Детективные истории. Тайна антикварного самовара

Кабинет Вельяминова мы нашли быстро. Дверь, к моему удивлению, оказалась не заперта — лишь притворена. Зоя толкнула её, и мы вошли.

Внутри царил беспорядок, но какой-то странный, нарочитый. Книги валялись на полу, ящики стола были выдвинуты, ноты рассыпаны по ковру.

— Тут кто-то рылся, — констатировала я, обводя взглядом разгром. — И совсем недавно. Смотри, пыли почти нет.

— Искали то же, что и мы, — мрачно кивнула Зоя. — Шифр. Или ключ к нему.

Маэстро в клетке вдруг заволновался, забил крыльями, защебетал тревожно. Я сняла плед — птица металась по жёрдочке, не сводя глаз с дальнего угла кабинета, где стоял старый кабинетный рояль, накрытый чехлом.

— Что такое, малыш? — Я подошла ближе. — Ты что-то чуешь?

— Рита, — тихо позвала Зоя. — Птица узнаёт это место. Вельяминов наверняка приносил её сюда. Маэстро тут бывал.

Я приподняла чехол рояля. Под ним обнаружилась откинутая крышка, а внутри, среди струн, — ничего особенного. Зато на пюпитре стояла фотография в рамке: представительный седой мужчина с породистым лицом и умными глазами, а у него на плече — жёлтая канарейка. Наш Маэстро. Сомнений не оставалось.

— Вот он, Вельяминов, — прошептала Зоя, беря фото. — А вот и твой певец. Значит, всё правда.

Маэстро, увидев фотографию, издал такой пронзительный, горестный крик, что у меня защемило сердце. Птица узнала хозяина. И, кажется, понимала, что больше его не увидит.

— Надо искать дневник, — сказала я, отгоняя подступившую к горлу жалость. — Или хоть что-то. Зоя, проверь стол, а я погляжу на полках.

Мы принялись за дело. Я перебирала книги — сплошь партитуры, музыковедческие труды, биографии композиторов. Зоя рылась в ящиках стола, бормоча проклятия в адрес тех, кто здесь всё перевернул. Маэстро тем временем не унимался — он бился о прутья клетки и косился всё на тот же рояль.

— Да что ж тебя так к этому инструменту тянет? — не выдержала я и снова подошла к роялю.

И тут меня осенило. Я где-то читала, что у старых роялей бывают потайные отделения — для нот, для денег, для секретов. Я ощупала корпус инструмента под клавиатурой, провела пальцами по резным завитушкам. Под одной из них обнаружилась едва заметная кнопка.

— Зоя! — выдохнула я. — Иди сюда!

Я нажала. Раздался тихий щелчок, и сбоку рояля выдвинулся узкий потайной ящичек. Внутри лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте и связка ключей.

— Дневник! — Зоя выхватила тетрадь дрожащими руками. — Рита, это он! Дневник Вельяминова!

Маэстро торжествующе запел — звонко, радостно, словно сам привёл нас к находке. Может, так оно и было. Может, умная птица помнила, где хозяин прятал свои секреты.

Мы устроились на полу, прямо среди разбросанных нот, и Зоя раскрыла дневник. Аккуратный наклонный почерк — тот самый, что и в записке на клетке! — заполнял страницу за страницей.

— Слушай, — Зоя начала читать вполголоса. — «Седьмое марта. Сегодня Меньшов снова приходил с предложением. Я отказался. Он не понимает, что есть вещи, которые не продаются. Эти инструменты — национальное достояние, а не товар для его подпольных клиентов».

Я затаила дыхание.

— «Двенадцатое марта, — продолжала Зоя. — Я наконец понял всю схему. Меньшов и его люди вывозят из страны старинные инструменты — скрипки, виолончели, подменяя их искусными копиями в музеях и частных коллекциях. Подлинники уходят за границу, оседают в тайных собраниях богачей. Я слишком много узнал. Боюсь, они это понимают».

