Пока не высохнет земля

Глядя сейчас на Амиля, Ирия подумала, что особыми достоинствами племянник не обладает, и, пожалуй, его единственным талантом можно назвать способность строить из себя блестящего управляющего, хотя на деле его и хорошим-то нельзя было назвать. «Отец совершил бы страшную глупость, если бы оставил свое наследство в руках такого человека, а меня сделал бы совершенно несчастною, ведь мне так нравится эта жизнь. Амиль за пару лет пустил бы по ветру все, что досталось с таким трудом».

Священник закончил благословение, и все перекрестились. Доситеу, как всегда сидевший с полотняной салфеткой на коленях, на мгновение окинул присутствующих довольным взглядом и жестом указал дворецкому, дону Косме, что можно подавать рагу. По кивку последнего Висенте, старший лакей и камердинер деда, человек высокий, с тонкими усами и глубокими складками в уголках губ, известный своей безупречной репутацией, велел остальным лакеям помочь ему. Затем, удовлетворившись розданными указаниями, он чинно и с видом человека, хорошо знающего свое дело, подал еду сам.

Пока все отвлеклись на аромат рваного мяса с картошкой, Ирия перевела взгляд на второго племянника, Андре, сидевшего между своей матерью Кристиной и сестрами – Матильдой и Баси. Она спросила себя: как могут быть так не похожи родные братья? Андре украдкой посмотрел на нее, слегка покраснев: каждый раз, встречаясь глазами, оба вспоминали тот поцелуй. Ирия знала, что вышла за рамки дозволенного, но радость встречи с ним так захлестнула ее, что она сделала это, даже не задумываясь. Она так соскучилась по нему, так его любила… пожалуй, даже чересчур. Он привлекал ее еще ребенком, ей нравился его миролюбивый характер, умение находить красоту в простых вещах: облако для него принимало форму женщины, рвавшейся к мужу сквозь бушующее море; жужжание пчел летом обращалось в симфонию оркестра самой жизни; за густым туманом он видел танцующих ведьм, рыщущих в поисках пропащих душ; последние лучи солнца бились в агонии, а сумеречные тени напоминали о древнем соглашении, заключенном между человеком и дикой природой Галисии. Куда бы Андре ни обратил свой взгляд, там рождалась история, ждущая, когда ее облекут в слова, история о любви, надежде, утратах, несчастье. Он умиротворял дикую, бушующую натуру Ирии, заставлял ее взглянуть на мир вокруг иначе, видеть волшебство в том, на что бы она сама внимания не обратила.

– М-м-м, – одобрительно покачал головой Андре, слегка улыбнувшись тому, как тает во рту мясо с картошкой. Остальные последовали его примеру.

– Передайте Ангустиас, что рагу просто превосходное, – обратился дед к дону Косме.

– Я уж и забыл, как оно восхитительно. – Андре повернулся к матери, щеки его пылали.

Кристина улыбнулась и взяла его за руку. Ирия перевела дыхание и тоже улыбнулась Андре. Он не смог устоять и в своей вечно шутливой манере скорчил ей рожицу; она хорошо помнила его гримасы, но после десяти лет разлуки – не считая коротких визитов на Пасху и Рождество – все было словно впервые. Андре лукаво сморщил нос, и Ирия не смогла сдержать улыбки. Она взглядом дала ему понять, как сильно ей не хватало их дружбы, взаимопонимания.

Андре поднес ложку к губам и краем глаза заметил, что с другой стороны стола за ними наблюдает неторопливо жующий Амиль. Андре тут же понял, что утренний поцелуй придется оставить между ними в прошлом: то было всего лишь проявление искренней радости от встречи тети и племянника. Это не могло быть ничем иным. В действительности ничем иным это и не было.

– Кстати, сестрица, – обратился к Ирии Амаро, говоря с набитым ртом, – вчера на склоне у Навеа я встретил Луисиньо, который из Каса-Нандо, и он сказал, что шахтеры дона Исидро опять промывают уголь в окрестных ручьях.

Ирия нахмурилась. Доситеу тихонько покачал головой и спросил обоих:

– Сколько у нас голов на этой территории?

Ирия сглотнула, прежде чем ответить:

– Около пятидесяти, возможно, больше.

– Я не доверяю ни дону Исидро, ни тому, что он сливает в реки. Дороги, по которым он возит уголь, и половина гор вокруг покрыты черной пылью, – с отвращением произнес Доситеу. – Ирия, пошли кого-нибудь на рубьянский скотный двор сказать Педро, местному старшему пастуху, держаться подальше от реки Сигуэньо. Пусть идут в сторону наших земель у реки Репорисело.

