Черная Принцесса: История Розы. Часть 2

Черная Принцесса: История Розы. Часть 2

Глава 23.

****1[1]

Дернувшись от резкого открытия двери машины слева, еще и в общей же тишине салона до, брюнетка повернулась в сторону водителя и… увидела Женю: тут же севшего на свое место – водительское кресло. И, оправив, чуть и одернув вниз, свою белую футболку, под черной кожаной курткой, и на такой же ремень светло-синих «порванных» джинсов, а затем еще и установив обе свои ноги, в белых низких кроссовках, у педалей, кивнул на черный ремень безопасности самой Софии. И только после того, как она, с положительного же своего кивка, проделала все «нужные манипуляции» с тем, пристегнулся сам и завел мотор – своего белого глянцевого Range Rover последней модели: с черной тонировкой стекол повсеместно; и внутренней же белой кожаной отделкой – салона.

На что уже и сама девушка, лишь грузно выдохнув и на эту его «автономию», как и такую же «безэмоциональность», отвела взгляд к окну, справа же от себя, но так же, как и он, не произнесла ни слова: хоть и словив себя на мысли, что и совсем не сговариваясь, они и оделись – почти одинаково. Только она предпочла футболке, как обычно, «кофту» и с длинным же рукавом, как и со средней же высоты воротом; хоть и белую. Удлинив и удивив, таким образом, всех и вся, все; но и не в первую же очередь – себя. И такое – бывает, знаете ли. Бы-ло!.. Ведь и когда-то еще, перенеся в их дом – не только домашние темные вещи, но и не домашние светлые; и сейчас, казалось, вспомнив «молодость» и те еще времена, почти прослезилась; могла же, на началах, и носить-то: подобное. А уж и теперь еще, с принесенными вещами Александра, впору, было уже и «разрыдаться» – ведь и их стало: куда больше. Вот, только, куда? И зачем?.. Ну, а что же и насчет остального: джинсы – такие же, хоть, и в ее же все случае, также все без дырок; но и, все-таки, были подвернуты – у высоких же белых кроссовок. А из верхней одежды – на плечи был наброшен: легкий бежевый плащ. В косметике же – она отдала предпочтение такому же «нюду»: светло-бежевой помаде, теням… и лаку для ногтей. Подкрасив лишь брови – темным карандашом; и ресницы – черной тушью. Да и то, опять же, лишь слегка. Но и, благо, «по мелочи», что-что, а и что-то такое, как и тут же «этакое», всегда было – в ее рюкзаке: «на всякий случай» и «про запас»! Как и те же все: пудра и «тон»… Но и в этот же раз – она обошлась без них: оставив их дома, вместе и с другой косметикой.

В то же самое время, как сидевшая же все и за ними Карина, пристегнувшаяся же следом, поддержала их «молчаливый паритет»: но и в отличие же все от тех двоих – не сдерживаясь в чувствах и эмоциях, ощущениях… Как и «в цветовой гамме» одежды и косметики: буквально, выдавливая, нет, вырывая глаза – своим ярко-красным вязанным платьем, до середины бедра и под горло, с длинными рукавами, бордовыми замшевыми сапогами, по колено, и в цвет же, им уже и обоим, плащом. Губы же ее – были также покрыты ярким и глянцевым красным, «алой» помадой: и таким же лаком – ногти. Скулы – выделял светло-бордовый румянец… А веки – растушеваны от светлого к темному; как от красного к бордовому; в окантовке же черных ресниц, подкрашенных «шибко» тушью. Ну, и куда же без темных бровей, подведенных также темным карандашом.