— Боже мой, — прошептала я. — Так вот в чём дело. Контрабанда инструментов.

— Слушай дальше, — Зоя перевернула страницу, и голос её дрогнул. — «Двадцатое марта. Они угрожают мне. Угрожают расправой. Но я не отступлю. Я составил полный список похищенного и спрятал координаты главного тайника, где они хранят инструменты перед вывозом. Зашифровал по старой методике профессора Гольца — через мелодию. И обучил этой мелодии единственное существо, которому могу доверять, — мою канарейку. Если со мной что-то случится, тот, кто умеет слушать, найдёт ключ. Маэстро споёт правду».

В кабинете повисла гробовая тишина. Только Маэстро тихо чирикнул, словно подтверждая: да, это я, я храню тайну.

— Он всё предвидел, — потрясённо проговорила я. — Понимал, что его убьют, и зашифровал улики в птичьей песне. А потом… отправил Маэстро мне. Случайно? Или нет?

— Смотри, последняя запись, — Зоя ткнула пальцем в страницу. — «Двадцать пятое марта. Если читаете это — значит, меня больше нет. Канарейку я передам через верного человека той, кто не связан с этим миром и не вызовет подозрений. Простой женщине с добрым сердцем. Пусть она убережёт Маэстро, а музыкант разгадает его песню. Прости меня, незнакомка, что втянул тебя. Но иначе правда умрёт вместе со мной».

У меня по щекам потекли слёзы. Этот человек, понимая, что обречён, нашёл способ передать правду — через птицу, через музыку, через совершенно постороннюю цветочницу. Меня то есть.

— Зоя, — прошептала я, утирая слёзы. — Мы должны довести это до конца. Ради него.

— Доведём, — твёрдо сказала подруга, пряча дневник в сумку. — У нас есть всё: его записи, шифр в песне Маэстро. Осталось расшифровать координаты тайника. Тогда мы прижмём этого Меньшова к стенке.

В этот момент Маэстро вдруг замер. Перестал петь, нахохлился и уставился на дверь кабинета — точно так же, как смотрел на очкарика в моём магазине.

И тут мы услышали шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые, приближающиеся.

— Кто-то идёт, — одними губами произнесла Зоя.

Я схватила клетку, прижала к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь этаж. Шаги приближались. Под дверью мелькнул свет фонарика.

— За рояль, — шепнула я, и мы метнулись в укрытие, скорчившись за громоздким инструментом.

Дверь скрипнула. В кабинет вошёл человек — я не видела лица, только тёмный силуэт и луч фонаря, шаривший по стенам. Он остановился у стола, выругался сквозь зубы, обнаружив выдвинутый потайной ящик рояля пустым.

— Опоздали, — прорычал знакомый голос. Очкарик! — Дневник кто-то забрал. Совсем недавно.

— Значит, эта баба с канарейкой уже всё знает, — отозвался второй голос, и я похолодела, узнав вкрадчивые интонации Меньшова. — Цветочница оказалась шустрее, чем я думал. Что ж. Придётся решать вопрос радикально. Найди её. И птицу. Живой она нам больше не нужна.

Маэстро под пледом возмущённо пискнул. Я зажала клетку покрепче, моля всех святых, чтобы птица промолчала.

— Тихо, тихо, родной, — беззвучно шептала я. — Ещё немножко.

Шаги удалились. Дверь закрылась. Мы с Зоей просидели за роялем ещё минут десять, не смея пошевелиться, пока окончательно не убедились, что незваные гости ушли.

— Они нас убьют, — выдохнула Зоя, белая как мел. — Ты слышала? «Живой не нужна».

— Слышала, — мрачно подтвердила я, поднимаясь на затёкших ногах. — Значит, у нас нет выбора. Либо мы их, либо они нас. Едем к тебе, расшифровываем координаты — и в полицию. С доказательствами.