– Лучше я поеду сама, отец, – откликнулась Ирия. – Заодно осмотрюсь, я давно не была в тех местах.

– Как пожелаешь, – ответил патриарх и кивнул, проглотив ложку рагу. – Но возьми с собой Пятую, – велел он с присущей ему лаконичностью и повернулся к дворецкому, который следил за работой лакеев. – Дон Косме, будьте так добры, передайте Пятой, чтобы завтра на рассвете она встретила Ирию в А-Руа. Амиль, поедешь с тетей.

Андре заметил, что Амиль вздернул голову и недовольно поджал губы. Дон Косме кивнул и покинул зал; Андре ждал, скажет ли что-то его брат. Тот промолчал, хотя до Рубьяны целый день пути верхом и все это лишь для того, чтобы перегнать стадо. К тому же Амилю придется ехать с управляющей, которую он полагал опасной старой каргой. В отличие от остальных семейных земель, здесь над всеми пастухами, скотоводами, хлебопашцами и поденщиками стояла Пятая – женщина, славившаяся своим дурным нравом. Андре смутно помнил, как хрипло звучал ее негромкий голос, когда она говорила с Ирией, с которой была очень дружна, или с дедом. С последним у них еще во времена вторжения Наполеона сложились весьма близкие отношения, о которых оба не любили говорить. О жизни управляющей было мало что известно, даже ее настоящего имени никто не знал: ее прозвали «Пятой» за то, что она сражалась с французами в Пятой дивизии партизан Эмпесинадо[3]. Говорили, что в нежном пятилетнем возрасте ее бросили в горах посреди зимы, но она выжила, прибившись к стае волков. Три года спустя ее подобрали и стали воспитывать, как родную дочь, скотовод с женой, про которую шла молва, что она ведьма. Должно быть, поэтому Пятая и казалась будто сбитой из земной тверди и камня, как если бы родилась в темной пещере; она была поджарой, жилистой, загорелой и несгибаемой, как гранитная колонна. Пятая напоминала мифического зверя: хотя она была женщиной, само ее присутствие источало опасность, а под ореолом загадочности скрывалась необычайная древняя мудрость, особенно в том, что касалось сельской жизни. Не нашлось бы пастуха или скотовода, который не уважал бы ее. Она все знала про скот, про травы и ветра, про реки, пещеры, дожди. Кто-то видел, как она разговаривает со стадом, с кобылой, с тысячелетним тисом: говорили, что она ведьма, заключившая сделку со сверхъестественными силами Матери-Земли. Пятую всегда окружала тишина, а взгляд у нее был столь дикий, что никогда не знаешь, приветствует она тебя или насылает порчу. Хотя Андре знал ее с детства, они почти никогда не общались, а что до сказок про ведьм и сверхъестественные силы – он в них совершенно не верил.

– За доном Исидро и его людьми нужно приглядывать, – добавил Доситеу, – особенно после суда.

Андре тут же вскинул голову и нахмурился. Он не знал, что семья вела судебный спор с доном Исидро Ордасом. Это был крупный шахтовладелец в окрестностях Леона, а именно в Понферраде, и ходили слухи, что делец он безжалостный. Андре видел его всего один раз, в далеком детстве, на званом вечере коррехидора[4] дона Мигеля Осуны. Волосы дона Исидро были аккуратно зачесаны на пробор, квадратный подбородок обрамляла густая эспаньолка; он носил идеально сидящий сюртук, плащ-крылатку, цилиндр и белые перчатки, а в руках держал трость. У него была бездушная улыбка и холодный взгляд – словно у ястреба, кружащего над добычей.

– У нас какие-то разногласия с доном Исидро? – спросил Андре, отхлебнув вина.

– Около двух лет назад он открыл несколько угольных концессий на наших землях в Рубьяне, сынок. На тех, что у бассейна реки Сигуэньо: от ручья Наседейро до Амбассагуас, – объяснил Амаро. – Мы пытались опротестовать это решение, но по закону, пока он выплачивает компенсацию, у него есть право на добычу угля в наших владениях.

– Не нравится мне этот человек, – добавила Кристина. – Его сын, дон Себастьян, напротив, замечательный юноша. Он совершенно очарован Баси. На последнем вечере у дона Луиса Бермехо он подарил ей ленту для волос чудесного небесного оттенка.

