Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая

Лёгкие, почти бесшумные, но она почему-то знала — это он. Тот, кто вытащил её из воды.

Морена повернула голову и увидела.

Молодой царевич шёл по тропинке между сливовыми деревьями. Ветви низко склонялись к земле, усыпанные нежно-розовыми лепестками, и он проходил под ними легко, будто они сами расступались перед ним. Одежда на нём была странной, незнакомой — длинный тёмно-синий ханьфу с золотой вышивкой, на поясе — нефритовая подвеска в виде цветка сливы. Через плечо была перекинута кисть для каллиграфии, такая же, как те, что она видела в книжках про Китай, когда была маленькой.

Светлые, почти белые волосы были собраны в высокий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Он остановился в нескольких шагах от неё и посмотрел.

Глаза у него были голубые. Ясные, внимательные, с лёгкой тоской, которая делала его лицо почти прозрачным.

— Очнулась, — сказал он. Голос был тихим, спокойным, будто они были знакомы сто лет.

— Ты... — начала Морена. — Ты меня спас?

Он кивнул. Сел на камень рядом, положил кисть на колени.

— Ты тонула в озере. Я нырнул и вытащил. Потом ты кашляла, говорила что-то про ворона и потеряла сознание.

— Прости, — сказала она почему-то.

Он улыбнулся. Уголки губ дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Не извиняйся. Я сам решил.

— Зачем?

— Кодекс велит помогать тем, кто в беде.

— Кодекс? — переспросила она.

— Воинский, — он кивнул на кисть через плечо. — Я из рода хранителей. Мы охраняем границу между мирами.

Морена посмотрела на кисть. На вышитые цветы на его одежде. На нефритовую подвеску. Он не был похож на воина. Скорее на поэта, который забрёл не в ту историю.

— И часто ты вытаскиваешь людей из воды? — спросила она.

— Впервые, — он помолчал. — Обычно здесь никто не тонет. Это спокойное место.

— Тогда зачем ты здесь сидел?

Он не ответил. Просто посмотрел на воду, на лепестки, которые кружились в воздухе, на далёкие горы.

— Думал, — сказал он наконец. — Думал о том, что будет дальше.

— И что будет?

— Не знаю, — он повернулся к ней. — А ты? Что ты здесь делаешь?

— Я... — Морена запнулась. Что она здесь делала? Упала в унитаз? Исчезла из собственной ванной? Оставила дочь, мужа, работу. Оставила жизнь, которую ненавидела?

— Я не знаю, — честно сказала она.

Ворон на ветке довольно каркнул.

— Кар-р-р, — сказал он. — Хороший ответ.

Молодой человек поднял голову, посмотрел на Абрахаса.

— Твой? — спросил он.

— Мой, — вздохнула Морена.

— Он говорит.

— Да, — она помолчала. — Теперь всё говорит.

Вэй (она ещё не знала его имени, но почему-то называла его про себя именно так — Вэй) усмехнулся.

— Здесь многие говорят. Деревья, камни, вода. Даже лепестки, если умеешь слушать.

— А ты умеешь?

— Иногда, — он поднял руку, и лепесток сливы опустился на его ладонь. — Этот говорит, что сегодня будет ветер. А этот, — он поднял другой, — что кто-то придёт издалека.

— Я?

— Может быть, — он отпустил лепестки, и они закружились в воздухе. — Ты как себя чувствуешь?

— Странно, — ответила Морена. — Как будто я сплю.

— Не спишь, — он покачал головой. — Ты здесь. По-настоящему.

— И что мне делать?

Морена села на траве, обхватив колени руками. Ворон перелетел на её плечо. Она смотрела на ручей, на камни, которые светились изнутри, и чувствовала, как паника поднимается откуда-то из глубины, сжимает горло.

— Мне надо вернуться, — сказала она. — Срочно.

— Зачем? — спросил Вэй спокойно.

— Как зачем? — она посмотрела на него. — Дочь. Муж. Работа. Они же там без меня...

Она замолчала. Потому что вдруг поняла: она не знала, что они делают без неё. Она никогда не знала. Она всегда была там, всегда держала всё под контролем, всегда следила, чтобы всё было вовремя, на месте, как надо. А теперь... теперь она здесь. И не знает, что там.

— Злата наверняка не позавтракала, — прошептала она. — Она никогда не завтракает, а потом у неё болит голова. А муж... он даже не заметит, что меня нет. Или заметит, когда закончатся носки.