И, вот, всякий же раз, когда София случайно ловила ее взгляд справа, в «боковом», или сверху, зеркале заднего же вида, та не случайно кивала головой – на темноволосого и прищуривалась: получая – такой же прищуренный отказ, еще и с отрицательного кивка. Также и Никита, к слову, «предусмотрительно» отказался: предпочтя «семейному междоусобчику» – общественный транспорт! Отказавшись сразу, таким образом, и от отца, и от парней… и их же уже предложений: подвести. Сославшись на то, что… давно не ездил на и в нем: в его же все случае – метро. Да и не хотелось же мешать ему «семейной идиллии», которую и так, и без него, нарушит и нарушила уже Карина. Которую, да, он хоть и звал с собой, хотел и зайти за ней: но та, с желанием, все-таки, заставить поговорить брата и сестру, после нелицеприятного инцидента, их первой же встречи, поехала-таки с ними. Женя же, во всем этом и как было же оговорено с Александром ранее, отвез ее: после представления фотографий всем и вся, всему… А, вот, и на следующее же уже утро, сегодня, заехал за ней: чтобы уже отвезти в университет – вместе с сестрой. И не зря!.. Ведь и если бы не она – София бы: и всю дорогу-то – молчала. А так… «Молчит» – пока только. Да и именно делая же вид, что не видит ее, Карины же, недоброжелательный и несогласный с «бойкотом», взгляд. Может, что и «проклюнется»: не по собственной воле; так устав – от террора и обстрела «глазками»!

– Ска-жи!.. Начни – «первая». Боже мой, Софи!.. Будь – умнее и мудрее, в конце-то концов: и хоть – где-то. «Когда-то» и… С «кем-то»!.. – Наседала на девушку Карина, буквально, начиная и «буравить» ее не только своим взглядом, но и словами: если, и пока лишь, не действиями. Но и зато уже – не скрываясь и не тушуясь: «перла» же своим сахарным петушком – без глазури и присыпки. Ну, или как бы еще сказал Никита, «без мыла и-ли смазки».

– Ка-а-ар!.. – Взмолилась жалобно София, ловя ее взгляд: но подруга – была бы и не «подругой», если бы была и «так легко-и-просто»: прошибаема и пробиваема.

– Егор?.. Или «тату»? – «Взвесила на весах» строго Карина, выставив, в голове, руки перед ней и собой: так еще – и в виде ультиматума. – Ты же, ни в «этом», ни в том, и лично – ему не призналась!.. А между прочим… Он, как минимум, заслужил: личного же обращения; а и, как максимум, такой же – правды!.. К себе. От любимой, пока еще, и единственной, слава всему же и всем… «уже», сестры. Скажешь, нет?.. Вы-би-рай! Скажешь – ты или я? Если же и я, то скажу: про все… и сразу!..

– Ты же не знаешь – про первое!.. – И брови Софии поползли вверх: с одной стороны – от понимания собственной правоты, но и, в то же время, от удивления; а с другой – от возможности, что кто-то той уже и до нее успел рассказать. Тот же все и Никита!.. А не она. И теперь еще: от додумывания-домысливания – от страха. Буквально, за себя и того парня. Не только – от и из-за гнева Карины, но и Жени же уже, возможно.

– Зато и «Егор» – знает! И про первое. И про «второе»… И про компот!.. – Не унималась шатенка, «пиля» девушку: на чем только свет стоит и тьма же еще как-то держится-зиждется. – Ты, как вообще, дружишь – с приоритетами?.. Или нет! Умеешь их и расставлять?.. Али как? Я вижу, что: «нет»!.. Иначе, каким боком, и обо всем же этом: знаю и я; лично! И тот – тоже: лично… И не «знает» же – Женя! Твой… брат!.. Ладно: отец. Но!.. И она же, Роза, его мать. Должен же и он знать: с «кем» и жил-то еще под боком, все то время… И как не «жила» уже с ней же, в сравнении и в э-то, ты!

– Главное здесь слово: «жил»!.. – Настаивала на своем брюнетка, не желая подчиняться ни в какую: ведь и если решит, то сама; как и скажет ли, но – в свое время. – И оно – в прошедшем времени. «Жи-ву», и сейчас же все, я! И… Зачем ему знать: как? Когда он и так – все это ви… И как это «как» – отличалось и… отлича-ется: от его!

– С «кем» – живешь: ты!.. Господи, София, ну, не придирайся, хоть здесь и тут, к словам! – И только почувствовав, как подруга закатила глаза, с гортанного же еще и тяжкого вдоха-выдоха, София и сама убедилась в этом: посмотрев в зеркало заднего вида и вдохнув «кисло-го» коктейля… так, что и даже ее озон не помог. – Я понимаю, «как» веду себя: и «кого» представляю. Но и!.. Елки-палки. С тобой – иначе, походу, уже никак! Нель-зя. Только – быть «стервой»; и заставлять... Принуждать и… «Провоцировать».

