Детективные истории. Тайна антикварного самовара

— Эдуард, веревку! — крикнула я. — И ломик мне!

В темноте, в дикой суматохе, под брань и беспорядочные выстрелы заметавшихся бандитов, мы с историком действовали на удивление слаженно. Эдуард, нащупав в потемках моток веревки, ловко набросил петлю на ноги ближайшего «газовщика» и дернул — тот с грохотом рухнул на каменный пол. Я же, размахивая ломиком как саблей, отважно теснила опешившего Ростислава в угол.

— Стой, ведьма! — прохрипел он, но в темноте оступился, налетел на ржавую бочку и полетел кубарем, выронив пистолет.

Я тут же наступила на оружие сапогом.

И в эту самую секунду сверху, сквозь полузаваленный лаз, ударили лучи мощных фонарей и раздался хорошо поставленный командный голос:

— Полиция! Бросить оружие! Подвал окружен!

Не стану утомлять вас, дорогой читатель, описанием суматохи, что поднялась дальше. Скажу лишь, что бандитов скрутили в считаные минуты. А секрет нашего чудесного спасения оказался прост и трогателен до невозможности.

Когда нас вывели на свет божий, к нам, расталкивая дюжих полицейских, бросилась маленькая фигурка.

— Теть Роза! Теть Роза, вы живы! — Это был Тимоша.

— Тимоша?! — ахнула я. — Ты-то как здесь оказался, разбойник?

Выяснилось вот что. Мой юный сообщник, сгорая от любопытства и тревоги за меня, накануне вечером не утерпел и подслушал под дверью мой телефонный разговор с Эдуардом. Запомнил и про усадьбу под Калугой, и про серую машину, и про опасных людей. А когда утром увидел в окно, что следом за «Москвичом» Эдуарда крадется та самая серая иномарка, смышленый мальчишка сразу смекнул, что дело пахнет керосином. Он немедленно поднял на ноги мать, та — знакомого участкового, и вся эта цепочка добрых людей в конце концов вывела на калужскую полицию, которая и примчалась в усадьбу как раз вовремя.

— Я ж говорил, что вам помогу! — сияя, тараторил Тимоша. — Я ваш напарник по кладам!

— Ты не напарник, ты мой спаситель и герой, — растрогалась я, прижимая мальчишку к себе.

Коллекцию Белозерского — все сорок две иконы, целые и невредимые, — бережно вынесли из тайника, описали и под усиленной охраной отправили в Москву. Ростислав и его подельники отправились в места куда менее живописные, чем заброшенная усадьба.

Через месяц нас с Эдуардом пригласили в музей, на торжественную церемонию. Под вспышки фотокамер директор музея долго жал нам руки и говорил красивые слова о бесценном вкладе в сохранение национального достояния. Иконы, отреставрированные и сияющие, заняли почетное место в отдельном зале, и теперь любой желающий может прийти и полюбоваться на чудо, спасенное сначала безымянным немецким офицером с инициалами «К. Ш.», а спустя восемьдесят лет — скромной учительницей французского и старым историком.

О нас и вправду написали в газетах, как и нашептывала когда-то моя авантюрная половинка. Тимоша вырезал все заметки и хранит их в особой папке.

А самовар — мой прекрасный, мой роковой самовар, виновник всех приключений, — занял почетное место на моей кухне. Я начистила его до зеркального блеска, и теперь он гордо возвышается на полке, поблескивая золотистыми боками. Иногда по вечерам я завариваю в нем настоящий чай, сажусь напротив с чашкой и вареньем, а рыжая Матильда устраивается у меня на коленях.

— Ну что, красавец, — говорю я самовару, — устроили мы с тобой переполох на всю Москву?

Самовар молчит, но мне кажется, будто он довольно отдувается паром, словно соглашаясь.

А в следующую субботу я, конечно же, снова отправлюсь на блошиный рынок. Потому что страсть к старине — болезнь, как я уже говорила, абсолютно неизлечимая. И кто знает, какая тайна поджидает меня среди гор пыльного хлама на этот раз?