Маэстро высунул голову из-под пледа и выдал короткую боевую трель. Кажется, наш пернатый сыщик был готов сражаться до конца.

— Держись, Маэстро, — сказала я, прижимая клетку к груди. — Твой хозяин в тебя верил. И мы тебя не подведём.

Мы выскользнули из кабинета и, крадучись, двинулись к служебному выходу — навстречу самой опасной ночи в моей жизни.

Глава 4. Ночь в архиве

До Зоиной квартиры мы домчались на одном дыхании, постоянно оглядываясь. Но стоило нам перевести дух и разложить на кухонном столе дневник Вельяминова, как подруга хлопнула себя по лбу.

— Рита, мы дураки! Дома мы шифр не разгадаем. Тут половина нот мне незнакома, а под рукой ни инструмента нормального, ни таблиц соответствия. Мне нужна нотная библиотека консерватории. Там есть архивные пособия профессора Гольца — того самого, что придумал эту шифровальную систему. Без них мы как без рук.

— Опять в консерваторию? — простонала я. — Зоя, там же эти двое рыщут!

— Не в кабинет, а в библиотеку. Это другое крыло, западное. И есть отдельный вход, через который никто не ходит ночью. — Подруга уже натягивала пальто. — Бери Маэстро. Без него никак — он живой носитель шифра.

Делать было нечего. Канарейка под прикрытием снова отправилась в дорогу.

В консерваторию мы пробрались через западный вход — узкую дверь за мусорными баками, ключ от которой у запасливой Зои тоже почему-то имелся. Нотная библиотека встретила нас затхлым запахом старой бумаги, бесконечными стеллажами и тусклым светом единственной настольной лампы, которую мы рискнули включить, занавесив окно пальто.

— Так, — Зоя деловито разложила на столе дневник, мой телефон с записью и три толстенных тома в потрёпанных переплётах. — Это пособия Гольца. Система проста, если знать принцип. Каждой ноте соответствует буква или цифра. Высота тона, длительность, паузы — всё имеет значение. Включай запись Маэстро. Будем расшифровывать вставки.

Работа закипела. Зоя слушала запись по фрагментам, выписывала ноты на лист, сверялась с таблицами Гольца и бормотала себе под нос: «До-диез — это семёрка… ми бемоль — буква эн…» Маэстро, словно понимая важность момента, сидел смирно и время от времени подпевал — будто помогал. Я подливала Зое крепкий чай из термоса и грызла ногти от нетерпения.

Прошёл час. Другой. За окном начинало сереть.

— Есть! — вдруг хрипло прошептала Зоя, отбрасывая карандаш. — Рита, есть! Я расшифровала! Это не просто буквы — это адрес!

Я склонилась над листком. Кривым почерком уставшей подруги было выведено:

«Московская обл., пос. Берёзовый, складской комплекс „Гольц-Антик“, ангар 7. Код: 4-7-1-2».

— «Гольц-Антик», — выдохнула я. — Так он ещё и под именем профессора свою лавочку прикрыл, наглец!

— Тайник, — Зоя постучала пальцем по бумаге. — Главный тайник, о котором писал Вельяминов. Там инструменты. Там все доказательства!

Маэстро издал ликующую трель, такую звонкую, что мы обе шикнули на него хором. Но было уже поздно.

Где-то в глубине здания послышался скрип двери и тяжёлые шаги. Мы замерли.

— Они вернулись, — одними губами произнесла Зоя.

Я метнулась к окну, чуть отодвинула пальто. Внизу, у западного входа, стоял чёрный джип. Тот самый. А от двери к нам уже приближался свет фонарей.

— Бежим! — Я схватила клетку с Маэстро, Зоя сгребла дневник и листок с разгадкой. Мы рванули между стеллажами к запасной двери в дальнем конце библиотеки.

Выскочив в коридор, мы понеслись по тёмным переходам. За спиной раздались крики:

— Вон они! Держи их!

