После развода. Ничего личного, это просто бизнес

Стало полегче с деньгами и я начала покупать детям нормальные продукты, не только гречку, макароны, овсянку и куриное филе с рынка. Стала брать говядину, цветную капусту и брокколи раз в неделю, сливочное масло хорошей жирности, сыр и колбасу. Соня обожала сырники, и по воскресеньям я жарила их и подавала со сгущёнкой и повидлом.

Тот четверг начался просто прекрасно. Заказчик клиники на «Бауманской» утвердил проект с первого раза, без правок, что бывает примерно так же часто, как снег в сентябре. А ближе к вечеру Пашка Лурье прислал оплату за три последних визуализации разом, мой счёт пополнился на приятные сорок пять тысяч. И детей по моей просьбе со школы и садика забрала Наташа, она же с ними и посидит, пока я спокойно поработаю над проектом загородного дома где-нибудь в скромном коворкинге.

Я вышла из метро на «Дмитровской» после восьми. Темнело рано, середина декабря, фонари уже горели. Решила зайти в «Пятёрочку» за продуктами, зная, что утром доели последний хлеб.

Застряла у холодильника с молочкой, выбирая между кефиром за пятьдесят девять и за семьдесят два рубля. Разница всего тринадцать рублей. Не так давно я бы даже не посмотрела на цену, взяла бы подороже. Теперь же цена имела для меня значение. Хотя дела шли лучше, привычка считать каждый рубль въелась намертво, как запах сырости и плесени в стены съёмной квартиры.

Я потянулась за тем, что был подешевле, когда услышала за спиной:

— Юля? Господи, Юля, ты ли это?!

Голос я узнала сразу же. Есть голоса, которые сидят в теле, как заноза: не болит, пока не тронешь.

Галина Петровна, моя бывшая свекровь. Она ни разу не позвонила мне, чтобы просто… А чтобы что? Мне грозила тюрьма, так что… Наверное, она боялась испачкаться от одного разговора со мной.

Я не спеша повернулась. Женщина стояла в метре от меня, с корзинкой в руке, в тёплом зимнем пальто цвета топлёного молока, с аккуратной укладкой и маникюром. Выглядела так, будто зашла в «Пятёрочку» по ошибке, перепутав с «Азбукой вкуса». На лице нарисовано доброжелательное любопытство с лёгкой примесью превосходства. Я помнила это выражение по семейным обедам, когда она комментировала мою стряпню: «Вкусно, Юлечка, но чуть переперчила».

— Здравствуйте, Галина Петровна.

Она окинула меня взглядом ещё раз, сверху вниз. Куртка третий сезон, ботинки со стёртыми каблуками, волосы в хвосте. Я знала, что она видит, и мне было плевать. Я старалась, чтобы мне было плевать.

— Ты сильно похудела, — заметила она, правда, без всякого сочувствия.

— Работаю много.

— Ну да, ну да. Олег говорил, что ты что-то там открыла, бюро какое-то.

— Архитектурное бюро «Феникс», — ответила я ровно. — Если Олегу интересно, может посмотреть в интернете.

— Ну молодец, — Галина Петровна поджала губы, явно про себя думая: «Не верю, что из этого выйдет толк, однодневка, быстро закроешься». — И вообще хорошо, что ты разобралась с тем своим делом, — многозначительно помолчала, — а то как бы росли дети, если бы тебя упекли… Эм-м, ну, это уже неважно, да? Жаль только, что всю недвижимость твоих родителей пришлось распродать, замечательную квартиру, шикарную дачу. Считай, детей наследства лишила…

Она даже слова не дала мне вставить, впрочем, я и не думала перед ней оправдываться.

— Юля, я тебе вот что скажу. Ты, конечно, сама во всём виновата. Женщина должна заниматься домом, детьми, а не лезть в мужские дела с контрактами на миллионы. Вот и получилось то, что получилось.

Я поставила кефир за пятьдесят девять обратно на полку. Взяла за сто пятьдесят. И снова повернулась к ней.

— Галина Петровна, ваш сын подал на развод, когда мне грозила тюрьма. Оформил алименты в девять тысяч рублей на двоих детей. Поселил любовницу в квартиру, где жили Лёша и Соня. А когда подружке надоели игрушки на полу, он стал мне названивать с просьбой забрать детей побыстрее. Это вы называете «мужские дела»?

У неё дрогнули губы. За столько лет брака я ни разу не повысила на свекровь голос, ни разу не возразила на её замечания про пересоленный суп и ненаглаженные рубашки. Удобная, тихая Юля… кончилась.