Ворон на плече хмыкнул. Вэй смотрел на неё с пониманием.

— Ты волнуешься о семье, это нормально.

— Да.

— Я знаю, кто может дать тебе ответ, — он встал. Поднял кисть, которая висела на поясе.

— Кто же это?

— Тот, кто видит всё, — он повернулся к ней. — Не бойся.

Она хотела сказать, что не боится. Но это была бы ложь.

Вэй поднял кисть, провёл ею в воздухе и воздух засветился. Золотым, тёплым и живым светом. Он писал что-то, и его движения были плавными, точными, как танец. Иероглифы рождались в воздухе, горели секунду, таяли, и на их месте возникали новые.

Морена не знала, что он пишет. Но чувствовала — что-то меняется.

Ветер стих. Птицы умолкли. Даже вода в ручье замерла, будто прислушиваясь. А потом — мир ожил. Птицы запели громче, слаще, чем прежде, и в их пении было что-то древнее, что-то, что она не могла понять, но чувствовала каждой клеткой.

— Он идёт, — сказал Вэй.

— Тот кто поможет мне? — прошептала Морена.

Вэй не ответил. Он хотел ответить, но не успел.

Земля дрогнула.

Сначала Морена подумала, что это землетрясение. Но дрожь была не резкой, а плавной, будто кто-то огромный медленно шёл через лес. Лепестки сливы взлетели в воздух, закружились в бешеном танце. Вода в ручье забурлила. Ворон взлетел на ветку повыше.

— Кар-р-р! — крикнул он. — Приготовься!

— К чему? — начала Морена, но не договорила.

Сначала она услышала низкий, затяжной звук, похожий на вздох кита, только в сотни раз глубже. Он шёл из-под земли, из-за деревьев, из самого воздуха. Морена почувствовала его каждой клеткой.

Земля дрожала и ей стало казаться, что это кружится голова. Но дрожь нарастала, поднималась от корней деревьев к её позвоночнику, заставляла сердце биться быстрее. Лепестки сливы, которые ещё мгновение назад кружились в ленивом танце, взлетели вверх, забились в бешеном ритме. Вода в ручье забурлила, закипела, и на её поверхности выступил пар.

— Кар-р-р! — крикнул ворон, взлетая на ветку повыше. — Не смотри в глаза!

Морена не успела спросить, кому. Потому что из тумана, который вдруг сгустился до белой стены, выступила морда. Огромная. С длинными усами, которые струились на ветру, как шёлковые ленты. Глаза — золотые, вертикальные, смотрели прямо на неё.

За ней — вторая. Третья. Четвёртая. Девять голов покачивались на длинных шеях, как цветы на стеблях, и каждая смотрела на неё по-своему. Одни — любопытно, другие — настороженно, третьи — насмешливо.

— Абрахас, это что?

— Дракон, — ворон склонил голову. — Девятиголовый. Очень редкий вид. Очень нервный. Не делай резких движений.

— Что мне делать?

— Молчать и слушать. Это у тебя хорошо получается.

Дракон был огромным. Не таким, как в книжках, которые она листала в детстве, не толстым, чешуйчатым, с короткими лапами. Нет. Он был длинным, гибким, как река, которая течёт между холмов. Чешуя его переливалась всеми оттенками синего и зелёного, а усы, длинные, тонкие, струились на ветру.

Самая маленькая голова на тонкой шее, прищурилась:

— Это та?

— Та, — ответил ворон.

— Точно та?

— Точно.

Головы зашептались. Шёпот был похож на ветер в листве, на шум дождя, на шелест страниц старой книги.

— Тихо, — сказала самая большая голова в центре. Голос её был низким, спокойным, и все остальные замолчали.

— Ты — чужестранка, — она посмотрела на Морену. — Ты хочешь вернуться домой.

— Да, — ответила Морена. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Тогда тебе нужно нарисовать портал, — сказала голова. — Но твои краски здесь не работают. Нужны другие. И кисть. Из девяти ресниц.

— Девять испытаний, — добавила другая, с насмешливыми глазами. — Девять проблем царства, которые ты должна решить.

— А если я не справлюсь? — спросила Морена.

Головы замолчали. Даже ветер стих.

— Тогда останешься здесь, — просто сказала большая голова. — Навсегда.

Морена посмотрела на ворона. Тот молчал. На Вэя. Он стоял неподвижно, но в его глаза было что-то, чего она не могла прочитать.