— Сюда! — Зоя свернула в боковой проход, и мы скатились по узкой служебной лестнице вниз, выскочив через какую-то дверь прямо на задний двор. Холодный предрассветный воздух ударил в лицо.

— К метро не успеем, — задыхаясь, выпалила Зоя. — Джип нас догонит. Туда! На остановку!

В этот ранний час по улице, дребезжа, как раз подъезжал первый трамвай. Мы из последних сил рванули к нему, я прижимала к груди клетку, Маэстро возмущённо верещал от тряски. Двери трамвая уже начали закрываться, но Зоя успела сунуть в щель руку, и сонный вагоновожатый, ворча, впустил нас внутрь.

Трамвай тронулся. И в ту же секунду из-за угла консерватории вылетел чёрный джип. Он рванул следом, поравнялся с трамваем. Я увидела за стеклом перекошенное яростью лицо очкарика.

— Зоя, они едут рядом! — Я вцепилась в поручень.

— А вот сейчас посмотрим! — азартно крикнула подруга. Трамвай свернул на рельсы, уходящие в узкий проулок, куда машине дороги не было. Джип попытался было следовать параллельной улицей, но впереди замаячил железнодорожный переезд, и шлагбаум как раз опускался перед товарным составом.

Джип резко затормозил перед закрытым шлагбаумом. А наш трамвай, дребезжа и покачиваясь, преспокойно прокатил по своим рельсам мимо, оставив преследователей беспомощно скрежетать зубами по ту сторону путей.

— Оторвались! — Зоя без сил рухнула на сиденье. — Видела их рожи? Бесценно!

Я перевела дух и заглянула под плед. Маэстро, нахохлившись, смотрел на меня с явным укором.

— Прости, родной, — виновато сказала я. — Так уж вышло. Зато живые.

Единственный, кроме нас, пассажир — старичок с авоськой — покосился на меня, услышав, что я разговариваю с накрытой клеткой, и пересел подальше.

— Зоя, — сказала я, понизив голос. — Теперь у нас есть адрес. Едем в полицию?

Подруга задумчиво помолчала.

— Поедем. Но знаешь… без вещественных доказательств нам не поверят. Скажут — две тётки начитались детективов, расшифровали птичье пение. Засмеют. Нам нужно сначала своими глазами убедиться, что в том ангаре действительно лежат краденые инструменты. Хоть одну фотографию сделать.

— Ты предлагаешь самим лезть в логово контрабандистов? — ужаснулась я.

— Я предлагаю по-тихому подъехать, заглянуть, сфотографировать — и сразу в полицию, — пояснила Зоя. — Пока Меньшов застрял у переезда и думает, что мы прячемся в городе, он не ждёт нас в Берёзовом. У нас фора.

В её словах была логика. Опасная, безрассудная — но логика. А Маэстро, словно проголосовав, выдал короткую решительную трель.

— Хорошо, — вздохнула я. — Но, если что-то пойдёт не так, мы тут же звоним «ноль-два» и убегаем. Договорились?

— Договорились, — кивнула Зоя, и глаза её азартно блеснули. — Эх, Рита, кто бы мог подумать, что на старости лет мы с тобой в сыщиков поиграем!

Трамвай вёз нас сквозь просыпающийся город к окраине, откуда начиналась дорога в Подмосковье. Я смотрела в окно на розовеющее небо и думала о Вельяминове — человеке, который не побоялся пойти против банды и доверил свою тайну птице. Я не могла его подвести.

— Держись, Маэстро, — прошептала я. — Скоро всё закончится.

Канарейка тихонько запела. И мне почудилось, что в её мелодии звучала надежда.

Глава 5. Ария финала

Посёлок Берёзовый встретил нас тишиной и утренним туманом. Складской комплекс «Гольц-Антик» располагался на отшибе — длинные серые ангары за бетонным забором, безлюдные в этот ранний час. Зоя оставила «Шкоду» (которую мы забрали с парковки у её дома) в перелеске, чтобы не светить номерами, и дальше мы пошли пешком.

