Детективные истории. Тайна антикварного самовара

— Так-так-так, — забормотал он, водя пальцем по выцветшим линиям. — Любопытно, чрезвычайно любопытно...

Он долго разглядывал карту, потом взялся за письмо, шевеля губами и переводя немецкий текст. Я сидела как на иголках, боясь спугнуть его сосредоточенность.

Наконец Эдуард выпрямился, снял очки и посмотрел на меня с выражением крайнего изумления.

— Розалия, — произнес он торжественно, — ты даже не представляешь, что попало тебе в руки. Если я не ошибаюсь — а я редко ошибаюсь, — эта карта указывает на одну усадьбу под Калугой. И там, в этой усадьбе, в годы войны была спрятана коллекция, которую искусствоведы всего мира считают безвозвратно утраченной...

Он сделал паузу, и я затаила дыхание.

— Это меняет все, дорогая моя, — тихо сказал Эдуард. — Абсолютно все.

Глава 3. Потомок коллекционера

— Что значит — меняет все? — Я подалась вперед, едва не свалив со стола стопку каких-то ветхих фолиантов. — Эдуард, голубчик, не томи! Объясни толком!

Историк прошелся по кабинету, заложив руки за спину, как заправский лектор перед студентами. Я знала эту его манеру — прежде чем выложить главное, он непременно должен был выдержать театральную паузу и насладиться моим нетерпением.

— Видишь ли, Розалия, — начал он, поглаживая бородку, — здание с пометкой в виде креста на твоей карте — это, вне всякого сомнения, усадьба Воронцово-Дальнее, что под Калугой. До революции она принадлежала дворянскому роду Воронцовых, а в начале двадцатого века ее выкупил некий Аристарх Белозерский — известнейший в свое время коллекционер.

— Белозерский, — повторила я. — Никогда о таком не слышала.

— И неудивительно. — Эдуард остановился у окна. — Имя его после революции старательно вымарывали из истории. А между тем Аристарх Белозерский собрал одну из богатейших в России коллекций древнерусской иконописи. Иконы новгородской школы, псковской, московской — пятнадцатый, шестнадцатый века! Многие искусствоведы считали, что эта коллекция бесследно исчезла в годы войны. Часть, как полагали, разграбили немцы, часть погибла при пожаре. А выходит... — он постучал пальцем по карте, — выходит, кто-то ее спрятал!

Сердце мое заколотилось. Я перечитала в уме строки из письма: «иконы... бесценная коллекция... спрятаны в надежном месте...»

— Но при чем тут немецкий офицер? — спросила я. — Письмо ведь подписано инициалами «К. Ш.».

Эдуард снова взялся за листок, прищурился.

— А вот это самое любопытное. — Он перевернул письмо к свету. — Судя по тексту, этот офицер — назовем его условно «К. Ш.» — обнаружил коллекцию в усадьбе во время оккупации. Но он не стал ее вывозить в Германию, как поступали его коллеги-мародеры. Он ее спрятал. Понимаешь? Спрятал, чтобы сохранить. Возможно, он был искусствоведом, ценителем, человеком, который не смог поднять руку на такое сокровище. А карту с указанием тайника отослал кому-то — этому самому Генриху...

— Который, видимо, так и не добрался до тайника, — задумчиво проговорила я.

— Именно! Война, отступление, неразбериха. Письмо с картой каким-то непостижимым образом оказалось в самоваре, и вот — спустя восемьдесят лет — попало к тебе. — Эдуард всплеснул руками. — Розалия, это сенсация мирового масштаба! Если коллекция Белозерского цела, ее место в Третьяковке, в Русском музее! Это национальное достояние!

Я слушала его, и душа моя пела. Подумать только — я, скромная учительница французского, держу в руках ключ к утраченному сокровищу! Но тут же радость моя сменилась тревогой.