Канарейка под прикрытием

Глава 1. Неожиданная посылка

Утро в моём цветочном магазине «Лютик» началось, как обычно, с запаха кофе и свежесрезанных роз. Я, Маргарита Серебрякова, особа сорока с небольшим лет, склонная к авантюрам не больше, чем кактус к танцам, протирала стеклянные витрины и мурлыкала под нос какую-то ерунду. Жизнь моя текла размеренно, словно тихая речка: утром — заказы, днём — букеты к свадьбам и юбилеям, вечером — чай с моей лучшей подругой Зоей и сериал про итальянских комиссаров.

Никогда бы не подумала, что обычная среда перевернёт всё с ног на голову.

Звякнул дверной колокольчик. На пороге возник почтальон Гена — мужичок неопределённого возраста, вечно в мятой кепке, от которого пахло табаком и почему-то ванилью.

— Серебрякова Маргарита Львовна? — спросил он, заглядывая в планшет.

— Она самая, — отозвалась я, вытирая руки о фартук.

— Посылочка вам. Распишитесь.

Я ожидала чего угодно — новых горшков, удобрений, семян редкого сорта пионов, которые заказывала ещё месяц назад. Но Гена внёс в магазин нечто, накрытое плотной тёмной тканью. Нечто было прямоугольным, лёгким и… щебетало.

— Это что ещё такое? — обомлела я.

— Не могу знать, — пожал плечами почтальон. — Адрес ваш, отправитель не указан. Странная посылочка, я вам скажу. Всю дорогу пела.

— Пела?!

Гена кивнул, сунул мне планшет, дождался подписи и ретировался с такой скоростью, будто оставлял у меня бомбу замедленного действия. Я осталась стоять посреди магазина, окружённая фиалками и хризантемами, и тупо смотрела на загадочный предмет.

Любопытство, как известно, сгубило кошку. Меня же оно просто заставило сдёрнуть ткань.

Под покрывалом обнаружилась изящная клетка из позолоченной проволоки, а в ней — маленькая жёлтая канарейка. Птичка склонила головку набок и уставилась на меня глазками-бусинками с таким выражением, словно знала обо мне что-то компрометирующее.

— Привет, — растерянно сказала я. — И как же тебя сюда занесло?

Канарейка распушила пёрышки, гордо выпятила грудку и выдала такую заливистую трель, что я невольно заслушалась. Это была не просто птичья песенка — это была настоящая музыка, со сложными переходами и вариациями, будто пернатый виртуоз репетировал концерт.

К клетке была привязана записка. Я развернула сложенный вчетверо листок плотной кремовой бумаги. Аккуратным, чуть наклонным почерком на нём было выведено:

«Береги её как зеницу ока».

И больше ничего. Ни подписи, ни обратного адреса, ни единого намёка на то, кто и зачем прислал мне эту голосистую посылку.

— Очень информативно, — пробормотала я, вертя записку в руках. — «Береги как зеницу ока». А может, я вообще птиц боюсь? Может, у меня аллергия?

Аллергии у меня, конечно, не было, а вот вопросов прибавилось.

Я поставила клетку на прилавок, между кассой и вазой с гербами. Канарейка тут же принялась изучать обстановку, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. На вид птаха была здоровой, ухоженной, с гладкими блестящими пёрышками. Кто-то явно за ней тщательно ухаживал.

— Ладно, — вздохнула я. — Раз уж тебя ко мне подбросили, надо хотя бы покормить. Чем там вас, певцов, кормят? Зерном, наверное?

В подсобке нашёлся пакет с семечками для подкормки птиц на улице — я иногда сыпала их синицам на подоконник. Насыпала немного в маленькое блюдце, просунула между прутьями. Канарейка благосклонно клюнула пару зёрнышек, после чего вновь запела.

И вот тут случилась первая странность.