— Ангар номер семь, — прошептала я, разглядывая выцветшие цифры на воротах. — Вон он.

К моему удивлению, калитка в заборе оказалась лишь прикрыта, а у бокового входа в ангар не было ни охраны, ни собак. То ли контрабандисты были уверены в своей безнаказанности, то ли все силы бросили на нашу поимку в городе.

— Код помнишь? — шепнула Зоя.

— Четыре-семь-один-два, — отозвалась я и набрала цифры на электронном замке боковой двери.

Замок мигнул зелёным и щёлкнул. Мы проскользнули внутрь.

То, что мы увидели, заставило нас обеих замереть с открытыми ртами.

Огромный ангар был заставлен стеллажами, а на них, в специальных футлярах и на подставках, покоились музыкальные инструменты. Десятки скрипок, виолончелей, альтов. Старинные, потемневшие от времени, с тем особым благородным блеском, какой бывает только у вещей, которым по триста лет. На некоторых футлярах виднелись бирки с надписями: «Страдивари, 1715», «Гварнери», «Амати»…

— Боже мой, — выдохнула Зоя, благоговейно прикасаясь к одной из скрипок. — Рита, ты понимаешь, что это? Это же национальные сокровища! Эти инструменты числятся в музеях, в государственных коллекциях! А здесь… здесь, наверное, копии в музеях, а подлинники готовят к вывозу!

— Снимай, снимай скорее, — заторопила я, и Зоя принялась фотографировать на телефон: стеллажи, бирки, инструменты, накладные, которые валялись на столе у входа.

Маэстро в клетке вдруг забил крыльями и пронзительно засвистел.

— Какая трогательная сцена, — раздался за нашими спинами вкрадчивый голос.

Мы обернулись. В дверях стоял Меньшов, а рядом — очкарик и двое крепких парней весьма недружелюбного вида. Толстяк улыбался, но глаза его были холодны как лёд.

— Признаюсь, вы меня удивили, дамы, — продолжал он, неторопливо входя. — Я был уверен, что вы забьётесь в какую-нибудь нору в городе. А вы взяли и сами пришли ко мне. Избавили от хлопот.

— Полиция уже едет, — блефовала я, незаметно нащупывая в кармане телефон. — Мы всё рассказали.

— Лжёте, голубушка, — мягко покачал головой Меньшов. — Если бы вы обратились в полицию, то не полезли бы сюда с среди цветов. Канарейка по-прежнему обожала классику и заливалась трелями всякий раз, когда я включала радио. Только теперь в его песнях не было никаких шифров — лишь чистая, светлая музыка.

— Ну что, герой, — сказала я как-то вечером, насыпая Маэстро отборного корма, который теперь могла себе позволить. — Кто бы мог подумать, что обычная посылка перевернёт всю мою жизнь.

Маэстро склонил головку набок, посмотрел на меня умными глазками-бусинками и выдал такую заливистую, радостную трель, что зашедшая на чай Зоя засмеялась:

— Кажется, он говорит, что ни о чём не жалеет.

— И я не жалею, — улыбнулась я, глядя на маленького пернатого героя. — Ни капельки.

За окном догорал закат, в магазине пахло розами и кофе, а канарейка под прикрытием пела свою победную арию — теперь уже без всяких тайн.

Шиншилла мадам Боржоми

Глава 1. Странное завещание

Если бы мне неделю назад кто-нибудь сказал, что я, Стелла Подкопаева, учительница музыки с зарплатой, на которую можно купить разве что приличный кусок колбасы и пакет гречки, окажусь наследницей особняка, я бы покрутила пальцем у виска. А потом ещё раз покрутила, для надёжности. Но судьба, эта капризная дамочка с чувством юмора кладбищенского сторожа, распорядилась иначе.