Андре посмотрел на деда, ожидая какого-то комментария, но тот не следил за беседой и молча отправил в рот очередную ложку рагу. Тогда Андре перевел взгляд на Баси и отметил ее довольную улыбку, словно бы знаки внимания какого-то юноши делали ее достойной похвалы.

– Все так, матушка, – согласился Амиль, – но… кто знает, не ухаживает ли он за Баси по указке отца.

Баси вскинула голову и смерила брата взглядом: в ее глазах пылало пламя. Ее тщеславная натура не могла вынести и намека, что кавалер оказывает ей внимание не в силу ее красоты и личных качеств, а по иным причинам.

– То, что ты все никак не встретишь достойную девушку, Амиль, не означает, что нам всем так не везет, – отрезала Баси, не сумев смирить уязвленное самолюбие.

Все подняли головы.

– Басилиса, – упрекнула ее мать, всплеснув руками. – Мне не нравится твой тон.

Амиль хотел было ответить, но осекся, когда дед Доситеу дважды легонько прошелся костяшками по столешнице, словно постучал в дверь, намекая, что тему пора сменить. Андре заметил, как Амиль стиснул челюсти, сдерживая себя. Выпад сестры задел Амиля: когда-то он был влюблен во вдову, представившуюся зажиточной дамой из Мадрида. Однако вскоре выяснилось, что она аферистка без гроша в кармане, искавшая, за чей бы счет поживиться; когда дед лишил Амиля наследства, она исчезла. В глазах семьи Амиль так и остался влюбчивым дурачком, и рана эта, насколько мог судить Андре, так и не затянулась.

– Дон Исидро предложил деду партнерство, но он отказался, – громогласно стал пояснять Амиль, пытаясь выбросить слова Баси из головы. – За углем будущее. Он кормит фабрики и железные дороги. Дон Исидро знает, что делает.

– Мы совершенно не разбираемся в угле, – отрезала Ирия, а потом добавила, взглянув на Андре: – Дон Луис, который судья, по близкой дружбе сказал твоему отцу, что у него связаны руки, так что дон Исидро беспрепятственно понастроил шахт по всей реке.

Андре кивнул и ответил:

– Согласно последнему указу от 1825 года, любой имеет право вести добычу в частных владениях, поскольку недра принадлежат короне. И все же, если вы пожелаете, дедушка, я могу взглянуть на бумаги.

Амиль оторвался от еды, поднял голову и разразился издевательским хохотом. Андре не стал обращать на него внимания, но Доситеу лишь небрежно отмахнулся:

– Не стоит, Андре, этот вопрос давно закрыт. Дон Луис вынес постановление, и нам выплатили положенную компенсацию. Сейчас главное, чтобы дон Исидро не попортил нам скотину.

* * *

Дон Исидро Ордас-и-дель-Валье шел с раскрытым зонтиком по улицам Понферрады под едва заметным дождиком, который галисийцы называют «орбальо». Он перешагнул через пару черных, как грифельная доска, луж, стараясь не намочить новые ботинки. Полагая элегантность осознанным выбором человека из высшего общества, он уделял одежде и внешнему виду не меньше внимания, чем своим предприятиям. Хотя нельзя было утверждать, что он обязан успехами исключительно своему облику, его влияние исключать не стоило. Он знал, что производит впечатление человека властного, и благодаря присущей ему серьезности и уверенности в себе окружающие прислушивались к его мнению по политическим и экономическим вопросам; к тому же он делил славу самого богатого человека в городе с небезызвестным Немесио Фернандесом. Как и многие другие, Исидро скупал земли, литейные цеха и шахты. В первую очередь потому, что горное дело было у него в крови: еще его дед, Сакристан Ордас, добывал гранит в своих карьерах. Конечно, многое Исидро досталось от его отца Эусебио, но именно он приумножил полученное наследство, и теперь его состояние насчитывало миллионы реалов. «Рисковать следует только после всесторонней оценки ситуации», – этот урок отца и деда Исидро хорошо усвоил. Именно это привело его к успеху. Перед открытием шахты он обязательно проводил разведку или пробивал шурф – и чаще всего ничего не находил. Горное дело могло быть крайне прибыльным, но могло и разорить, если не нащупать залежи. По этой причине он полагался не исключительно на свои знания, полученные опытным путем, а всегда брал с собой превосходного геолога Хермана Вильяканьяса и своего сына Себастьяна, который выучился на горного инженера. Когда чутье подсказывало ему, что здесь есть пласт, особенно обширный – или, как говорили горняки, мощный, – он загорался лихорадочным энтузиазмом. Именно так и произошло с угольной шахтой Наседейро, названной так в честь ручья, протекающего на севере Рубьяны и О-Барко.

