оказался экскурсией по музею запущенности. Матильда вела её по комнатам с видом человека, давно смирившегося с неизбежным, и монотонно перечисляла неисправности.

Западное крыло: протечка в трёх местах, два окна заколочены досками — стёкла разбились ещё зимой и не вставлены.

Кухня: печь дымит, вытяжка не работает, запасы муки на три недели.

Подвал: бывшая кладовая пуста, бывшая сокровищница заперта ("там только старьё, миледи").

Конюшня: четыре лошади, из которых одна хромает, вторая стара, третья молода и необъезжена. Хорошая только одна.

Сад: зарос. Огород: есть, но маленький.

Маша шла следом за Матильдой и делала записи на клочке пергамента — коряво, с кляксами, но разборчиво. Матильда искоса поглядывала на список.

— При старом бароне так не делали, — обронила она у дверей заколоченной комнаты.

— Как делали?

— Ну... просто жили. Как жилось.

— Понятно, — сказала Маша и записала "заколоченная комната — зачем?".

У подвала она остановилась.

— Откройте сокровищницу.

Матильда замялась:

— Миледи, там правда только старьё. Ржавые доспехи, сломанная мебель...

— Откройте.

Матильда открыла. В нос ударило пылью и затхлостью. Маша взяла свечу и шагнула внутрь. Ржавые доспехи на подставке — да. Сломанный стул — да. Пара серебряных кубков, потемневших от времени. Сундук с какими-то бумагами. И в углу, под куском мешковины...

Маша потянула мешковину. Под ней обнаружилась книга. Небольшая, в кожаном переплёте, застёгнутая на медную застёжку. На вид — обычная. Но когда Маша взяла её в руки, что-то случилось. Застёжка щёлкнула сама собой. Страницы раскрылись. И на чистом листе начали появляться буквы — сами, без пера и чернил: "Готова к работе".

Маша моргнула.

— Матильда, — позвала она осторожно, — что это?

Матильда заглянула через плечо, увидела буквы и отшатнулась.

— Свят, свят, — перекрестилась она. — Это... это артефакт, миледи. Старый. Я и забыла про него. Говорили, что это была записная книжка вашего прадеда, мага. Но она давно не работала...

— Теперь работает, — Маша смотрела на страницу.

Буквы ждали. Маша, повинуясь какому-то импульсу, взяла перо из кармана (она сунула его туда после обеда — старая привычка носить ручку) и написала в книге: "Список долгов". Книга мигнула. И на следующей странице появилась таблица — аккуратная, с графами, с цифрами, которые она диктовала Томасу утром.

— Матерь божья, — прошептала Матильда и попятилась.

— Это не тёмная магия, — быстро сказала Маша. — Это... рабочий инструмент.

Матильда смотрела на книгу с видом человека, который не уверен, верить ли этому утверждению.

Маша прижала книгу к груди и вышла из подвала. Сердце колотилось быстрее обычного. Артефакт-записная книжка, которая сама составляет таблицы. Это не Excel, конечно. Но это было лучше, чем ничего. Значительно лучше.

До вечера она просидела в кабинете — обнаружила его на втором этаже, небольшой, с письменным столом и книжными полками. Переносила данные в артефакт, проверяла, экспериментировала. Книга слушалась. Таблицы складывались сами, если написать правильный запрос. Один раз попыталась нарисовать что-то вроде диаграммы — и книга выдала кривоватый, но вполне узнаваемый столбчатый график.

— Ты умница, — сказала Маша книге.

Книга промолчала. Но на полях страницы появился маленький завиток — будто роспись.

Томас принёс все бумаги к шести вечера. Сложил на столе аккуратной стопкой — явно старался. Маша кивнула, не поднимая головы от артефакта.

— Хорошо. Завтра с утра едем в поместье.

— Слушаюсь, миледи, — Томас помялся у двери. — Можно спросить?

— Спрашивайте.

— Вы... изменились. С сегодняшнего утра.

Маша подняла взгляд.

— Повзрослела, — сказала она коротко. — Идите, Томас.

Ужин был таким же простым, как обед. Маша ела механически, думая о цифрах. Матильда сидела напротив и молчала — но молчание было каким-то внимательным, изучающим.

— Матильда, — сказала Маша между ложками похлёбки, — когда последний раз кто-то объезжал деревню? Разговаривал с крестьянами, смотрел, как они живут?

— Ну... ваш батюшка, когда был жив. Лет пять назад, наверное.

— Пять лет, — повторила Маша.

— Баронессы обычно не... — Матильда замялась. — Это считается не вполне приличным, миледи. Ездить по деревням лично.

— А я поеду. Завтра.

Матильда поджала губы — так, как поджимают губы люди, которые не согласны, но не спорят.

— При старом бароне так не делали, — сказала она наконец.

— При старом бароне долг был меньше восьми тысяч крон?

Пауза.

— Нет, миледи. Примерно столько же.

— Тогда, — Маша отложила ложку, — может, стоит попробовать иначе.

