Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая

Морена на секунду остановилась.

— Ты молодец, — сказал Вэй.

— Я не сделала ничего особенного, — ответила она. — Я просто... рисовала.

Он помолчал глядя на лес, который она вернула гоблинам.

— Это тоже язык. Язык тех, кто умеет видеть. До тебя многие пытались, но справилась только ты.

— Кар-р-р, — ворон перелетел на её плечо. — Одна есть. Восемь осталось. Не расслабляйся.

Глава 4.Вторая ресница, или Там, где зайцы перестали толочь время.

Они остановились на привале, когда солнце уже клонилось к закату. Морена сидела на камне глядя в закипающую воду и думала вслух.

— Что это вообще значит? «Там, где время застыло»? Дракон говорил загадками, а я... я не понимаю. Как время может застыть? И почему я должна его возвращать?

Вэй сидел напротив и не поднимал глаз.

— Некоторые вещи нельзя объяснить словами, — сказал он наконец. — Это нужно увидеть.

— Увидеть что?

Он поднял голову.

— Завтра ты сама всё поймёшь, — сказал он. — А сегодня... просто отдохни.

Абрахас, сидевший на ветке, каркнул:

— Ишь какой загадочный царевич. Я ворон, я люблю загадки, но не перед сном. От этого перья выпадают.

На рассвете, с первыми лучами утреннего солнца они молча отправились дальше.

Дорога петляла между холмов, поросших жёсткой, выцветшей травой, а небо над ними опускалось всё ниже.

Место к которому они направлялись находилось в уединенных горах, в ближайших окрестностях не было ни городов, ни поселений. Когда-то давно тысячи людей сходились сюда, протаптывая широкие удобные дороги. Но сейчас безмятежные вершины всё время окутывал густой туман.

В таком умиротворенном месте даже сердце замирало. Сквозь беспросветные тучи не мог пробиться ни один лучик солнца. Застывшее мгновение, не похожее ни на день, ни на ночь, которое длилось уже сто лет.

— Здесь всё иначе, — наконец-то промолвил Вэй. — Времени здесь нет. Его остановили.

— Как можно остановить время? — спросила Морена.

— Очень просто, — он посмотрел на неё. — Испугаться.

Она хотела спросить, чего именно, но не спросила. Потому что сама это знала.

Абрахас, который летел впереди, вернулся и тяжело опустился на её плечо.

Морена остановилась на краю тумана, Вэй встал рядом, даже Абрахас притих на плече. И ни один из них не сделал шага вперёд, опасаясь потревожить то, что пряталось там внутри, раньше времени. Но и оставаться снаружи нельзя.

Туман лениво расступался.

Воздух становился всё более сухим, как старая бумага. Было ощущение, что время не просто остановилось. Оно истлело и превратилось в пыль, которая оседала на лёгкие.

Сначала Морена подумала, что они вышли к каменному кладбищу — слишком много серых, гладких валунов теснилось на поляне, прижимаясь друг к другу, будто искали защиты. Но чем дольше она смотрела, тем яснее понимала: это не камни.

Это зайцы.

Огромные, размером с оленя, и маленькие, с её кулак. Они замерли в прыжке, застыли с поднятыми лапками, прижались друг к другу мордочками. У каждого были длинные уши — одни торчали вверх, другие печально обвисли, касаясь земли. И у каждого красные, как маленькие угольки глаза, в которых ещё теплился отблеск жизни.

Морена протянула руку к самому маленькому зайцу. Камень был холодным, шершавым, но под пальцами — едва уловимо — пульсировало тепло. Как будто сердце билось где-то глубоко внутри, под слоями вековой тишины.

В центре поляны возвышался самый большой заяц. На его голове мерцала корона из падающих звёзд — бледный свет, который не мог разогнать тьму, но напоминал, что когда-то здесь было иначе. В каменных лапах он сжимал пестик и ступку. Ступка была пуста.

— Кар-р-р, — каркнул Абрахас с плеча Морены. Тишина не хотела его принимать — звук утонул в воздухе, не долетев даже до ближайшего камня. Ворон поёжился, прижался к её шее. — Я думал, зайцы быстрее. А эти как памятники сами себе. И вообще, я думал, они вкуснее выглядят.

— Абрахас, — тихо сказала Морена. Она сама не знала, зачем зовёт его, просто нужно было сказать хоть что-то, чтобы не слышать эту тишину. Тишину, которая давила на уши, как вода на глубине.