— Ты не понимаешь! — начала она.

— Я прекрасно всё понимаю. Говорят, зачастую – дети отражение их родителей… У вас что-нибудь ещё?

Галина Петровна переложила корзинку из руки в руку, помолчала.

— Нет, не всё, — её и без того тонкие губы превратились в ниточку. — Олег продаёт квартиру и переезжает в Петербург, там уже купил офис, начнёт новое дело. Жанна, конечно же, отправится с ним. Она куда лучше воспитана, чем ты, Юля. Стоило тебе опуститься на дно, как полезло голимое хамство! Ладно… В общем, сказала тебе, чтобы ты была в курсе.

А я сделала другой вывод из этой глупой тирады: воскресный папа отменяется! Ну и слава богу! Баба с возу – кобыле легче!

— Всего доброго, Галина Петровна, — никак не отреагировав на её победный взгляд, я пошла прочь.

— И тебе, Юлечка. Береги себя, а то ты совсем плохо выглядишь.

Я взяла ещё хлеб, колбасу и, расплатившись на кассе, вышла на улицу. Зимний ветер ударил в лицо, мокрый, с крошкой льда. Дошла до двора, села на лавочку у подъезда. Поставила пакет на землю. Рядом с лавочкой сидела рыжая кошка и вылизывала лапу.

Всхлип вырвался сам собой, раздирая горло.

Сначала задрожал подбородок, потом защипало в носу, потом что-то лопнуло внутри, не как воздушный шар, а как труба, державшая давление долгое время, и наконец не выдержавшая.

Меня вдруг так накрыло! И я не стала больше удерживать давно заглушаемые эмоции и завыла, заревела так, что кошка испуганно метнулась прочь. Я плакала вовсе не красиво, не как в кино, где героиня отворачивается к окну и по щеке скатывается одинокая слеза. Я заходилась в голос, с хлюпаньем, вытирая лицо рукавом куртки, размазывая сопли… Из окна первого этажа выглянула соседка, постояла секунду и задёрнула штору.

Я плакала не из-за свекрови. Не из-за её слов и поджатых губ. Не из-за квартиры, которую Олег продаёт. Не из-за жалких алиментов. И даже не из-за того, что я лишила детей недвижимости, оставленной моими родителями.

Я плакала, потому что устала.

Бесконечная борьба за выживание, без передышки, без выходных. Подработки, что шли одна за другой, сумасшедшая сумма долга, выплачиваемая мной ежемесячно… Кефир за пятьдесят девять или за семьдесят два? Клетка обстоятельств, в которую я попала не по своей воле. Меня подставили, и никто на прежнем месте работы не встал на мою сторону, а ведь могли… Хотя бы оплатить расходы на адвоката.

А бывшая свекровь стоит в «Пятёрочке» и говорит: «Юлечка, ты совсем плохо выглядишь».

Это длилось минут десять. А потом слёзы кончились так же резко, как начались. Я вытерла лицо перчаткой, подобрала пакет и вошла в подъезд.

Лёшка сидел за столом, делая уроки. Соня играла с Наташей. Сын поднял голову, посмотрел на мои красные, опухшие глаза.

— Мам, ты чего?

— Ветер сильный. Глаза слезятся.

Он кивнул и вернулся к учебнику. Наталья проницательно на меня поглядела, но промолчала. И спасибо ей за это.

Разобрав продукты, пошла в ванную, переоделась, умыла горящее лицо холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Бывшая свекровь была права: я плохо выглядела. Весьма. Но это пройдёт. Я точно это знала.

Наталья, пожелав нам доброй ночи, вызвала такси и уехала, шепнув:

— Юль, хорошо, что ты поплакала. Я уж переживать начала, что ты задумала что-то плохое, например, с крыши сброситься или под машину кинуться.

— Ну уж нет, — криво усмехнулась я, — я ещё дотянусь до своей звезды. И ни за что не оставлю детей. Они, кроме меня, больше никому не нужны.

Поужинав, налила себе кефир, села за ноутбук, открыла проект загородного дома и вернулась к чертежам. Взор сам скользнул на упаковку кефира.

Я выбрала тот, что был дороже всех, и это была моя маленькая победа над собой.