Матильда смотрела на неё долго. Потом что-то в её лице изменилось — не сильно, едва заметно. Что-то вроде облегчения.

— Как скажете, миледи.

Элис помогла раздеться и распустила косу. Маша сидела перед зеркалом и смотрела на своё — не своё — отражение. Блондинка с серыми глазами смотрела в ответ с видом человека, который сам не до конца понимает, что происходит.

— Элис, — позвала Маша, — а предыдущая... то есть, я раньше — я часто плакала?

Элис замерла с гребнем в руках.

— Ну... да, миледи. Довольно часто. После смерти родителей особенно.

— Понятно.

— Вы сегодня совсем не плакали, — заметила Элис осторожно. — Это хорошо?

Маша подумала.

— Это эффективно, — сказала она. — Ложитесь спать, Элис. Завтра рано вставать.

Одна в тёмной комнате, под бордовым балдахином, Маша уставилась в потолок. Корсет она заставила Элис снять совсем — первый раз за день дышала нормально. Артефакт-книжка лежала на тумбочке рядом, застёгнутая на медную застёжку.

Итог дня: восемь тысяч крон долга. Запущенный замок. Голодные слуги. Сломанная мельница. Заросший сад. И одна артефактная записная книжка, которая умеет составлять таблицы.

Активы небогатые.

Но Маша Орлова работала и с меньшим.

Она закрыла глаза. В голове ещё крутились цифры, списки, маршруты завтрашней поездки. Потом всё это начало расплываться — усталость брала своё. Последняя чёткая мысль перед сном была простой и деловой: "Сначала мельница. Без мельницы дохода нет".

А может, и не такой деловой — потому что следом пришла другая, совсем тихая: "Маша Орлова никогда не носила корсетов. Маша Орлова пила кофе по утрам. Маша Орлова знала, кто она".

Пауза.

"Мира Каменная разберётся".

И она заснула.

ГЛАВА 2: «РЕВИЗИЯ: ВСЁ ХУЖЕ, ЧЕМ КАЖЕТСЯ»

ГЛАВА 2: «РЕВИЗИЯ: ВСЁ ХУЖЕ, ЧЕМ КАЖЕТСЯ»

Первую половину ночи Маша спала как убитая. Вторую провела в попытках устроиться на подушке, набитой чем-то средним между сеном и опилками, и в размышлениях о том, почему в фэнтези-мирах никто не додумался до нормальных матрасов.

Элис явилась затемно — жизнерадостная, с кувшином ледяной воды и корсетом наперевес.

— Доброе утро, миледи! Как спалось?

— Как на мешке с булыжниками. Воды.

Умывание заняло минуту. Корсет — пятнадцать. Маша выторговала «городскую» затяжку вместо бальной и на том стояла твёрдо. Дышать всё равно было трудно, но хотя бы рёбра не трещали.

— Миледи сегодня другая, — заметила Элис, затягивая шнуровку. — Вчера вы были растерянная, а сегодня — как перед битвой.

— Битва и есть. С долгами, запустением и отсутствием кофе.

— Чего отсутствием?

— Неважно. Где Томас?

Управляющий ждал в главном зале, разложив бумаги аккуратными стопками — вчерашний разговор явно пошёл на пользу. Маша села за стол и сразу взяла быка за рога.

— Три направления работы. Первое: инвентаризация имущества. Я должна знать, чем мы владеем, прежде чем решать, как этим распоряжаться. Второе: аудит расходов. Куда уходили деньги при мне прежней. Третье: мельница. Если верить вчерашнему списку, это наш единственный стабильный источник дохода. Хочу видеть её своими глазами. Вчера был беглый осмотр, сегодня — нормальный.

Томас моргнул.

— Помольный сбор, миледи? Вы никогда не интересовались...

— А теперь интересуюсь, — отрезала Маша. — Бернард здесь?

Кузнец явился через четверть часа — огромный, молчаливый, с руками, больше похожими на кузнечные молоты, и бородой до пояса. Он явно не понимал, зачем понадобился баронессе в такую рань, но вопросов не задавал. Маша оценила.

— Мельница, — сказала она без предисловий. — Что с ней?

— Колесо износилось. Лопасти менять надо. Вал треснул.

— Починить можно?

— Можно. Материалы нужны. Древесина на лопасти, железо на обручи.

— Сколько времени?

— Если всё будет — неделя.

— Что ещё требует ремонта? В поместье вообще. Говорите как есть, я не обижусь.

Бернард переглянулся с Томасом. Томас едва заметно пожал плечами — мол, говори, раз просят.

— Конюшня течёт. Печь на кухне дымит. В восточном крыле потолок просел. Окна на лестнице без стёкол. Мост через ручей подгнил.

Маша достала артефакт-книгу и начала записывать. Матильда, стоявшая у двери, тихо заметила:

— При старом бароне так не делали...

— Знаю. При старом бароне долг был ровно таким же, поэтому пробуем новый подход. — Маша повернулась к Томасу. — Сколько у нас людей, которых можно привлечь к работам?