— Эдуард, но за этой картой охотятся бандиты. Сегодня они вломились ко мне в квартиру. Они знают про самовар, про коллекцию. Значит, нужно действовать быстро, пока они нас не опередили.

Историк нахмурился, и в его глазах мелькнула настоящая тревога.

— Ты права. Это меняет дело. — Он решительно стукнул кулаком по столу. — Завтра же едем в Калугу! Я возьму отпуск за свой счет, я не могу упустить такую находку! Мы найдем коллекцию первыми и передадим ее государству. А этих... черных копателей — в полицию!

В эту самую минуту в прихожей раздался звонок. Мы с Эдуардом переглянулись. Я почувствовала, как по спине пробежал знакомый неприятный холодок.

— Ты кого-то ждешь? — шепнула я.

— Никого, — так же тихо ответил историк и, понизив голос, добавил: — Спрячь карту.

Я торопливо сунула драгоценный листок и письмо обратно во внутренний карман плаща, висевшего на спинке стула. Эдуард, расправив плечи, направился к двери. Я на цыпочках двинулась следом, готовая в любой момент схватить что-нибудь тяжелое — благо, вокруг хватало бронзовых статуэток и увесистых томов.

Эдуард заглянул в глазок, помедлил, потом облегченно выдохнул и открыл дверь.

На пороге стоял молодой человек лет тридцати — высокий, статный, с копной русых волос и обаятельной улыбкой, обнажавшей ровные белые зубы. Одет он был с иголочки: модное пальто, шарф, начищенные туфли. В руках держал букет хризантем и бутылку дорогого вина.

— Профессор Цаплин? — произнес он приятным баритоном. — Прошу прощения за вторжение. Меня зовут Ростислав Белозерский. Я ваш горячий поклонник, читал все ваши работы по древнерусскому искусству!

Я насторожилась. Белозерский! Та самая фамилия!

Эдуард, однако, расцвел от такой лести.

— Белозерский? — Он приподнял брови. — Любопытная фамилия. Проходите, молодой человек, проходите.

Ростислав вошел, окинул кабинет восхищенным взглядом и тут заметил меня. Улыбка его сделалась еще шире.

— О, у вас гостья! Тысяча извинений, я не вовремя.

— Это Розалия Аркадьевна, мой давний друг, — представил меня Эдуард. — А вы по какому, собственно, делу, голубчик?

Молодой человек поставил вино на стол, протянул мне цветы — я машинально приняла букет, — и заговорил с подкупающей искренностью:

— Профессор, я к вам по делу почти семейному. Видите ли, я — правнук Аристарха Белозерского. Того самого коллекционера. До недавнего времени я и сам не знал толком о своих корнях — в нашей семье об этом не говорили, время было такое, сами понимаете. Но недавно, разбирая бумаги покойной бабушки, я нашел документы, подтверждающие наше родство. И узнал о коллекции икон, которую собирал мой прадед. Я ищу любые сведения о ее судьбе. А вы — крупнейший специалист, к кому же мне еще обращаться?

Я застыла с букетом в руках, чувствуя, как внутри все холодеет. Правнук Белозерского? Объявился именно сейчас, через несколько часов после того, как я нашла карту? И сразу же пришел к Эдуарду, к единственному человеку, способному эту карту разгадать?

Слишком много совпадений. Слишком.

Я внимательно вгляделась в лицо гостя. Улыбка обаятельная, глаза честные... но было в них что-то неуловимо знакомое. Где-то я уже видела этот цепкий, оценивающий взгляд, скользнувший — буквально на мгновение — по моему плащу, висевшему на стуле. По тому самому плащу, во внутреннем кармане которого лежала карта.

Эдуард, простая душа, ничего не заметил. Он был очарован «потомком коллекционера».

— Невероятно! — восклицал он. — Правнук самого Белозерского! Голубчик, вы даже не представляете, как кстати вы появились! Мы тут как раз...