– Малышня!.. – Глянул и уже на них обеих, по очереди, Женя: затем вернул взгляд своих, пока еще, спокойных болотных глаз – на дорогу. – Когда больше двух – говорят вслух. И да!.. Я, до сих пор, не фанат: разговоров о моде, обсуждений трендов и брендов; прочих «девчачьих штук»… Но, и судя все по тому, лицу и моей же сестры, вы говорите – не о них. Позволите и мне – «вписаться» и узнать: о чем; а и, может быть, уже и ком?..

На что уже и «зыркнув», лишь один раз, но и на подругу, своим темно-карим взглядом, не бешенным, но и на грани, София только и опустила его затем – на ее белые большие накладные наушники: все это время висевше-лежащие на ее же шее и ключицах; мягко прося: удалиться. В ответ и на что, уже и Карина, сначала не поддалась, будучи и уверенной, что та что-то задумала и опять увильнет! Но и повторный спокойный и даже, в меру, еще строгий и внимательный взгляд – убедил ее: в обратном. А легкий утвердительный кивок следом – и докинул «баллов». И, все же, положительно кивнув в ответ, она, все-таки, водрузила наушники себе на уши: перед этим, правда, еще, как включить музыку и «отключиться» от мира сего и совсем, ткнула в нее пальцем правой руки, не касаясь, и своим уже твердым серо-зеленым взглядом, не намекая, а требуя: «Ты ДОЛЖНА: и ТЫ исполнишь!». Ну, а брюнетке – уже ничего не оставалось, как кроме, набрав в легкие побольше воздуха, будто, и в их вселенной правило о перед смертью не надышишься не работало, вцепиться пальцами в ежедневник, лежавший, и все же это время также, на ее рюкзаке и коленях, начать, хотя бы, и с чего-то: мысленно еще благодаря металлические заклепки, на лацканах и рукавах, с замками, с какими-то только ей же все и понятными, а и главное нужными цветными брелоками и висюльками, «обвесами», за то, что те, пусть и не в полную силу, но холодили ее кожу и держали саму ее на плаву; так, хотя бы, она могла, для себя, сохранять трезвость рассудка и быть уверенной, что не улетит в эмоциях и чувствах, не слетит и в ощущениях, сохраняя разум таким же неприступным и твердым.

– Ж-жень, я…

**2[2]

…я висела – над своим телом!.. «Приклеенная» и… Будто бы и прибитая к потолку. Так и, словно бы, еще на «распятье». В белой больничной рубахе. И… Не могла пошевелиться!.. Пока, и все же это время, подо мной – меня же: приводили в сознание и… «откачивали». Группа медсестер и… медбратьев. Во всем же и белом… «обмундировании»!.. По два человека, женского и… мужского пола, кажется. С двумя и взрослыми же фигурами!.. Врачами. Женщиной… И мужчиной. Лиц же их разобрать – не удавалось… и не удалось: они же и все еще – склонились надо мной; и, разве что, по росту и ширине плеч, спины – можно было… определить и хоть что-то: пол!.. Пищали – датчики… медицинских приборов: оповещая всех же и вся, все – но и явно уж о чем-то… не хорошем. Но и куда мне: до медицинского образования и… терминов? Да и хоть каких-то уж знаний и… пониманий: о и в медицине. Об их и действиях, в частности. И… всем процессе же, в целом. Где уж там: и «принятие»… В виде: фильмов и сериалов?.. Что ж. Хотя бы… Но и те – уж и дюже: суетились. Бегали – в палате и… Выбегая же… из нее. По коридору!.. И другим… палатам. Слышала – топот и… хлопки: в отдалении. Па-ла-ты!.. Да. А это была – и именно она: стерильная и белая, почти и слепящая же… своим светом, комната. Затем – снова прибегали: и бегали опять – здесь!.. Меняли приборы в своих руках: от белых стетоскопов… до прозрачных шприцев; разных размеров. И, как видно же уже все и водится, такого же… различного функционала и… принадлежности. С одними лекарствами. После – с другими… Разве что: по цвету их – и различала!..

Приходили…

Уходили!..

«Возвращались»...