По счастливой случайности так вышло, что он посещал со своими людьми одну свинцовую концессию, предположительно иссякшую и потому никому не нужную, на границе между Эль-Бьерсо и Галисией, в Сьерра-де-ла-Энсина. В сотне метров от нее он обнаружил тоненький пласт породы – всего около двадцати пяти сантиметров в ширину, зато уголь чистейший. Шурфование показало, что пласт разрастался в направлении галисийских земель, в сторону истока Наседейро. Согласно подсчетам, там он должен был достичь двух с половиной метров в ширину, а возможно, что и больше. Во всей Испании другого такого не найти. Исидро заполучил свинцовую концессию за бесценок, заявив властям, что предыдущие владельцы не используют ее. В действительности его не слишком волновала цена, но он не хотел, чтобы кто-то пронюхал, что в глубине что-то скрывается. Затем он направился в горнорудное управление, чтобы получить концессию на нужные земли, принадлежавшие дону Доситеу де Кастронавеа, предприимчивому галисийскому скотоводу, который приобрел их на публичных торгах после государственной конфискации, чтобы пасти коров. За полтора года до этого они были представлены друг другу в доме общего знакомого, Федерико Маррона, который владел лодками с сетями и тралами для рыбной ловли. С тех пор их пути несколько раз пересекались на приемах, на летнем пикнике – и все. Они лишь единожды вежливо перекинулись парой безразличных фраз.

Надев свой лучший костюм, Исидро предстал перед владельцем земли и предложил ему справедливую компенсацию по всем требованиям закона. Получив отказ, он решил протянуть руку и предложить партнерство, но снова ничего не добился. Дон Доситеу, как истинный галисиец, был упрям, предан земле и дедовским традициям. «Времена меняются, черт побери, и нужно уметь это распознать», – сказал про себя Исидро, вспоминая сурового скотовода. После множества провальных попыток ему пришлось обратиться к властям за экспертным заключением. В конце концов старик был вынужден смириться: нравилось ему это или нет, закон был не на его стороне, и шахту открыли. Корона, которой в действительности принадлежали все недра, желала открытия шахты не меньше Исидро – ведь государственную казну, как известно, необходимо пополнять. «Неужто дон Доситеу решил, что история с отъемом земель у церкви – это исключение и с его владениями такого не произойдет, даже если будет повод. Либералам деньги нужны не меньше прочих», – подумал Исидро. С момента их последней встречи в О-Барко (у обоих имелась там собственность), когда галисиец, получив компенсацию, пригвоздил Исидро к месту тяжелым, как камень, взглядом, прошло около двух лет.

– Слушайте меня очень внимательно, – предостерег его тогда дон Доситеу, безмятежный, как летнее небо. – Раз уж вы взялись добывать уголь, добывайте, но помните: за поголовье моих коров отвечать будете головой.

Исидро смерил его жестким взглядом и кивнул: он тоже умел играть в такие игры.

– Выпьем же за доброе соседство, дон Доситеу, – сказал он и, чокнувшись с ним бокальчиком вина, прошептал ему на ухо: – Осторожнее с угрозами, сеньор, они до добра еще не доводили никого.

Галисиец спокойно взглянул на него, осушил свой бокал и жестом подозвал свою управляющую, женщину сорока с лишним лет, вид имевшую мрачный и опасный, будто она была не совсем в здравом уме. Та медленно подошла. На голове у нее была монтера, фетровая шляпа с широкими полями, прямыми спереди и загнутыми на затылке, а одета она была по-пастушьи, в шерстяные штаны и полушубок, на груди у нее висел патронташ с картечинами, на спине – короткий карабин, а за пояс был заткнут охотничий нож длиной в полруки, на рукояти которого ненавязчиво покоилось ее запястье. Она остановилась перед Исидро, и ему показалось, что эта умалишенная с удовольствием выпустит ему кишки. Само ее присутствие производило такое угрожающее впечатление, что сеньор Орасио Сальватерра, астуриец, прежде бывший кавалерийским капитаном Гусарского полка принцессы и всю свою жизнь посвятивший службе, поднялся, выпрямился во весь рост и направился к ним, потянувшись к висевшему под мышкой шомпольному пистолету, маленькому и короткому для удобства всадника. Исидро жестом велел своему человеку остановиться, и дон Орасио отвел руку, потерев шрам на левой щеке. Дон Доситеу еще пару мгновений изучал их взглядом, а потом, не сказав ни слова, отправился восвояси вместе с женщиной с безумным взглядом. С тех пор они больше не виделись. Исидро поставлял уголь от Понферрады до Мадрида, однако даже он сам не мог тогда вообразить, что тот пласт открывал путь к куда большему богатству, которое он, разумеется, не собирался делить ни с кем.