Едва зазвучала трель, как старенький радиоприёмник на полке, настроенный на волну классической музыки, заиграл «Времена года» Вивальди — ту самую «Весну», которую знают даже те, кто от классики далёк, как я от балета. И канарейка преобразилась. Она вытянулась в струнку, прикрыла глазки и запела вместе с оркестром, выводя рулады с таким упоением, будто всю жизнь только этого и ждала.

Я застыла с тряпкой в руке. Птица пела не просто так — она подстраивалась под мелодию, ловила ритм, вторила скрипкам. Это было невероятно.

Но стоило ведущему на радио прервать музыку и заговорить о погоде, как канарейка тут же умолкла, нахохлилась и обиженно отвернулась.

— Ну ты артистка, — восхищённо протянула я. — Меломанка, значит. Будешь Маэстро. Подходит тебе.

Канарейка одобрительно чирикнула, словно соглашаясь с выбором имени.

Весь день я провозилась с заказами, то и дело поглядывая на нового жильца. Маэстро вёл себя прилично: чистил пёрышки, поклёвывал зёрнышки и периодически разражался ариями, как только в эфире появлялась классика. Покупатели умилялись. Одна старушка даже купила лишний букет ромашек, заявив, что в магазине с поющей птичкой «прямо душа отдыхает».

К вечеру, закрывая магазин, я уже почти свыклась с мыслью, что обзавелась пернатым компаньоном. Загадочная записка не давала покоя, но я решила: разберусь завтра. Может, кто-то из знакомых так пошутил. Или бывший хозяин уехал и пристроил птицу первому попавшемуся адресу.

Однако вечер преподнёс вторую странность.

Я как раз собиралась запереть дверь, когда колокольчик звякнул в последний раз. В магазин вошёл мужчина — высокий, сухопарый, в строгом сером пальто. Лицо его наполовину скрывали массивные очки в чёрной роговой оправе. Он окинул помещение быстрым, цепким взглядом, и взгляд этот почему-то заставил меня поёжиться.

— Добрый вечер, — произнёс он бархатным голосом. — Я ищу букет для… деловой встречи. Что-то строгое, элегантное.

— Конечно, — кивнула я, мысленно подсчитывая, что не успею на любимый сериал. — Могу предложить белые лилии или…

Договорить я не успела. Маэстро, до этого мирно дремавший в клетке, внезапно встрепенулся, заметался по жёрдочке и разразился таким пронзительным, тревожным щебетом, что мужчина в очках вздрогнул и резко обернулся.

— У вас… птица, — констатировал он, и в голосе его проскользнуло нечто странное. Не удивление, нет. Скорее — узнавание.

— Птица, — подтвердила я, разглядывая, как Маэстро буквально бьётся о прутья клетки, не сводя с гостя глаз-бусинок. — Обычно она очень спокойная. Не знаю, что на неё нашло.

— Любопытный экземпляр, — медленно проговорил мужчина, подходя ближе к прилавку. Очки блеснули в свете лампы. — Канарейка, если не ошибаюсь? Откуда она у вас?

Что-то в его тоне мне не понравилось. Вкрадчивый интерес, слишком пристальное внимание к птице и полное равнодушие к букету, за которым он якобы пришёл.

— Подарок, — уклончиво ответила я. — От родственников. Так что насчёт лилий?

— Подарок, — эхом повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Как интересно. А кто, позвольте узнать, дарители?

— А вам зачем? — насторожилась я окончательно.

Мужчина улыбнулся — одними губами, глаза за стёклами очков остались холодными.

— Простое любопытство. Видите ли, я коллекционер. Редкие певчие птицы — моя слабость. А ваша пташка поёт весьма… специфично.

Маэстро, словно подтверждая его слова, выдал очередную возмущённую трель и забился в дальний угол клетки, дрожа всем тельцем.

— Боюсь, она не продаётся, — твёрдо сказала я, накрывая клетку тканью. — И вообще, я закрываюсь. Если нужен букет — приходите завтра.