Глава 4

Квартиру Олег продал быстро, где-то за месяц. Я могла бы упереться, всё-таки дети были там прописаны, и без моего согласия на выписку несовершеннолетних сделка усложнилась бы. Марченко, когда я позвонила посоветоваться, ответил прямо: «Юлия Захаровна, вы можете потрепать ему нервы, затянуть процесс на полгода. Но квартира добрачная, суд всё равно встанет на его сторону. Вопрос лишь в том, а стоит ли тратить на это силы?». Силы я решила не тратить, их и так оставалось на донышке.

Проблема была в другом: детям нужна регистрация. Без неё школа, поликлиника, садик перестанут быть доступными. Съёмная квартира на Дмитровской для прописки не годилась, арендодатель Фёдор Ильич на просьбу о временной регистрации замахал руками так, будто я предложила ему прыгнуть с парашютом.

И снова меня выручила Наташа. Вернее, её мама. Тётя Вера, которая уже прописала меня у себя, добавила без всяких вопросов и моих детей. Она знала мою историю, и по-доброму сочувствовала, каждый раз передавая через дочь то пирожки с капустой, то сладкие с ягодами. Когда Наташа позвонила ей и объяснила ситуацию, Вера Сергеевна сказала: «Пусть приезжает с документами, я всё оформлю». Ни одного лишнего вопроса. Мир не без добрых людей, уверена, таких, как Наталья и Вера Сергеевна, куда больше, нежели подобных моему бывшему мужу и свекрови.

***

На тринадцатом месяце я впервые задержала платёж Меньшикову. Не потому что не было денег, а потому что деньги пришли шестого, а платить надо было первого. Пять дней просрочки. Я позвонила Михаилу Аркадьевичу сама, не дожидаясь, пока со мной свяжутся его люди.

— Михаил Аркадьевич, простите за задержку. Деньги будут сегодня вечером.

Он ответил спокойным, без тени раздражения голосом:

— Юля, пять дней я подожду, но дальше уже не буду. Ты помнишь условия.

— Помню. Спасибо.

— Вот и хорошо. Передавай привет детям, — и повесил трубку.

Вечером того же дня, как только пополнился мой счёт, я перевела деньги, посмотрела на подтверждение платежа и пообещала себе, что этого больше не повторится. И сдержала слово. Каждое первое число, что бы ни происходило, Меньшиков получал свои пятьсот шестнадцать тысяч. Я могла задержать аренду, могла неделю кормить детей макаронами с маслом, могла отложить покупку зимних ботинок Лёшке до следующего аванса. Но Меньшикову платила в срок, потому что условие о двойном проценте при просрочке превратило бы мою и без того тонкую верёвку в удавку.

Второй и третий год слились в монотонную ленту из чертежей, объектов и платёжек. Я просыпалась, работала, платила долги, укладывала детей и снова работала.

По субботам водила детей в парк, если погода располагала. Воскресные встречи с Олегом, как только он переехал в другой город, прекратились. Лёшка даже стал веселее, прежде от отца он всегда возвращался с поджатыми губами.

Со временем моя история с «Гранит-Инвест» позабылась в архитектурном сообществе, время умеет многое стирать из памяти людей.

«Феникс» рос не спеша, но упрямо. После ресторана на Покровке пошли частные дома, потом небольшой офисный центр в Мытищах, потом реконструкция детской поликлиники по муниципальному заказу. Я наняла первого сотрудника, двадцатишестилетнюю Дарью, которая чертила быстрее меня и варила отвратительный кофе. Затем взяла инженера Рената, молчаливого татарина с золотыми руками и привычкой насвистывать марши. Мы сидели втроём в крошечной комнате, арендованной в коворкинге на «Менделеевской». По вечерам Даша включала музыку, а Ренат раскладывал на подоконнике свои бутерброды с бужениной, и в эти минуты мне казалось, что жизнь если не наладилась, то хотя бы перестала стремиться в бездну.

На исходе третьего года «Феникс» получил проект, который всё изменил…

Культурный центр в Туле, конкурс среди двенадцати бюро.

И победа стала нашей.

Не потому, что я была лучше всех, а потому, что предложила решение, которого никто не ждал: вместо стандартной коробки со стеклянным фасадом я вписала здание в рельеф холма, сделав крышу продолжением ландшафта. Комиссия проголосовала единогласно. Контракт был в двадцать раз больше моего первого заказа у Гинзбурга.

После Тулы начались публикации в профессиональной прессе. Приглашения на конференции, два интервью для архитектурных журналов. Я наняла ещё четверых сотрудников, переехала из коворкинга в отдельный офис на «Курской», купила нормальные компьютеры и впервые за три года позволила себе новые туфли. Не на распродаже, а по полной цене.