Исидро поднялся по улице до площади, над которой возвышалась церковь Девы Марии, Обретенной в дубе[5]. Напротив располагалась его резиденция, напоминавшая скорее особняк семнадцатого века, чем родовое гнездо типичного жителя Понферрады. Фасад двухэтажного здания украшали гранитные арки, но замковые камни не венчал герб с его фамилией, в отличие от дома Киньонесов, которым недавно пожаловали дворянство, и прочей знати. Он мог позволить себе подобную роскошь, поскольку получил титул, женившись на Корделии де Рохас, виконтессе Мьерес, но предпочитал не выставлять герб и прочую виконтскую символику напоказ. Подобное бахвальство казалось старому дворянству неуместным и бестактным: они видели в нем выскочку и подняли бы его на смех за такую дерзость. Вдобавок он был убежден, что тщеславие – удел посредственности. Исидро не прельщала видимость величия; его заботили только влияние и деньги. Дворянский титул был лишь средством, чтобы войти в круг аристократии Астурии, Галисии и Эль-Бьерсо. Он прекрасно понимал, что они не считают его за своего. Иного он и не ждал. Он сам сколотил свое состояние, работая на концессиях с бельгийскими, французскими, американскими партнерами; Исидро, потомственный делец, добился всего в жизни благодаря силе воли, стальным нервам и беспощадности к тем, кто вставал у него на пути. «Жизнь не знает жалости, – говорил себе он, – и приходится безжалостно пробивать себе дорогу. Любовь оставлю для жены и сына».

Он зашел в парадную; привратник забрал у него пальто, шляпу, перчатки и трость. Исидро рассеянно поздоровался с ним и направился в квадратный двухъярусный внутренний дворик. Дон Орасио Сальватерра, по своему обыкновению, курил трубку и наблюдал за дождем-орбальо, прислонившись к колонне и потирая шрам. Он рассказывал, что эта привычка появилась у него в бытность солдатом, во время войны за независимость: он успокаивался, водя кончиками пальцев по рубцу. Во всяком случае, Исидро никогда не видел, чтобы тот нервничал, даже когда должен был показательно покарать восставших шахтеров – даже когда молча избавлялся от них. «Смерть – его давняя подруга, он ведь столько провоевал за свои пятьдесят три года», – подумал Исидро, поприветствовав Сальватерру кивком. Заметив его, астурийский капитан вытянулся во весь рост, поздоровался в ответ и, привычно прихрамывая, – напоминание о карлистской войне – шагнул ему навстречу.

– Все в порядке, сеньор Сальватерра? – спросил Исидро.

– Все в порядке, дон Исидро. Как прошел салон?

– Говорили о политике, о Нарваэсе[6], о королеве…

То был званый вечер, какие нередко устраивали в Доме с гербами, чей владелец, Антонио Киньонес, приглашал к себе других уважаемых жителей Понферрады: например, коммерсанта Антонио Хосе Байлину или его шурина Паскуаля Фернандеса Баэсу – юриста и депутата-либерала, интересовавшегося в основном политикой Мадрида и нынче гостившего в Понферраде.

– …Чувствую, нас ждет очередная революция. Плохо для дел.

– Не хотите ли продолжить нашу шахматную партию?

– Возможно, завтра вечером, сеньор Сальватерра. Сейчас мне пора отойти ко сну.

Исидро покинул крытую галерею и по стертым ступеням поднялся на один пролет, где встретил своего дворецкого, высокого человека по имени сеньор Бенавидес, который поинтересовался, не желает ли сеньор чего-нибудь. Исидро отпустил его без каких-либо указаний, добавив, что уже отужинал. В это время на галерее тенью возник Себастьян и жестом попросил отца как можно скорее подойти к нему. Исидро взлетел по лестнице. Взглянув сыну в лицо и отметив сжатые в тонкую линию губы, он стал догадываться, о чем пойдет речь.