— Эдуард! — резко перебила я его, и историк осекся, удивленно глядя на меня. — Эдуард, я совсем забыла — мне ведь срочно нужно домой, Матильда некормленая, да и дела. Проводи меня, будь любезен.

— Но, Розалия... — растерялся он.

— Проводи, проводи, — настаивала я, делая ему страшные глаза, которых, увы, мой недогадливый друг упорно не понимал.

— Не смею задерживать прекрасную даму, — галантно вмешался Ростислав. — Я подожду. У нас с профессором, полагаю, будет о чем побеседовать.

Вот этого-то я и боялась. Стоит мне уйти, и доверчивый Эдуард выложит этому красавчику все — про карту, про усадьбу, про наши планы. А завтра в Воронцово-Дальнее нагрянет вся банда черных копателей.

Нужно было срочно что-то придумать.

— Знаете, что, Ростислав, — сказала я, изобразив самую любезную улыбку, на какую была способна, — а ведь и мы с Эдуардом как раз изучаем историю вашего знаменитого прадеда! Вот ведь совпадение, не правда ли? Прямо судьба свела.

— Неужели? — Глаза молодого человека блеснули. — Какая удача!

— Да-да. Только, понимаете, материалы пока сырые, ничего конкретного, одни предположения. — Я говорила, и сама поражалась, как гладко у меня выходит врать. — Эдуард как раз сетовал, что никаких реальных следов коллекции не обнаружено. Все погибло в войну, увы. Правда, Эдуард?

Я снова сделала ему страшные глаза, и на этот раз — о чудо! — историк наконец что-то заподозрил. Он кашлянул и нехотя подтвердил:

— Э-э... да. Совершенно верно. Следов нет. Глухо, как в танке.

Ростислав чуть заметно сжал губы. На долю секунды обаятельная маска соскользнула с его лица, и я увидела под ней досаду и что-то еще — холодное, расчетливое. Но он тут же снова заулыбался.

— Жаль, очень жаль. Но, может, у вас сохранились хоть какие-то документы? Старые карты, письма? Любая мелочь была бы для меня бесценна — как память о прадеде.

Карты, письма! Каков, а! Все-таки именно за этим он и пришел.

— Увы, ничего, — развела я руками. — Голые теории.

Мы поболтали еще немного ни о чем, я всячески уводила разговор от опасной темы, и наконец Ростислав, поняв, что больше ничего не выудит, откланялся. Оставил Эдуарду свою визитку — «звоните, если что-нибудь узнаете, буду крайне признателен» — и удалился, на прощание одарив меня ослепительной улыбкой.

Едва за ним закрылась дверь, я метнулась к окну. Через минуту Ростислав вышел из подъезда, огляделся по сторонам и сел... в серую машину с тонированными стеклами. Ту самую, что стояла у моего дома! Ту, что, как мне показалось, ехала за такси!

— Эдуард! — Я обернулась к историку. — Иди сюда, скорее! Видишь эту машину? Она следила за мной от самого дома! А этот твой «правнук» — никакой он не правнук! Он заодно с бандитами!

Эдуард подошел к окну, поглядел на отъезжающую машину и недоверчиво покачал головой.

— Розалия, помилуй, у тебя разыгралось воображение. Такой приятный молодой человек, образованный, воспитанный...

— Вот именно — слишком приятный, слишком вовремя! — горячилась я. — Сам посуди: я нахожу карту, за самоваром тут же являются бандиты, а через несколько часов на твоем пороге возникает «потомок коллекционера», который интересуется исключительно старыми картами и письмами! Ты что, совпадениям веришь?

Историк задумался, теребя бородку. Постепенно скептическое выражение на его лице сменилось озабоченным.

— А ведь и правда... — пробормотал он. — Откуда он узнал, что я занимаюсь именно Белозерским? Я ведь эту тему лет двадцать как забросил, ни одной свежей публикации... И как удачно явился — день в день с твоей находкой...