Стояла перед зеркалом в примерочной, смотрела на свои ноги в бежевых лодочках и чувствовала себя глупо, потому что глаза защипало. Из-за туфель. И стоили они одиннадцать тысяч. Я положила их в коробку и пошла к кассе, и Даша, которая потащилась со мной в магазин, негромко заметила: «Юлия Захаровна, ну наконец-то», а я цыкнула на неё, чтобы не позорила меня.

Банковский кредит закрыла на четвёртый год, досрочно. Пришла в отделение, написала заявление, получила справку об отсутствии задолженности и вышла на улицу. Постояла минуту у входа, держа справку в руке. Бумажка формата А4 со штампом. Семь миллионов. Закрыто. Осталось несколько последних платежей Меньшикову.

Последний платёж Михаилу Аркадьевичу я решила сделать прямо у него перед глазами. Приехала на Остоженку, вошла в ту же квартиру с теми же потолками и тем же видом на Храм Христа. Та же служанка налила мне чай в ту же тонкую чашку. Меньшиков сидел в кресле, почти не постаревший за эти годы, разве что волосы полностью стали белыми, он был всё такой же круглолицый и обманчиво добродушный.

— Всё, Михаил Аркадьевич. Двести восемьдесят две тысячи сорок рублей, — я показала ему экран телефона с переводом.

Он посмотрел на смартфон, потом на меня. Тихо усмехнулся.

— Добро, Юленька. Однажды мы с твоим отцом делили гонорар, кажется, в девяносто третьем, и он пересчитал до рубля. Я тогда посмеялся. Зря, конечно.

Старик помолчал, побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Юля, я тебе вот что скажу. Твой отец был упрямый человек. Я его подвёл, и он мне этого не простил, хотя вида не показывал. Но ты пришла ко мне в сложный период жизни, отринув гордость, попросила о помощи. Захар бы не пришёл. Никогда. Ты оказалась сильнее его, запомни это. Ты заглянула в пасть льву, более того, положила туда свою голову. И справилась. Не всем по силам каждый месяц платить полмиллиона…

Я забрала нотариальную справку о погашении долга, допила чай и встала. У двери обернулась.

— Спасибо, Михаил Аркадьевич.

— Не за что. Иди работай. Вижу, что успех любит тебя, девочка. Только помни, у каждого успеха хватает завистников.

На улице шёл мокрый снег. Я стояла у подъезда на Остоженке, чувствуя, как снежинки тают на лице, и впервые за пять лет не считала в уме. Ни рубли, ни дни, ни часы до будильника. Голова была пустая и лёгкая, как воздушный шар, у которого, наконец, перерезали верёвку, что удерживала его у земли.

***

О тендере на зоопарк я узнала через неделю после последнего платежа Меньшикову. Позвонила Даша, захлёбываясь словами:

— Юлия Захаровна, вы видели? Министерство объявило конкурс. Зоопарк нового поколения, без клеток, без решёток, открытые вольеры с природными барьерами. Бюджет проектирования… вы лучше сядьте… Четыре с половиной миллиарда…

Я села, точнее уже сидела. Но всё равно переспросила, едва совладав с эмоциями:

— Четыре с половиной миллиарда?

— Да.

— Без клеток?

— Без клеток. Концепция «естественной среды обитания». Ничего подобного в стране не строили.

Получив конкурсную документацию, открыла и углубилась в изучение, пропав для всех на два часа. Задание было сложным, сроки жёсткими и требования к участникам высокими. «Феникс» проходил по всем формальным критериям, но конкурировать предстояло с компаниями в десять раз крупнее нашей. Ренат, заглянув мне через плечо, присвистнул:

— Юлия Захаровна, это же на годы работы хватит. Всему бюро.

Мы готовили заявку два месяца. Я спала по четыре часа, как в первый год после развода, только теперь не от отчаяния, а от азарта.

Концепция родилась на третью ночь: зоопарк как продолжение городского парка, без видимых границ, где посетитель не понимает, где кончается город и начинается дикая природа. Животные живут в биомах, воссоздающих их естественную среду, а дорожки для посетителей проложены так, что наблюдение происходит на уровне глаз, без заборов, без стекла, за счёт рельефа, водных преград и продуманных расстояний.

Даша чертила планировки, Ренат считал инженерку, двое новых ребят делали визуализации. Я собрала всё воедино и написала пояснительную записку, скрупулезно подобрав каждое слово.