– Отец, нам нужно поговорить, – начал Себастьян, вскинув руки.

Исидро задержал на нем взгляд, потом жестом велел пройтись с ним до спальни. Себастьян был юношей высоким, черноволосым (весь в мать) и светлоглазым: за такой трофей, как сын виконтессы и богатого магната, вдобавок такой красивый, знатные семьи боролись уже двадцать восемь лет. Однако он был несколько наивен и представлял собой легкую добычу для рыщущих в округе волков. Исидро понимал, что доброе сердце Себастьяна способно сыграть с ним злую шутку, поэтому ревностно оберегал его. Несчастный пошел в бабушку со стороны матери, чье лицо всегда излучало присущее ей добродушие.

– Мы слишком загрязняем Наседейро, весь его бассейн. Так не может дальше продолжаться. Мы привлечем внимание горных инспекторов, они спросят, откуда взялось столько угольных отходов.

– Инспекторы – не твоя головная боль, – ответил Исидро. – Твое дело – придумать, что можно сделать с хвостами.

– Можно не сбрасывать их в таком количестве, отец, – сказал Себастьян, – или построить новые терриконы.

– Нет. – Отрезал тот. – Послушай, сынок, нельзя допустить, чтобы они догадались, понимаешь? Если мы удвоим число терриконов, тогда точно привлечем внимание инспекторов.

– Отец, сейчас они переполнены втрое и…

– Ш-ш-ш, хватит уже! Нужно потерпеть еще год, потом все утрясется. Придумай, как нам избавиться от оставшихся отходов, – сказал он, цепко ухватив его за подбородок. – Ты же инженер, так найди решение!

Себастьян подавленно кивнул, и Исидро решительно удалился к себе в спальню, больше ничего не добавив. Иногда сын его утомлял. Надо как-то его встряхнуть, не то наследие Исидро умрет вместе с ним. «Слишком уж у него мягкое сердце», – подумал он, заходя в свои покои.

Супруга Исидро сидела у туалетного столика, завернувшись в темно-синий шелковый халат. Их взгляды встретились в зеркале. Черноволосая Корделия была на десять лет его моложе – у него за плечами уже пятьдесят восемь, ей скоро исполнится сорок восемь – и оставалась женщиной незаурядного ума и утонченной красоты.

– Ну как, исправили положение в стране?

– Боюсь, Испания неисправима, любовь моя, – ответил он, садясь на кровать.

– Я позову Франсиско, пусть поможет тебе разоблачиться, – сказала она и хотела было встать, но он остановил ее.

– Не нужно. – Он принялся расстегивать новые ботинки. – Надо их разносить, пока ноги немного натирают.

Исидро тщательно осмотрел ботинки; Корделия подошла к нему, глядя ласково, как на дитя. Она помогла ему снять сюртук, расстегнула воротник рубашки и поцеловала. Он подумал, как невероятно ему повезло, что он ее встретил, что каждую ночь делит с ней ложе, что провидение подарило им сына. Он почувствовал себя таким счастливым, что возблагодарил Господа: он не понимал, как такое возможно, что после всех грехов на его совести – он отдавал приказы об убийствах и избиениях; он подавлял чужую волю, подминал под себя, шантажировал; за добрым именем он прятал немыслимые злодеяния, от которых содрогнулся бы и сам дьявол – в награду ему досталась Корделия, женщина, видевшая насквозь темные глубины его души и ни разу не отведшая взгляда. Она всецело принимала их, как часть его натуры, и иногда шептала ему на ухо: «Как же я тобой горжусь, родной».

Он поцеловал ее со всей любовью, охватившей его сердце, и упал в кровать, а она продолжила осторожно избавлять его от одежды. Он в очередной раз осознал, что все его благосостояние, все его амбиции, вожделенные власть и богатство меркнут по сравнению с тем, как он обожает свою жену. Он обхватил Корделию за талию, скользнул ладонями по бедрам, почувствовал, как ее грудь прижимается к его, ощутил жар ее тела – если она когда-то его оставит, то заберет с собой его душу и саму жизнь его. Он сдался в сладкий плен ее губ, восхитительного зрелого тела, затерялся в необъятном океане любви, утратил власть над собой – страх потерять ее захлестнул его с такой силой, что на глазах выступили слезы. Она пронзительно посмотрела на него и осушила их.