— То-то и оно! — подхватила я. — Эти молодчики не дураки. Они поняли, что грубой силой карту у меня не отнять, вот и решили действовать хитростью. Подослали обаятельного красавчика, чтобы он втерся к нам в доверие и выведал, где спрятано сокровище. А мы бы сами, по доброте душевной, ему все и выложили!

Эдуард опустился в кресло, потрясенный.

— Боже мой, Розалия. А я ведь чуть было не рассказал ему про усадьбу, про карту... Если бы не ты...

— Вот поэтому нам нужно спешить. — Я решительно надела плащ, нащупав во внутреннем кармане заветный листок. — Завтра на рассвете едем в Калугу. И никому ни слова — ни «правнукам», ни знакомым, никому. Иначе сокровище уплывет у нас из-под носа, а заодно и в музей вместо икон попадет дырка от бублика.

— Согласен, — кивнул историк, поднимаясь. — Завтра в шесть утра я заеду за тобой на машине. Подготовлю фонари, лопаты, ломик — кто знает, что нас ждет в этом тайнике. И, Розалия... — он вдруг взял меня за руку, — будь осторожна. Эти люди, кажется, не остановятся ни перед чем.

Домой я возвращалась уже в темноте, поминутно оглядываясь и вздрагивая от каждой тени. Серой машины поблизости не было, но это меня не успокаивало. Я понимала: где-то там, в темноте, притаился обаятельный Ростислав со своей бандой, и он не отступится. Он будет ждать, следить, выжидать удобного момента.

Поднявшись к себе, я первым делом заглянула к Тимоше. Самовар был на месте, в тайнике за лыжами, в целости и сохранности. Я погладила мальчишку по голове и шепнула, что завтра уезжаю по важному делу и вернусь через денек-другой.

— На клад поедете? — азартно зашептал Тимоша. — Возьмите меня!

— В другой раз, мой герой, — улыбнулась я. — А пока стереги самовар. Это самое важное задание.

Дома, накормив наконец обиженную Матильду, я долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, и перебирала в уме события безумного дня. Завтра все решится. Завтра мы с Эдуардом отправимся в заброшенную усадьбу под Калугой — туда, где почти восемьдесят лет дожидается своего часа бесценная коллекция икон.

А по пятам за нами, я знала это твердо, будет красться серая машина с тонированными стеклами. И тот, кто называет себя правнуком коллекционера, готов на все, чтобы заполучить сокровище первым.

«Ничего, Розочка, — сказала я себе, поправляя одеяло. — Мы тоже не лыком шиты. Перехитрили его сегодня — перехитрим и завтра».

Если бы я только знала, что в той заброшенной усадьбе нас ждет не просто опасность, а смертельная ловушка.

Глава 4. Усадебные приключения

Эдуард заехал за мной ровно в шесть утра, как и обещал. Его старенький, но любовно ухоженный «Москвич» цвета морской волны фыркнул под окнами, и я, прихватив термос с крепким чаем и узелок с бутербродами — в дальнюю дорогу без провизии я не выезжаю принципиально, — спустилась во двор.

— Доброе утро, дорогая, — приветствовал меня историк, распахивая дверцу. — Багажник у нас укомплектован по всем правилам кладоискательского искусства: две лопаты, ломик, пара мощных фонарей, моток веревки и даже строительная каска. Чувствую себя героем приключенческого романа!

— Главное, чтобы роман не обернулся детективом с трупом, — проворчала я, устраиваясь на сиденье рядом.

Мы тронулись. Москва еще дремала в предрассветной хмари, улицы были пустынны, и лишь редкие машины проносились мимо, разбрызгивая лужи. Я то и дело оглядывалась через плечо, высматривая знакомую серую иномарку с тонированными стеклами, но ее нигде не было видно. И это не успокаивало меня, а, напротив, тревожило еще сильнее. Уж лучше бы я ее видела.

— Ты все вертишься, — заметил Эдуард, выруливая на загородное шоссе. — Думаешь, за нами следят?