Гость постоял ещё секунду, разглядывая меня так, будто запоминал. Потом коротко кивнул.

— Разумеется. Извините за беспокойство. Доброй ночи… Маргарита Львовна.

И вышел.

Я застыла, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Я не называла ему своего имени. Не представлялась. На фартуке у меня нет бейджика. Откуда он знает, как меня зовут?

Бросившись к окну, я успела заметить, как незнакомец садится в чёрный автомобиль с тонированными стёклами, припаркованный через дорогу. Машина бесшумно тронулась и растворилась в вечерних сумерках.

Сердце колотилось как сумасшедшее. Я заперла дверь на все замки, задёрнула шторы и только тогда сняла ткань с клетки. Маэстро всё ещё дрожал, нахохлившись.

— Ну-ну, успокойся, — пробормотала я, осторожно просовывая палец между прутьями. Птица доверчиво прижалась к нему тёплым боком. — Что это за тип? Ты его испугался, да? Очки эти… Тебе мужики в очках не нравятся?

Канарейка тихо чирикнула, и мне показалось — печально.

Я опустилась на стул и снова перечитала записку. «Береги её как зеницу ока». Теперь эти слова звучали совсем иначе — не как шутка, а как предупреждение. Кто-то отправил мне эту птицу не случайно. И кто-то другой — этот холодный господин в очках — очень хотел её заполучить.

Во что я ввязалась?

Дрожащими руками я набрала номер Зои. Моя подруга, флейтистка городского оркестра, особа музыкально образованная и невероятно любопытная, ответила после первого гудка:

— Рита, ты как раз вовремя! Я тут испекла шарлотку, приезжай немедленно, остынет же!

— Зоя, — выдохнула я, — у меня тут… ситуация. Мне подбросили канарейку.

— Чего тебе подбросили? — не поняла подруга.

— Канарейку! С запиской! А потом приходил какой-то жуткий тип в очках, выспрашивал про птицу, знал моё имя, а уехал на чёрной машине, как в кино!

В трубке повисла пауза. Потом Зоя серьёзно сказала:

— Рита. Бери свою канарейку и приезжай ко мне. Сейчас же. Мне это всё очень не нравится.

Я и сама понимала: спокойная жизнь закончилась. Накрыв клетку тканью и сунув записку в карман, я выскользнула в ночь, прижимая к груди голосистую посылку, которая, судя по всему, стоила кому-то очень и очень дорого.

Маэстро тихонько запел под тканью — на этот раз колыбельную. Будто успокаивал не себя, а меня.

И, признаться, мне это удивительным образом помогло.

Глава 2. Цветочный шантаж

Ночь у Зои прошла беспокойно. Мы вдвоём просидели на кухне до трёх часов, разглядывая Маэстро так, будто птица вот-вот заговорит человеческим голосом и раскроет все тайны. Канарейка же, не подозревая о свалившейся на неё роли загадки века, мирно дремала на жёрдочке, спрятав голову под крыло.

— Может, ты всё придумала? — зевая, предположила Зоя, отрезая мне третий кусок шарлотки. — Ну подумаешь, мужик пришёл, имя твоё знал. Может, постоянный клиент?

— Зоя, я всех своих постоянных клиентов знаю в лицо, — возразила я. — А этот тип меня впервые видел. И смотрел так… будто прицеливался.

— Прицеливался, — повторила подруга и поёжилась. — Бр-р. Ладно, утро вечера мудренее. Завтра разберёмся.

Утро действительно оказалось мудренее, но не в том смысле, в каком хотелось бы.

Едва я открыла «Лютик» и расставила свежие тюльпаны, как колокольчик звякнул, и на пороге возник новый посетитель. На этот раз — полная противоположность вчерашнему очкарику. Невысокий, кругленький, в дорогом кашемировом пальто и лакированных ботинках, с холёным лицом и бриллиантовой булавкой в галстуке. От него за версту веяло деньгами и тем особым самодовольством, которое появляется у людей, привыкших всё покупать.