— Молчу, — каркнул ворон и замолчал. По-настоящему, без обычного ворчания.

Вэй стоял рядом, не касаясь её, но она чувствовала его тепло. Его лицо было спокойным — тем спокойствием, которое бывает перед бурей.

— Что это за место? — спросила Морена. Голос прозвучал глухо, будто она говорила из другой комнаты.

— Лунный сад, — ответил Вэй. — Здесь когда-то жили те, кто толок время.

Он говорил негромко, почти шёпотом — боялся, что камни услышат и проснутся раньше времени. Или что не услышат никогда.

Давным-давно, когда луна была ближе к земле, а трава — мягче, с небес спустились зайцы. Не обычные — серебристые, с красными глазами, которые видели то, что скрыто от людей. Луна послала их, чтобы они толкли эликсир бессмертия в ритме, который задаёт время. Каждый удар пестика — секунда. Каждый поворот — минута. Каждый вздох — час.

И веками они толкли. Ступки наполнялись золотым эликсиром, который никто не приходил пить. Зайцы смотрели на звёзды, на луну, которая становилась всё дальше, и гадали: кому нужно то, что они делают? Кто ждёт их эликсир? Кто помнит, зачем они здесь?

Однажды самый старый заяц — тот, что с короной из падающих звёзд — опустил лапы. Пестик замер. Ступка опустела — эликсир высыпался на землю, превратился в пыль, которую развеял ветер.

— Бессмысленно, — сказал он. — Никто не придёт.

И время остановилось.

Зайцы не умерли — они окаменели. Тот, кто не движется, становится тем, кто не живёт. Их шкурка посерела, глаза потускнели, но внутри, глубоко под камнем, ещё теплилась искра. Они ждали. Ждали того, кто скажет, что их работа нужна. Ждали того, кто напомнит им, зачем они здесь.

— Их никто не искал? — спросила Морена.

— Искали, — ответил Вэй. — Но те, кто приходил, хотели только эликсира. Им было не важно, кто его толчёт.

Морена смотрела на каменных зайцев. На того, кто замер в прыжке — он так и не допрыгнул до луны. На того, кто прижал к груди зайчонка — маленького, с открытым ртом, будто он хотел что-то сказать, но не успел. На самого старого, с пустой ступкой и опущенными ушами.

— Кар-р-р, — тихо каркнул Абрахас. — Они как ты.

— Что? — не поняла Морена.

— Толкли пустоту. Думали, что никому не нужны. Перестали верить. Окаменели. Только ты не в буквальном смысле. Хотя... — он склонил голову, рассматривая её лицо, — были моменты.

Морена не ответила. Она подошла к самому маленькому зайцу — тому, что замер с открытым ртом. Села на землю рядом, не обращая внимания на холод, который тянулся от камней.

Она не знала, услышат ли её. Не знала, имеет ли это смысл. Но вспомнила себя в ванной, перед забрызганным зеркалом. Вспомнила, как смотрела на помаду дочери и думала: «А если просто? Если просто взять и накрасить?»

— Я тоже боялась, — задумчиво произнесла она.

Голос дрожал от холода, который пробирал до костей. Но она продолжала негромко говорить.

— Я думала, что мои рисунки никому не нужны. Мать слишком настойчиво и часто говорила, что это несерьёзно, пустая трата времени. Я поверила. Спрятала краски на антресоли, вместе со своими желаниями и мечтами. Стала юристом. Жила чужую жизнь. Толкла пустоту — как вы.

Зайцы молчали. Камни не шевелились. Но Морена чувствовала — они слушают. Не ушами — сердцами. Теми, что застыли под каменной коркой.

— Я просыпалась каждое утро и делала то, что от меня ждали. Шла на работу, которую ненавидела. Говорила то, что люди хотели услышать. Возвращалась в дом, который не был моим. К супругу, с которым даже не о чём было поговорить. Смотрела на дочь и не знала, как сказать ей, что люблю её. Потому что любовь — это тоже краска, а у меня кончились все цвета.

Морена замолчала.

Она смотрела куда-то вдаль, туда, где за горами угадывался её мир. Тот, который она оставила. Или который оставил её?

Вспомнила Злату. Маленькую, с огромными глазами, которая протягивала ей рисунок — кривой, наивный, с драконом, похожим на толстую гусеницу.

Тот день у Морены был тяжёлым, куча договоров, которые нужно проверить, и усталость, которая застилала глаза.