— Уверена, — ответила я. — Раз Ростислав не нашел карту у нас, он будет ждать, пока мы сами не приведем его к сокровищу. Зачем рисковать, копаясь вслепую, когда можно спокойно проследить за теми, кто знает дорогу?

— Логично, — кивнул историк. — Но мы постараемся оторваться.

Дорога до Калуги заняла около трех часов. Потом мы свернули с трассы на проселок, потом еще раз, петляя по разбитым деревенским колеям, и я несколько раз ловила себя на мысли, что без карты и без знаний Эдуарда мы бы давно безнадежно заблудились в этой глуши. Историк, надо отдать ему должное, ориентировался превосходно — то и дело сверялся то со старой картой, то с какими-то выписками из архивных документов, которые прихватил с собой.

Наконец «Москвич» выкатил на заросшую травой аллею, по обеим сторонам которой высились вековые липы, и впереди показалась она — усадьба Воронцово-Дальнее.

Зрелище было одновременно величественное и печальное. Некогда роскошный особняк в стиле классицизма стоял полуразрушенный, с провалившейся местами крышей, выбитыми окнами и облупившимися колоннами. Парадный фасад зарос диким виноградом, а вокруг буйствовала природа, медленно, но, верно, поглощая остатки былого великолепия. Где-то в глубине парка ухала сова, хотя был уже день, и от этого делалось совсем не по себе.

— Вот она, — благоговейно прошептал Эдуард, заглушив мотор. — Бывшее имение Белозерского. Сколько лет я мечтал сюда попасть!

Мы выбрались из машины, размяли затекшие ноги. Я еще раз внимательно огляделась — вокруг ни души, только ветер шелестел в кронах деревьев да поскрипывала где-то отвалившаяся ставня. И все же сердце мое было не на месте.

— Ну что, сверимся с картой? — предложила я, доставая из внутреннего кармана заветный листок.

Мы расстелили карту на теплом капоте. Эдуард водил пальцем по выцветшим линиям, бормоча себе под нос:

— Так, главный дом — вот он. Река — там, за парком. А крест… крест стоит не на самом особняке, а вот здесь, чуть в стороне. Видишь эту пристройку? — Он указал на едва различимое строение позади дома. — Судя по всему, нам именно туда.

Мы двинулись через одичавший парк, продираясь сквозь крапиву и колючий кустарник. Я в кровь исцарапала руки, дважды зацепилась плащом за коряги, но азарт гнал меня вперед. Сокровище было где-то совсем близко, я чувствовала это всем своим существом.

Пристройка оказалась старой каменной часовней, наполовину ушедшей в землю. Тяжелая дубовая дверь висела на одной ржавой петле. Мы протиснулись внутрь и очутились в полутемном помещении, где пахло сыростью, плесенью и тленом веков.

— Фонари, — скомандовал Эдуард, и мы зажгли наши лампы.

Лучи света выхватили из мрака голые каменные стены, остатки осыпавшихся фресок и каменный пол, покрытый толстым слоем пыли и опавших листьев. Ничего похожего на тайник.

— Где же он? — пробормотала я, обводя фонарем стены. — Карта привела сюда, но…

— Подвал, — догадался историк. — В таких часовнях всегда был подвал, склеп. Ищи лаз в полу.

Мы принялись обшаривать пол. Минут через десять Эдуард радостно вскрикнул:

— Вот! Розалия, смотри!

В дальнем углу, под завалом гнилых досок, обнаружилась каменная плита с вмурованным железным кольцом. Мы вдвоем, кряхтя и обливаясь потом, кое-как сдвинули ее в сторону. Под плитой открылся темный провал, из которого тянуло холодом и затхлостью. Вниз вели крутые истертые ступени.

— Спускаемся, — решительно сказала я и первой шагнула в темноту.