Всё началось с письма в дорогом конверте кремового цвета. Я как раз отчитывала своего ученика Петечку Свистунова, который вместо гаммы выдавал такие звуки, будто кота прищемили дверью.

— Петя, — сказала я, потирая виски, — Шопен в гробу переворачивается.

— А кто такой Шопен? — невозмутимо поинтересовался Петечка, ковыряя в носу с упорством археолога.

В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял курьер — молодой человек с лицом, выражавшим вселенскую скорбь, словно он доставлял не письмо, а похоронный венок.

— Подкопаева Стелла Аркадьевна? — спросил он, заглядывая в планшет.

— Допустим, — осторожно ответила я.

Мало ли. В наше время чем чёрт не шутит — может, я три кредита взяла во сне и теперь должна банку сумму, равную бюджету небольшой африканской страны.

— Распишитесь.

Я расписалась, выпроводила Петечку (который, уходя, наступил мне на любимый тапок) и вскрыла конверт. Внутри оказалось приглашение от нотариальной конторы «Зильберман и партнёры» с просьбой явиться для оглашения завещания гражданки Боржоми Александры Викентьевны.

Боржоми... Я наморщила лоб. Это имя всплывало где-то в дальних закоулках памяти, как минеральная вода всплывает пузырьками. Ах да! Двоюродная тётка моей покойной бабушки. Я видела её один раз в жизни, лет в семь, когда меня привезли в её огромный дом. Помню только, что она угостила меня шоколадными конфетами и сказала: «А девочка-то с характером. Это хорошо. Бесхарактерных жизнь сжирает с потрохами».

И вот теперь она умерла. А меня зачем-то приглашают на оглашение завещания.

— Странно, — пробормотала я кошке Мурзилке, которая разлеглась на пианино с видом оперной примадонны. — С какой стати я там нужна?

Мурзилка зевнула, демонстрируя полное равнодушие к моим финансовым перспективам.

Контора «Зильберман и партнёры» располагалась в центре города, в здании, где даже воздух пах деньгами и дорогим парфюмом. Я пришла в своём лучшем платье — том самом, синем, которое надевала на все торжественные случаи последние пять лет, и чувствовала себя курицей, забредшей на выставку павлинов.

В приёмной уже толпились люди. Атмосфера была накалена так, что хоть яичницу жарь. Я сразу поняла — это родня покойной. Они смотрели друг на друга с такой любовью, с какой кошка смотрит на собаку.

— А вы, простите, кто? — налетела на меня дама лет пятидесяти, упакованная в норковую шубу, несмотря на то что на улице стоял мягкий сентябрь. Лицо у неё было такое, будто она с рождения нюхала что-то крайне неприятное.

— Стелла Подкопаева, — представилась я.

— Подкопаева? — Дама прищурилась. — Не припомню такой родственницы.

— Это Зинаида, племянница Александры, — шепнул мне худощавый мужчина с бегающими глазками, незаметно подобравшийся сбоку. — А я Аркадий, её внучатый племянник. А вы, значит, тоже того... за куском пирога?

— Я вообще не понимаю, что здесь делаю, — честно призналась я.

— Все мы тут делаем одно и то же, — хмыкнул Аркадий. — Ждём, кому достанется состояние старухи. А денег у неё, между прочим, как у дурака фантиков. Особняк, счета, антиквариат...

Глаза у него заблестели нехорошим, жадным огоньком. Мне сразу захотелось пересчитать свои пуговицы — на всякий случай.

Из кабинета вышел сухонький старичок в безупречном костюме — сам нотариус Зильберман. Он окинул собравшихся взглядом доктора, осматривающего безнадёжных пациентов.

— Прошу всех войти. Будем оглашать последнюю волю Александры Викентьевны.

Мы расселись в кабинете, обитом дубовыми панелями. Родственники заняли передние стулья, отпихивая друг друга локтями с грацией пассажиров маршрутки в час пик. Я скромно притулилась в уголке.