Звонок раздался в четверг, в два часа дня. Я взяла трубку, уверенная, что это очередной подрядчик по Тульскому центру.

— Юлия Захаровна? Конкурсная комиссия Минстроя. Поздравляем, ваше бюро «Феникс» признано победителем открытого конкурса на проектирование Зоопарка нового поколения.

Я сказала «спасибо», положила трубку и несколько секунд сидела неподвижно.

За стеной Даша хохотала над чем-то, что показывал ей Ренат. За окном сигналили машины. Телефон лежал на столе экраном вверх, и незнакомый номер ещё светился на дисплее.

Четыре с половиной миллиарда.

Я вышла к своим и дрожащим голосом просипела:

— Ребята, мы выиграли.

— Что выиграли? — не сразу поняли они.

— Всё.

Глава 5

Первую неделю после звонка из Минстроя я ходила как пьяная. Не от радости, от масштаба. Четыре с половиной миллиарда. У «Феникса» на тот момент было семь сотрудников вместе со мной, один офис на «Курской». А теперь мне предстояло спроектировать объект, которого в стране не существовало. Зоопарк без клеток, решёток и заборов. Место, где животные живут в условиях, максимально приближённых к естественным, а люди наблюдают за ними, не замечая границ. Звучало как утопия.

Даша от этой новости визжала в офисе так, что из соседней комнаты выглянул арендатор и спросил, не случилось ли чего. Ренат промолчал, но вечером принёс бутылку шампанского и семь пластиковых стаканчиков. Мы выпили, стоя в тесноте между чертёжными столами, и наш инженер произнёс торжественно: «За Юлию Захаровну, которая не сдалась». Я отвернулась к окну, потому что снова защипало глаза. Дурацкая привычка плакать от хорошего.

К тому времени моя маленькая семья уже переехала с Дмитровской. Как только я закрыла все долги, взялась за поиски нового жилья и вскоре нашла нормальную трёшку на Бауманской. Светлая, с высокими потолками и тихим двором, в десяти минутах от школы. У каждого ребёнка наконец появилась своя комната. Соня тут же увешала стену рисунками, Лёшка перетащил компьютер и закрылся на целый вечер. Я стояла в прихожей, слушала, как дочь напевает за стенкой, и думала: вот оно, то, ради чего я терпела нищету и впахивала сутками напролёт.

Установочное совещание в Минстрое назначили через десять дней. Я готовилась к нему как к экзамену: несколько раз перечитала конкурсную документацию, составила список вопросов на четыре страницы, купила новый пиджак. Он стоил как месяц аренды старой квартиры на Дмитровской, и эту сумму я заплатила без сожалений. Я надела его, подошла к зеркалу и легко улыбнулась. Уверенная в себе и своих силах бизнес-леди.

Зал совещаний на третьем этаже Минстроя был длинный, с окнами во всю стену и овальным столом, за которым уместились бы человек тридцать. Когда я вошла, за столом уже сидели люди: чиновники из министерства, представители заказчика, экологи, зоологи-консультанты, юристы. И строители – люди от генподрядчика, который будет реализовывать мой проект на площадке.

Я была единственной женщиной-руководителем в зале. Заметила это не сразу, поскольку сначала разложила папки, включала ноутбук. Потом подняла голову и поймала несколько взглядов. Любопытство, вежливый скепсис, откровенная оценка. Ничего нового. За пять лет я привыкла входить в комнаты, где ждали увидеть кого-то другого.

Председатель комиссии, замминистра Ковалёв, представил участников по кругу. Архитектурное бюро «Феникс» – проектирование. Экологическая экспертиза – институт имени Северцова. Зоологическое сопровождение – Московский зоопарк. Генеральный подрядчик – компания «НордСтрой», Санкт-Петербург.

— От генподрядчика сегодня присутствует заместитель руководителя проекта…

Я подняла глаза.

За столом, через четыре человека от меня, разместился… Олег.

Дорогой тёмно-синий костюм сидел на нём как влитой. Но внешность его всё же изменилась: лицо немного располнело, появилась складка на подбородке, морщины в уголках глаз, в волосах добавилось седины. А вот выражение было то же: спокойная, вежливая уверенность человека, знающего себе цену.

Я смотрела на него, он на меня. В его взгляде не было удивления, значит, он знал, кому принадлежит «Феникс».

— Олег Игоревич Сомов, — закончил Ковалёв.

Бывший муж кивнул залу, и открыл блокнот.