Подвал оказался небольшим сводчатым помещением. Фонари осветили пустые ниши в стенах, проржавевшие цепи, остатки рассыпавшихся бочек. И — в дальней стене — замурованную дверь. Кирпичная кладка, которой был заложен проем, заметно отличалась от старинной кладки стен — она была явно новее, грубее, сделанная наспех, без раствора местами.

— Вот оно! — выдохнул Эдуард, и голос его задрожал от волнения. — Розалия, мы нашли! За этой кладкой — тайник! Кто-то спешно замуровал проход, спрятав за ним нечто ценное!

Сердце мое колотилось как бешеное. Мы притащили из машины ломик и лопаты, и Эдуард принялся выламывать кирпичи. Работа шла туго — кладка, хоть и грубая, держалась крепко. Я подсвечивала фонарем и подбадривала историка.

И вот тут-то, в полумраке сырого подвала, мне в голову закралась мысль, от которой по спине пробежал ледяной холодок.

— Эдуард, — медленно проговорила я, — а откуда Ростислав вообще узнал про коллекцию Белозерского? Про то, что она спрятана, а не разграблена?

Историк, не отрываясь от работы, ответил рассеянно:

— Ну как же. Семейные предания, бумаги покойной бабушки…

— Постой-ка. — Я нахмурилась, и мысли мои закрутились, цепляясь одна за другую, как звенья цепочки. — Все искусствоведы, ты сам говорил, считали коллекцию погибшей. Разграбленной, сгоревшей. Никто, кроме нас с тобой и того, кто написал письмо, не знал, что иконы спрятаны и целы! А Ростислав вчера, в твоем кабинете, что сказал? Что узнал «о коллекции, которую собирал прадед». Но он не сказал, что она погибла. Он искал ее! Искал так, будто наверняка знал — она цела!

Эдуард замер с ломиком в руках.

— И еще, — продолжала я, чувствуя, как все встает на свои места. — Помнишь, он настойчиво расспрашивал про старые карты и письма? А откуда ему вообще было знать про какую-то карту? Я нигде, никому о ней не обмолвилась — ни в полиции, нигде! Только тебе! А он явился именно за картой! Значит… значит, он знал про нее с самого начала. Знал, потому что охотился за самоваром еще на рынке. Это его люди приходили ко мне под видом газовщиков!

— Ты хочешь сказать… — Эдуард побледнел так, что лицо его в свете фонаря стало похоже на гипсовую маску.

— Я хочу сказать, что Ростислав Белозерский — никакой не правнук благородного коллекционера. Это главарь банды черных копателей! И он знает слишком много. Знает то, чего честный потомок знать бы попросту не мог. Он с самого начала знал, что коллекция цела, знал про карту, выследил меня от самого рынка, подослал «газовщиков», а когда грубая сила не помогла — явился к тебе под маской обаятельного потомка, чтобы выведать дорогу хитростью!

В этот самый момент сверху, от лаза в подвал, раздался знакомый бархатный голос, от которого у меня кровь застыла в жилах:

— Браво, Розалия Аркадьевна! Браво! А вы, оказывается, куда умнее, чем кажетесь на первый взгляд. Жаль только, что догадались слишком поздно.

Мы вскинули фонари. На верхней ступеньке лестницы, небрежно прислонившись к стене, стоял Ростислав. Только теперь от его прежней обаятельной улыбки не осталось и следа. Лицо его было холодным и жестким, а в руке зловеще поблескивал пистолет. За его спиной маячили две знакомые фигуры — те самые «газовщики».

— Продолжайте работать, профессор, — насмешливо произнес Ростислав, лениво поигрывая оружием. — Осталось совсем немного. А мы пока подождем. И отдельное спасибо, что привели нас прямиком к сокровищу. Без вас мы провозились бы тут еще не один месяц.

Я поняла, что мы угодили в самую настоящую ловушку. Серой машины мы по дороге так и не приметили — а они, оказывается, ехали следом, держась на почтительном расстоянии, и терпеливо ждали, пока мы сделаем за них всю грязную работу.