Была… такая жуткая суматоха!.. Много криков… и шума. Гама!.. Как… Когда мы с Александром еще сидели на лавке – и я смотрела… наверх. Только там – они носились: по и на улице. А тут… По палате и больницы!.. И как они еще друг друга – слышали, в этом всем: когда даже и я не могла разобрать ни слова. Разве: тон и… какие-то лишь нотки тембра. Опять же все, да, позволяющие понять: женщина подо мной… или мужчина. Какие-то – были: даже и очень знакомы!.. У врачей. Прямо: очень. Будто, я их уже… и где-то слышала. Могла: слышать – раньше… Но и ничего же, вместе с тем, не приходило – на ум. Не припоминалось!.. Да и «вспомни» тут, ага. Сконцентрируйся!.. Когда перед глазами, то и дело, как метались, так и метаются – серо-белые пятна, за счет теней и… как «мушки», «муфи», отслоившейся кожицы… в глазных же яблоках. Вроде, так и это называется. Ну, я: по крайней мере; и называ-ю. «Мешающие»: что-либо рассмотреть, преломляющие и все… Белые же еще – капельницы. Прозрачные и уже почти – шприцы. Белые и провода… Удары – тока!.. Все смешалось – в один большой и… белый же ком. Кони. Люди… А датчики – все «пищали»… и пищали!.. «Главный», из которых, в какой-то… один момент, все же, «проглянулся»… из-за спин этих… этой «могучей кучки»: и я увидела, что… не так уж она и «могуча». По экрану бежала – одна белая линия.

А после!..

После – я сорвалась: и слетела на пол. Но и «приземлилась» уже – аккурат: в другой… но и «такой же»… белой палате. И, знаешь, еще, что?.. К «лежачему»… и лежавшему: отцу!.. Он был – в «состоянии», но… И не лучшем же, чем я. Так что, лучше бы – … Чем: мое тело!.. Даже… И хуже. Тем более… В худшем… состоянии!.. И пусть – в той же рубашке, что и я: а не в «черном мешке»… Он был полностью истыкан – иглами: белых капельниц… Со всех… сторон!.. Да-к и ко всему – был еще подключен к белому аппарату… искусственного дыхания и вентиляции легких. С кучей мониторов и… с самой же маской для дыхания: на лице. Но что меня больше и всего удивило – он был привязан к койке. Буквально!.. «Блокирован» – по рукам и… ногам: белыми же бинтами. А вокруг него!.. Стояли… цветы! Где-то – в белых фарфоровых вазах. «Новеньких», с еще не застоявшейся водой… А где-то – стеклянных. Двух-трехлитровых банках и даже… белых пластиковых ведрах. Но и… одни и те же. Ро-зы! И… Вокруг!.. А все же, что и у него «жило», как я поняла, что и двигалось, были: глаза. Которыми он… все переводил и переводил – от меня к стене; и обратно. Будто, там – кто-то сидел. Был!.. Кроме меня и… него же: в палате. Но – в тени!.. Опять-таки, буквально. Его ж палата еще была – будто бы и «разбита», разделена: на две… равные же части. Свет… И тьму!.. И пока в световой «комплектации» и наборе – было, более-менее, все; во тьме же – стояло лишь одно, ирония-умора-юмора, деревянное кресло… Обтянутое, угадай, какой кожей?.. Пра-а-авильно. Белой!.. Этакое пятно и… свет же еще все… во тьме. И, вот, на нем-то, как раз, как и было же уже все видно и по реакции отца; по его же расширенным черным зрачкам и бегающим, даже и в какой-то панике уже, карим глазам; кто-то и сидел. «Кто-то» – его занимал… там. Я же – не могла пока рассмотреть: кто. Но и, будто бы, откуда-то еще и знала!.. Точно – знала, что… На меня и так же все, как я, смотрят. Уже: оттуда. И… Что это все – рай. И… Я!.. Каким-то… чудом(?)… не судом, вдруг, и оказалась-то здесь. «Переместилась» – сюда. Но и переместилась – не просто так. Он – попросил «меня»: первым и… последним своим же желанием. Выпросил!..