— Доброе утро, — пропел он, и улыбка растеклась по его лицу, как масло по горячему блину. — Какой очаровательный магазинчик! И какая, должно быть, очаровательная хозяйка.

— Здравствуйте, — сдержанно ответила я. — Чем могу помочь? Букет?

— О, букет — это потом, непременно. — Он подошёл к прилавку, и взгляд его тут же скользнул к клетке, накрытой тканью. — Позвольте представиться. Тихон Меньшов. Ценитель прекрасного, меценат, в некотором роде коллекционер.

Опять коллекционер. Внутри у меня что-то ёкнуло.

— Очень приятно, — сказала я, незаметно придвигаясь к клетке. — Маргарита.

— Знаю, знаю, — он махнул пухлой ручкой с золотым перстнем. — Маргарита Львовна Серебрякова. О вас, точнее, о вашем недавнем приобретении, ходят, знаете ли, легенды.

— Какие ещё легенды? — насторожилась я. — Я обычная цветочница.

— Цветочница с необыкновенной птичкой. — Меньшов сложил руки на животе и качнулся с пятки на носок. — Видите ли, дорогая моя, я очень люблю канареек. Особенно редких. А ваша, говорят, поёт совершенно изумительно. Я хотел бы её приобрести.

— Она не продаётся, — отрезала я, в точности как накануне.

— Понимаю-понимаю, привязанность, всё такое, — закивал он. — Но я ведь предлагаю не просто так. — Меньшов извлёк из внутреннего кармана чековую книжку, открыл её с театральным щелчком и черканул ручкой с золотым пером. Затем подвинул листок ко мне.

Я взглянула на сумму — и присвистнула. На чеке красовалась цифра, на которую можно было купить не один цветочный магазин, а целую сеть, да ещё и квартиру в придачу.

— Это… за канарейку? — недоверчиво уточнила я.

— За канарейку, — расплылся в улыбке Меньшов. — Согласитесь, щедрое предложение. Птичка милая, но, право, не стоит таких сантиментов. А вы поправите свои дела, расширите бизнес. Все будут счастливы.

Признаюсь, на секунду я заколебалась. Сумма кружила голову. Но потом я вспомнила вчерашнего очкарика, тревожную трель Маэстро, записку «береги как зеницу ока» — и здравый смысл взял верх. Никто не платит целое состояние за обычную птицу. Значит, дело тут совсем не в пении.

— Спасибо за предложение, господин Меньшов, — твёрдо сказала я, отодвигая чек обратно. — Но птица не продаётся. Ни за какие деньги.

Улыбка медленно сползла с его лица. На мгновение в глазах мелькнуло что-то хищное, цепкое — точно такое же, как у вчерашнего гостя. Эти двое явно были одного поля ягоды.

— Жаль, — протянул он, пряча книжку. — Очень жаль. Знаете, Маргарита Львовна, я ведь человек настойчивый. И не привык получать отказы.

— Придётся привыкнуть, — пожала я плечами, хотя сердце колотилось.

Меньшов вздохнул, обвёл взглядом магазин — фиалки, розы, сухие букеты под потолком, деревянные стеллажи.

— Красиво у вас тут, — задумчиво произнёс он. — Уютно. Только знаете, что меня всегда печалит в подобных заведениях? Пожароопасность. Сухие цветы, деревянные полки, проводка старая… Достаточно одной искры. — Он покачал головой с притворным сожалением. — Вот, к слову, прежний владелец этой вашей пташки. Жил себе, поживал, никому не мешал. А потом — пожар. Дом сгорел дотла. Бедняга едва успел птичку из огня вынести. Печальная история.

Меня будто холодной водой окатили.

— Вы мне угрожаете? — тихо спросила я.