— Крестьян? Душ сто пятьдесят в Каменном Броде, ещё полсотни в Ольшанах, сорок в Березниках.

— Трудоспособных мужчин?

— Половина. Может, чуть больше.

— Отлично. Сегодня едем в деревню. Я хочу видеть крестьян, поля и эту вашу мельницу. Томас — со мной. Бернард — со мной. Матильда — за старшую. К вечеру жду список всех слуг: кто чем занят и сколько получает.

— Слушаюсь, — сказала Матильда без обычного ворчания. То ли смирилась, то ли начала видеть в новом подходе смысл.

До деревни добирались верхом. Маша сидела в седле неуверенно — тело помнило, как ездить, но Машин мозг помнил только офисное кресло. Лошадь попалась спокойная: старая кобыла по кличке Зола, не делавшая резких движений. Маша её понимала.

Дорога петляла среди полей. Часть заросла сорняком, часть была вспахана кое-как. Только дальний участок у леса выглядел прилично.

— Чей? — спросила Маша.

— Общинный, — ответил Томас. — Крестьяне для себя пашут. А эти, — он махнул на заросшие, — барские. Работников не хватало.

— Почему?

Томас замялся.

— Платили мало. Вернее, не платили почти.

— Понятно. Ещё один долг.

Деревня Каменный Брод начиналась внезапно — просто поля кончились, и пошли дома. Десятка четыре, бревенчатые, с соломенными крышами, некоторые покосившиеся. Посередине площадь с колодцем, дальше деревянная церковь с луковкой-куполом.

На въезде их встретил старейшина — сухонький мужик лет шестидесяти с обветренным лицом и таким количеством морщин, будто он лично пережил все неурожаи последних трёх столетий.

— Баронесса, — поклонился он без подобострастия. — Не ожидали. Чего надобно?

Маша спешилась. Ноги гудели, спина ныла, но она заставила себя стоять прямо.

— Поговорить. Вы Гордей?

— Он самый.

Разговор занял час. Маша сидела в доме старейшины — бревенчатом, низком, с земляным полом — и задавала вопросы. Гордей отвечал. Иногда вставлял реплики его сын, здоровый мужик лет тридцати.

Урожай в прошлом году был плохой — дожди залили озимые. В этом году пока терпимо, но сеять нечего: зерно на посев съели зимой. Скотина: пять коров на всю деревню, десяток коз, куры. Лошадей две. Налоги платили когда чем: зерном, шкурами, отработками. Деньгами — почти никогда. Мельница: да, плоха, но без неё беда — до соседней ехать полдня.

— А долги крестьян поместью? — спросила Маша напрямую.

Гордей замялся, переглянулся с сыном.

— Должны. Кто ж не должен?

— Сколько?

— Да кто ж считал-то, миледи?

— Никто не считал, — Маша закрыла артефакт. — А должны были.

И тут она поняла то, что царапнуло её ещё вчера. Учёт был — но однобокий. Долги поместья расписаны подробно. А поступления — расплывчато. «С деревни Каменный Брод — двадцать крон». А должно быть сколько? Тридцать? Сорок? Разница куда шла?

Маша поднялась.

— Спасибо, Гордей. Дня через три пришлю распоряжение насчёт посевной. Мельницу начинаем чинить завтра. Крестьян прошу помочь Бернарду — работа не бесплатная, зачту в счёт будущих податей.

Гордей кивнул, но на лице читалось сомнение пополам с осторожной надеждой. За пять лет правления Миры-прежней крестьяне привыкли, что обещания — это просто слова. Ничего, подумала Маша. Привыкнут и к другому.

На обратном пути она ехала молча. Томас держался позади — то ли из субординации, то ли из инстинкта самосохранения. Маша думала. Картина вырисовывалась простая: управляющий не просто приворовывал, он годами клал разницу в карман, пользуясь тем, что баронесса не проверяла отчёты. Крестьяне платили больше, чем значилось в бумагах. Разница оседала у Томаса. Доказательств не было — только чутьё. Но чутьё Машу Орлову редко подводило.

Вечером, уже в замке, она вызвала Матильду и задала один вопрос:

— Кто из слуг ворует?

Матильда замерла. Потом медленно, с расстановкой ответила:

— Все, миледи. Понемногу. Но Томас — больше всех.

— Почему молчали?

— А что я могла сделать? — Матильда посмотрела на неё долгим взглядом. — Ваш батюшка...

— Я не батюшка.

— Нет, — сказала Матильда тихо. — Вы не батюшка.

И вышла. Маша проводила её взглядом. Кажется, экономка только что прошла какую-то невидимую проверку — и прошла успешно.

Утро началось с допроса. Не с помпезного, как в плохих исторических фильмах, а с тихого, делового разговора в кабинете. Маша сидела за столом. Томас стоял напротив. Артефакт лежал раскрытым — книга уже сопоставила суммы, которые крестьяне называли в деревне, с теми, что значились в отчётах. Разница: примерно триста крон за прошлый год. Триста крон, которых нет ни в казне, ни в бумагах.