Зильберман надел очки, развернул документ и откашлялся.

— «Я, Боржоми Александра Викентьевна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти...»

— Это бабушка-то в здравом уме? — фыркнула Зинаида. — Она в последние годы с кошками разговаривала!

— С шиншиллой, — поправил Зильберман ледяным тоном. — И прошу не перебивать.

Зинаида поджала губы.

— «...завещаю всё своё движимое и недвижимое имущество, а также денежные средства на всех счетах...»

В комнате повисла тишина, какая бывает только перед взрывом. Все подались вперёд. Аркадий вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки.

— «...моей любимой шиншилле по кличке Пушок».

Тишина лопнула, как мыльный пузырь.

— ЧТО?! — взвилась Зинаида. — Какому ещё Пушку?!

— Это что, шутка? — побагровел толстый мужчина в углу, которого, как я потом узнала, звали Гена.

— Грызуну! Она оставила всё грызуну! — Аркадий схватился за голову.

Зильберман невозмутимо поднял руку, призывая к тишине.

— Позвольте дочитать. «А уход за Пушком, а также управление имуществом до момента естественной кончины животного я поручаю Стелле Аркадьевне Подкопаевой, которую считаю единственным честным человеком в нашей родне».

Все головы синхронно повернулись в мою сторону. Если бы взглядом можно было убивать, меня бы уже выносили вперёд ногами.

— Кто это вообще такая?! — заорала Зинаида.

— Я... я не знаю... — пролепетала я, вжимаясь в стул. — Я учительница музыки. Я её видела один раз в детстве!

— Самозванка! — взвизгнул кто-то.

— Аферистка! Втёрлась в доверие к старухе!

Я открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Зильберман снова постучал по столу.

— Тихо! Воля покойной не обсуждается. Стелла Аркадьевна обязана проживать в особняке и осуществлять уход за животным. В случае отказа имущество переходит в собственность приюта для бездомных животных. Никому из присутствующих, — он обвёл родственников многозначительным взглядом, — не достаётся ничего.

Это сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Родня загомонила, как стая разъярённых гусей.

— Мы это так не оставим! — Зинаида ткнула в меня пальцем с длинным алым ногтем. — Будем оспаривать в суде! Эту бумажку состряпали мошенники!

— Воля заверена надлежащим образом и подкреплена видеозаписью, — спокойно парировал нотариус. — Александра Викентьевна предвидела вашу реакцию.

Аркадий подошёл ко мне вплотную. От него пахло дешёвым коньяком и большими неприятностями.

— Послушай, милочка, — тихо проговорил он, и от его улыбки у меня по спине пробежал холодок. — Ты в этом деле человек случайный. Откажись по-хорошему, и мы тебе отстегнём процент. По-семейному. А будешь упрямиться...

Он не договорил, но и так было ясно. Угроза повисла в воздухе, густая и липкая.

— Что — а будешь упрямиться? — переспросила я, и собственный голос показался мне чужим.

Бабушка Александра ведь не зря написала про характер. Видимо, она во мне что-то разглядела ещё тогда, тридцать лет назад, за тарелкой шоколадных конфет.

Аркадий не ответил. Только усмехнулся и отошёл.

После оглашения Зильберман задержал меня в кабинете.

— Стелла Аркадьевна, я обязан проводить вас в особняк и передать вам Пушка, а также ключи и документы. Прошу вас отнестись к делу серьёзно. — Он понизил голос. — Александра Викентьевна была не только богатой, но и очень умной женщиной. Она знала, что делает. И, между нами говоря, она не доверяла своей родне ни на грош.

— Но почему я? — снова спросила я.

— На это могла ответить только покойная. — Нотариус развёл руками. — Возможно, вы ей чем-то приглянулись. Возможно, она наводила о вас справки. Так или иначе, выбор сделан.