— Что вы, что вы! — всплеснул он руками. — Я просто рассказываю поучительную историю. О том, как важно беречь себя и своё имущество. И вовремя расставаться с вещами, которые приносят несчастье. — Он направился к выходу, но у двери обернулся. — Подумайте над моим предложением, голубушка. Чек я могу выписать в любой момент. А вот удача — штука переменчивая. Сегодня она есть, а завтра — пых! — и нету. Всего доброго.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась. Я осталась стоять, вцепившись в край прилавка побелевшими пальцами.

Пожар у предыдущего хозяина. Значит, Маэстро действительно вынесли из огня. Значит, кто-то уже пострадал из-за этой птицы. И теперь охота идёт за мной.

Дрожащей рукой я набрала Зою.

— Он угрожал поджечь магазин, — выпалила я без предисловий. — Этот Меньшов. Намекал на пожар у прежнего владельца канарейки.

— Стоп, какой Меньшов? — не поняла подруга. — Вчера же был очкарик!

— Это другой! Их двое, представляешь? Толстый и в очках! Целая команда охотников за моей птицей!

В трубке что-то зашуршало.

— Так, Рита, не паникуй, — голос Зои стал собранным. — Слушай, я всю ночь думала про твоего Маэстро. Точнее, про то, как он поёт. И знаешь что? Меня не отпускает одна мысль. Эта его трель… в ней есть что-то знакомое. Структура какая-то неслучайная. Я как музыкант тебе говорю — так птицы сами по себе не поют.

— В смысле? — не поняла я.

— В прямом. Включи-ка ему музыку. Любую. И запиши на телефон, как он будет подпевать. А я приеду — послушаем вместе. У меня абсолютный слух, разберусь.

Я послушно поставила Маэстро на прилавок, сняла ткань и включила радио. Как назло, передавали попсу. Канарейка скривилась — да-да, я готова поклясться, что птица именно скривилась! — и демонстративно отвернулась.

— Привереда, — проворчала я и нашла на телефоне запись симфонии.

Едва зазвучали первые такты, Маэстро ожил. Он встрепенулся, выпрямился и запел — выводя сложнейшие пассажи, точно следуя за оркестром, но при этом добавляя что-то своё. Какие-то ритмичные повторы, странные паузы, чередования высоких и низких нот в определённой последовательности. Я записала всё на телефон, как велела Зоя.

Через сорок минут подруга влетела в магазин — растрёпанная, с нотной тетрадью под мышкой и горящими глазами.

— Давай запись! — потребовала она с порога.

Я протянула телефон. Зоя надела наушники, нахмурилась, прослушала раз, другой, третий. Лицо её менялось на глазах: от любопытства к удивлению, от удивления — к настоящему потрясению.

— Рита, — прошептала она наконец, стягивая наушники. — Ты не поверишь. Это не пение.

— А что же?

— Это шифр. — Зоя плюхнулась на стул, бледная. — Понимаешь, во время учёбы нам один старый профессор рассказывал байку. Будто бы в восьмидесятые контрабандисты, которые переправляли через границу антиквариат и ценные музыкальные инструменты, придумали хитрую систему. Они кодировали информацию в мелодиях. Определённая последовательность нот — это буквы, цифры, координаты. Передавали через концерты, пластинки, даже через певчих птиц, которых обучали выводить нужные «партии». Я думала, это легенда, страшилка для первокурсников. А оказывается…

Она кивнула на Маэстро, который как раз закончил арию и теперь невозмутимо чистил пёрышки.

— Оказывается, что? — у меня пересохло в горле.

— Оказывается, твоя канарейка поёт зашифрованное послание, — выдохнула Зоя. — Я узнала фрагмент. Вот эта повторяющаяся фигура — до-ми-соль-фа-ре — это не из симфонии. Это вставка. Чужеродная. И таких вставок в его песне несколько.

Мы переглянулись. Маэстро поднял головку и невинно чирикнул, склонив её набок.

— Зоя, — медленно проговорила я, — а ты сможешь это расшифровать?