— Так я и знала, — процедила я сквозь зубы, гордо вскинув подбородок. — Самозванец. Никакой вы не Белозерский.

— А вот тут вы ошибаетесь, — усмехнулся Ростислав, неторопливо спускаясь по ступеням. — Фамилия моя и впрямь Белозерский. Только прадед мой был не благородным коллекционером, а всего лишь его управляющим. Это он, мой прадед, в восемнадцатом году навел красных на хозяина, а сам тихонько прибрал к рукам кое-какие сведения о коллекции. Семейная легенда, что передавалась из поколения в поколение: иконы не сгорели и не пропали — их спрятали. И вот я, его правнук, наконец доведу дело до конца. Эта коллекция стоит миллионы. Долларов, разумеется. И она будет моей.

Он навел пистолет на дрожащего Эдуарда:

— Ломайте стену, профессор. Живо. Иначе ваша очаровательная спутница пострадает первой.

Глава 5. Сокровище и предатель

Делать было нечего. Эдуард, бледный как полотно, снова взялся за ломик. Кирпичи поддавались один за другим, и наконец в кладке образовался пролом, достаточный, чтобы протиснуться человеку. Из черного проема пахнуло вековой пылью и чем-то еще — едва уловимым ароматом старого дерева и воска.

— Свети, — приказал Ростислав одному из подельников.

Тот сунул в пролом фонарь, и все мы невольно ахнули. За замурованной дверью оказалась небольшая комната, и вдоль ее стен, бережно укрытые истлевшим брезентом и переложенные соломой, стояли иконы. Десятки икон! Лучи света заиграли на потемневших ликах святых, на остатках золотых окладов, на тусклых драгоценных каменьях. Даже сквозь вековую пыль чувствовалось — это настоящее чудо, бесценное сокровище.

— Коллекция Белозерского, — благоговейно прошептал Эдуард, и в глазах его, несмотря на весь ужас положения, блеснули слезы. — Цела. Жива. Восемьдесят лет… Тот немецкий офицер спас ее. Не дал разграбить, замуровал, чтобы сохранить для потомков…

— Трогательно до слез, — холодно бросил Ростислав. — Эй, выносите все наверх. Аккуратно, болваны, это деньги, а не дрова.

«Газовщики» полезли в пролом. И вот тут я поняла со всей ясностью: если не сделать что-нибудь сейчас, мы с Эдуардом отсюда живыми не выйдем. Свидетели бандитам ни к чему.

Я лихорадочно огляделась. Фонарь в моей руке… ломик у ног Эдуарда… И тут взгляд мой упал на тяжелую каменную плиту наверху, у самого лаза, — ту, что мы сдвигали. Она держалась на краю провала буквально на честном слове.

— Эдуард, — еле слышно шепнула я, наклонившись, будто поправляю сапог, — когда я крикну — падай на пол и зажмурься.

Историк едва заметно кивнул.

Один из подельников уже выбирался из пролома, прижимая к груди икону, второй копошился внутри, а Ростислав стоял ко мне вполоборота, любуясь добычей с алчным блеском в глазах. Момент настал.

— Сейчас! — заорала я что было мочи и со всей силы запустила тяжелый фонарь прямо в лампу, которую держал бандит у входа в тайник.

Раздался звон бьющегося стекла, и подвал погрузился в кромешную тьму — горел теперь только слабый фонарь внутри замурованной комнаты.

— Какого черта?! — рявкнул Ростислав, паля наугад. Пуля выбила сноп искр из каменной стены.

А я, ориентируясь в темноте по памяти, метнулась к лестнице, что было сил уперлась плечом в ту самую плиту — и сдвинула ее. Тяжеленая глыба с глухим грохотом обрушилась прямо на лаз, наполовину завалив выход. Послышался вой — кажется, кому-то из бандитов придавило руку.