Следующие сорок минут я выступала с презентацией концепции. Моё самообладание меня не подвело, голос не дрожал, руки не тряслись.

Я рассказала про биомы, про природные барьеры, про дорожки, вписанные в рельеф. Про то, как посетитель будет переходить из саванны в тропический лес, не замечая границ. Про водные преграды вместо рвов, про перепады высот вместо стен. Зал внимал, зоологи кивали, а чиновники записывали. Олег смотрел в блокнот и изредка поднимал глаза, но не на экран с презентацией, а на меня. И я чувствовала его интерес, оценку меня, как женщины. И мне подобное его внимание категорически не нравилось.

Когда я закончила, Ковалёв покивал довольно: «Впечатляет», – и перешёл к организационным вопросам. Сомов задал два: по срокам и один по бюджету фундаментных работ. Вопросы были грамотные, по делу. Я ответила спокойно, так, будто вовсе не знала этого человека.

Бывший перехватил меня в коридоре после совещания. Я шла к лифту, мысленно прикидывая, какие моменты необходимо проработать до следующей встречи.

— Юля…

Я по инерции остановилась и обернулась. Он стоял в трёх шагах, руки в карманах брюк, пиджак расстёгнут. Поза расслабленная, но глаза смотрят внимательно, буквально прощупывают каждый сантиметр моего тела.

— Я вас слушаю, — кивнула я.

— Зачем на “вы”? Всё же не чужие люди.

Не чужие, ха! Моя маска вежливого интереса едва не треснула.

Столько лет мы не виделись, не разговаривали, не написали друг другу ни одного сообщения. У него были номера Лёши и Сони, и первые два года он действительно звонил. Раз в неделю, потом раз в две, потом раз в месяц. Спрашивал, как дела в школе, обещал приехать, обещал забрать на каникулы в Питер. Ни разу не забрал, как ни разу не приехал. Лёшка сначала ждал этих звонков, бросался к телефону, рассказывал про оценки, про футбол. Потом стал отвечать односложно, затем с неохотой брал трубку.

Соня какое-то время ещё спрашивала: «Мам, а папа позвонит?». Я отвечала «может быть», и с каждым разом это «может быть» звучало всё тише. К третьему году звонки прекратились совсем. Не было ни объяснений, ни прощания, просто отец забыл о них, и дети перестали его ждать. Лёшка как-то сказал за ужином, ни на кого не глядя: «Мам, можно я удалю папин номер телефона?». Я тогда ответила лишь: «Это твой выбор, решай сам».

И вот теперь «не чужие люди».

— Олег, мы с вами пять лет не разговаривали. Вы своим детям три года не звонили. Мне кажется, «вы» вполне уместно.

— Хм… В общем, — замялся он, — я хотел сказать, что рад за тебя. У тебя всё получилось без всякой помощи. Серьёзно и искренне восхищён твоей работой. «Феникс» – сильное бюро. Тульский проект я, кстати, видел, впечатляет.

— Спасибо.

Пауза. Он переступил с ноги на ногу.

— Хоть ты мне и не поверишь, но… Как дети?

Я издевательски вскинула бровь и уже не сдерживаясь, тихо хмыкнула.

Как дети.

— Дети в порядке, — ответила односложно.

— Лёшка, наверное, вымахал?

— Олег, если вам интересно, как растут дети, сами им и позвоните. Раз уж находитесь в Москве и, естественно, если у вас есть на это время.

Мужчина нервно дёрнул уголком рта. Но не от обиды, скорее из-за неловкости.

— Ты права, — сказал он ровно. — Я им позвоню. Надеюсь, они не откажутся погулять со мной.

Я пожала плечами и, молча развернувшись, пошла к лифту. Пока двери закрывались, смотрела на всё глядящего на меня Сомова. Он не выглядел счастливым, вовсе нет. Грусть в глазах, сожалеющие складки в уголках губ, морщина между бровей.

Двери закрылись и я обессиленно прислонилась к стенке лифта, прикрыла веки.

Я пять лет выстраивала жизнь по кирпичику, ночь за ночью, платёж за платежом. И вот тот, кто воткнул мне нож предательства в спину, пытается наладить отношения.

Кабина достигла первого этажа, качнулась и остановилась. Я открыла глаза, собралась и решительно покинула здание. На улице было солнечно. Я достала телефон и набрала Наташу.

— Наташ, у меня новости. Генподрядчик будущего зоопарка – питерская компания. «НордСтрой».