У «дьявола»…

Который уже, да, и, действительно, сидел: по левую – от него; и правую же – от меня; сторону. Пока еще – не вмешиваясь… Но и «пролив», хотя бы, уже и на себя: немного света. Он-то, к слову, и «внушал» мне, параллельно, доходчиво и разъясняя, «вопрос»: кто… что, почему… где, когда… и за что! Пока другой и еще дышал. Под угрозой же, в любой момент, лишиться и этой… «возможности». Лишиться, считай, и всего: кислорода!.. А кто – это был? Кто «мог быть», а и, самое-то главное, должен был быть, «линчевателем»? Я!.. То есть. Моя же копия! Или оригинал?.. Все зависело от того: кто – я. Но и что-то же мне уже, опять-таки, все и подсказывало, что и… именно: копия. Точнее – та… Вторая: я! Темная… половина… меня. И темная же: я!.. Да и не я же, вовсе, как и стало еще понятно: совсем… недавно. А тут же – уже и почти: «принято»!.. Будучи и полностью-то – в черном облачении: от мантии с капюшоном, покрывающим голову, до кофты под ней, джинсов и кожаных сапог по колено, на высоком и тонком каблуке, «поверх». С темными волосами и… черными же глазами: без зрачков, радужек… и даже без хрусталиков. Черные… яблоки глаз, просто!.. На мертвенно бледной, белой же коже… С «широченной» улыбкой. Ухмылкой и… Гримасой!.. «Оскалом». Ровных, но и «заточенных» же все, при этом и будто бы еще специально, в клыках, зубов. Пока и кисти же рук; на левой, из которых, были темные рисунки и со стороны же все которой рукав был, словно бы и также все намеренно, закатан до локтя; были сцеплены меж собой, «в замок», и водружены локтями на колени. На «коий» уже, и в свою же очередь, была уложена голова, вместе с лицом и взглядом, устремленная на меня. Не сводящая – взгляда, не мигающего и совсем: как мне казалось. Вот, честно, две зияющие, черные дыры – смотрели на меня!..

Но и, одновременно, сквозь меня: вовнутрь…

Она… рассказала мне – все!.. От начала и… до конца. С чего началось – и чем же все, по итогу, закончилось… «До койки», и буквально, в которой и мы оба, с ним, здесь и сейчас, оказались. Равно, как и то, почему: мы – не вместе. И почему же вместе – сейчас: и как – я его, вот, «вижу»… И «круг из роз» – был сомкнут!.. Она – его расставила и для меня: как и «открыла». Я же – осталась и оставалась: внизу. Когда и пока же все он – был и прикован: здесь. «Наверху» и… У себя. Лишь: с собой. Таким: каким он и предо мной – предстал!.. В той же самой все… позе, что и я… «На распятии»! Но – и не в том же самом состоянии, что и я… Тяжелее!.. Гораздо. Гораздо: тяжелее… У меня же, да, всего-то: остановилось сердце. Но и хоть руки – были просто перебинтованы. В отличие – от… него!.. Почему?! Его же прокачивали и на-качивали – «подавителями света»: насколько я могла и только понять, но и никак не принять; по и его же все… недееспособности!.. Как и меня? Лишь: возможно. На деле – только «играя»: всю эту спешку и… «заботу». Все это: лечение и… откачивание, приведение в себя. Меня!.. И, вот, к счастью ли, горю… С ним же и все это: было тихо. Тихо и… понятно!.. Ничего того – просто… не было. Да. Да!.. Ведь и если там – могли быть: маленькие дозы. Ради какого-то… того же самого все и спектакля, «цирка»: какого-то хоть и действа. Правда, непонятно пока и до конца: какого и зачем… То и здесь – в дозе, которой… Если и не качеством, то количеством – «выбьет»: на раз; и… увезет. На что уже и он, прочитав это все, видимо, еще и по моему лицу – лишь… попросил прощения!.. Да. Попросил меня – простить его!.. Глазами и…

…слезами.