— Одна — вряд ли. Но я знаю, с чего начать. — Подруга вскочила, глаза её азартно блестели. — Тот профессор, что рассказывал нам байку, был дружен с дирижёром нашего оркестра. С Аркадием Вельяминовым. Который, между прочим, пропал без вести полгода назад. Бесследно. Все думали — уехал за границу. А что, если…

— А что, если он и есть прежний хозяин Маэстро, — закончила я за неё похолодевшими губами.

В наступившей тишине Маэстро вдруг запел сам, без всякой музыки. Тихо, печально. И эта мелодия звучала как плач по тому, кто когда-то его любил.

— Нам нужно в консерваторию, — решительно сказала Зоя. — В кабинет Вельяминова. Если там остался хоть какой-то след — дневник, ноты, записи, — мы найдём ключ к шифру. И поймём, во что ты вляпалась.

Я взглянула на канарейку, на запертую дверь, за которой могли поджидать и очкарик, и толстый Меньшов с его спичками. Бежать было некуда. Оставалось только идти вперёд.

— Хорошо, — кивнула я, накрывая клетку тканью. — Едем в консерваторию. Только Маэстро возьмём с собой. Я его тут одного не оставлю — спалят ведь, ироды.

Маэстро под тканью одобрительно свистнул. Кажется, он был полностью со мной согласен.

Глава 3. След ведёт в консерваторию

Дорога до консерватории заняла минут сорок, и все эти сорок минут я ловила себя на том, что верчу головой, как сова на токовище. Каждый прохожий казался мне подозрительным, в каждой чёрной машине мерещился очкарик или толстый Меньшов с коробком спичек наготове. Маэстро ехал в клетке на заднем сиденье Зоиной старенькой «Шкоды», накрытый клетчатым пледом, и время от времени издавал тихие трели — то ли подбадривал нас, то ли репетировал свою шпионскую партию.

— Зоя, а ты уверена, что нас в консерваторию пустят? — спросила я, нервно теребя ремень безопасности. — Мы ведь не студенты и не преподаватели.

— Меня там каждая собака знает, — отмахнулась подруга, лихо вписываясь в поворот. — Я в этом здании полжизни провела. И потом, у меня ключ от служебного входа остался, ещё с тех времён, когда я подрабатывала концертмейстером. Вахтёрша баба Люся меня обожает. Я ей варенье из крыжовника привожу.

Варенье из крыжовника действительно оказалось безотказным пропуском. Баба Люся, грузная женщина с добрым лицом и подозрительно цепким взглядом, расцеловала Зою в обе щеки, подозрительно покосилась на накрытую пледом клетку («Чего это у вас там шевелится?» — «Реквизит, баб Люсь, для перформанса») и пропустила нас внутрь, ворча, что в такое время порядочные музыканты дома сидят, а не по архивам шастают.

Консерватория ночью производила гнетущее впечатление. Длинные коридоры тонули в полумраке, портреты великих композиторов смотрели со стен сурово и неодобрительно, а наши шаги отдавались гулким эхом под высокими потолками. Где-то наверху капала вода, и звук этот в тишине казался зловещим.

— Кабинет Вельяминова на третьем этаже, — шёпотом сообщила Зоя, ведя меня за рукав. — В конце восточного крыла. После его исчезновения там никто не работает. Говорят, ректор всё не решается опечатать — надеется, что Аркадий Семёнович вернётся.

— А ты хорошо его знала? — спросила я.

— Вельяминова-то? — Зоя вздохнула. — Достаточно хорошо. Странный был человек. Гениальный дирижёр, но себе на уме. Вечно ездил на какие-то частные концерты, водил дружбу с антикварами, коллекционерами. Помню, шептались, будто он подрабатывает оценщиком старинных инструментов. А полгода назад просто исчез. Машину его нашли на трассе, пустую. Ни записки, ни следов. Дело закрыли, решили — несчастный случай или сам уехал.