«Соленые капельки» – мешались между собой, сливаясь и на краю: прозрачной прорезиненной пластиковой маски… А он – все просил и… также все «молил». Молча!.. Вы-маливал… За и все то время, что не выходил на связь. Отметив, почему-то, именно: шестнадцать дней. Шест-над-цать!.. А и именно столько – его и не было. Чуть больше… полумесяца. Да. Когда он – появлялся, ровно посередине, и… давал о себе знать. А здесь же!.. Ни свиданий. Ни писем… Ни!.. Стоп! А как тогда?.. Мы же – виделись! Или… нет? Да!.. И тут же ведь, тем самым, пока не зная этого, но и подтверждая: мои собственные смутные и спутанные… догадки-опасения о… брате-близнеце!.. Как и то, о том, что мое письмо – не дошло, а… Попало, видимо, к тому самому!.. К кому: и не должно было попасть. И кого мы никак не должны были, уже не видимо, тогда встречать: «вызывая» на… разговор!.. Па-ле-во… Лажа!.. И так ведь хотелось спросить, «подтвердить» это, но… Не было сил. Ни сил… Ни желания… перебивать его. Да и… Не при ней же!.. Куда уж и больше-то, чем и эта же все… услада ее глазам: отсутствие «последних» речей и… прощаний. Так еще и от того, кто ее: покарал. И кого – покарает: она сама. С той, кого… покарает: она же? «В отместку»?!.. «Азбука Морзе», чтоб ей и ее!.. И чтоб: ее!

Анну!..

Принцип «…Небо все знает» – медленно, но верно: касался и распространялся – и на Землю. Точнее… Ме-ня!.. Да. Он, будто бы, знал, что я – знаю и… все-не-все, но и уже у-знала!.. Как обычно. О чем я, только лишь, думала и… размышляла. Или еще и догадывалась… И сейчас!.. Пытался успеть – «заверить» меня в этом, будто боясь: уйти раньше!.. Не рассказав: сам и… всего. «Всего-всего»… Без: не. А мысли!.. Не проходили, будучи «гашены» – всем и сразу. Но – глаза!.. Глаза – «говорили»: куда больше слов и… Впервые!.. Впервые мне и так было – на них: плевать. В отличие же все: от обстановки и… его же «положения»!.. Ведь… Он – просил. А он-а, я, стояла и… держала белый длинный провод правой рукой, у белой же пластиковой розетки на стене: чтоб отключить его от приборов… насовсем. Подпирая стенку правым же боком и сверяя-проверяя, параллельно и играючи, свои черные длинные ногти – на левой. Проверяла – целостность: маникюра и… лака!.. Вместо «целостности» же тела, если уж и не духа, перед ней… И мной!.. Ей, мне, было – плевать. Плевать – на это; и на все!.. Дам я: прощение? Прощу ли… я?.. Или нет. «Отключила» бы – все равно. Что так, что э-так… Вопрос же был – лишь в том: куда он попадет, прямиком. В «лист ожидания» и… чистилище? Или сразу… на поруки. К тому… или иному. Другому. Не себе!..

В небытие.

И я – простила!.. Простила и… отпустила. «Жертва линчевателя и палача» – стала «линчевателем» и… палачом. Стала – охотником… над жертвой: «бывшим охотником». Если они, и такие, есть, конечно… Как и… всегда! «Легко», не правда ли?.. И, будто бы, все его грехи, разом, ему же отпустила. И все пороки… «Его». Да. Но и… «Свои»?.. Ведь и с ее, моих слов, конец значил и значи-т – лишь: начало. И я, вроде как, придала ему, тем самым, только больше и дольше, дальше и… глубже: «скорости». Только вот… Так – странно!.. Вроде же – и родной, а не вроде бы: и чужой. Вроде – близкий, а не также все: далекий!.. Еще? Или уже?.. А чего бы и здесь ни совместить: полезное с приятным?.. И я спросила: кем – является она. Скорее: для проформы и очередного же подтверждения, «развенчания»; одновременно и… всего. Хотя – и так понятно: что ангелам бы и такое – не выдали; и не дали… сделать. Но «надежда», видимо, все еще теплилась. Как, в прочем, и всегда!.. Так что… Непризнанный… ученик Будды!.. Да-да. Это: я. Она же, в ответ, спросила: о правильности моего вопроса и… точно ли именно это – я хотела спросить. А я – и переспросила: о своем исходе. И та уже – нормально ответила-сказала, что: «Рано». Ну, а когда я уточнила, бонусом, об ее имени; замолчав настоящее и предъявив свое – Тень или Тен: коль и я была, как никогда, близка к истине и сути, разгадке; она просто промолчала и… вышла из палаты. Но и полностью же из поля зрения – не скрылась. Остановилась!.. Секунду – так постояла… Затем – повернула голову и… с ярким оскалом кивнула: «Тен. Куда лучше – тени!.. Если – про “сборники”… Но – и не прозы!».