— Я согласна, — сказала она.

Девять голов уставились на неё, затем переглянулись между собой.

— Ты уверена? — спросила мудрая.

— Нет, — честно ответила Морена. — Но я хочу вернуться домой.

Дракон снова посмотрел на неё. Он смотрел долгим и тяжелым взглядом. Будто видел не её, а всё, что было и всё, что будет.

— Первое испытание ждёт тебя там, где цвет забыл своё имя, — сказала мудрая голова. — Где обида стала стеной. Ты умеешь видеть то, чего нет. Теперь придётся научиться показывать другим то, что есть.

— Второе будет там, где время застыло, — добавила другая, с глазами цвета утренней зари. — Где люди остановились, потому что боялись идти дальше. Ты научишь их просыпаться. Но сначала проснёшься сама.

— Третье — там, где голос стал тишиной, — продолжила третья, с глазами цвета вечернего неба. — Где слова забыли, зачем они нужны. Теперь придётся научиться слышать.

— Четвёртое... — начала четвёртая.

— Довольно, — сказала мудрая. — Она и так напугана.

— Я не... — начала Морена.

— Напугана, — повторила мудрая. — Но это хорошо. Тот, кто не боится, не ищет дорогу домой.

Дракон начал таять. Чешуя его меркла, головы исчезали одна за другой. И последнее, что осталось, тяжёлый и уставший взгляд.

— Иди, — сказал дракон. — И помни: тот, кто не видит цвета, не различает теней. А тот, кто не слышит тишины, не поймёт и крика.

Морена осталась сидеть на траве. Она смотрела на туман, который скрыл дракона. Девять ресниц. Девять испытаний. Она хотела сказать «нет». Хотела крикнуть, что она не герой, не спасительница, что она просто женщина, которая упала в унитаз и хочет домой. Но молчала. Ворон спустился на её плечо.

— Кар-р-р, — сказал он. — Ну что, художница, готова к приключениям?

— Не готова, — ответила она.

— Это и хорошо, — усмехнулся ворон. — Кто готов, тот не учится.

Она повернула голову и увидела, что Вэй всё ещё стоит на том же месте. Смотрит на неё. В руке он держал упавший лепесток сливы.

— Держи, — сказал он, протягивая его. — На удачу.

Она взяла лепесток. Он был тёплым, будто живым.

— Ты пойдёшь со мной? — спросила она.

— Кодекс велит, — он улыбнулся уголком губ. — А я всегда следую кодексу.

— Даже когда не надо?

— Особенно когда не надо, — он поднял кисть с колен, перекинул через плечо. — Пойдём. Я покажу тебе дорогу.

Они пошли по тропинке между сливовыми деревьями. Ворон сидел на плече Морены, молчал. Вэй шёл впереди, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что она не отстала.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Вэй, — ответил он.

— Вэй, — повторила она. — Что это значит?

— Лучи света, — он посмотрел на небо, где сквозь облака пробивалось солнце. — Такие, что пробиваются сквозь тьму.

— Красиво.

— Это имя дала мне мать, — он помолчал. — Она говорила, что я рождён, чтобы освещать путь другим.

— А себе?

Он не ответил. Только улыбнулся и пошёл дальше.

Морена шла за ним, сжимая в руке тёплый лепесток, и чувствовала, как внутри неё просыпается что-то давно забытое. Что-то, что она прятала годами. Что-то, что пахло сливой и свободой.

Ворон сидел на её плече, молчал. Но когда Вэй отвернулся, он прошептал ей в ухо:

— Девять ресниц — это не просто испытания. Это ключ. К твоему прошлому. И к тому, кто тебя сюда позвал.

— Кто? — прошептала она.

Ворон не ответил. Только сверкнул глазом и замолчал.

Она не знала, что впереди её ждёт первое испытание. Не знала, что гоблины, которые забыли, как быть замеченными, обидчивее всех на свете. Не знала, что её появление перевернёт их мир.

Конец 2 главы.

Глава 3. Первая ресница,или Как перестать быть невидимкой.

Дорога к гоблинамОни шли долго. Сначала по тропе между сливовых деревьев, где лепестки падали на плечи, как снег, которого не бывает весной. Потом через лес, где пахло хвоей и сырой землёй, и каждый шаг утопал во мху, будто здесь никогда не ступала нога человека. Потом по выжженному полю, где трава не росла уже много лет, а ветер носил пепел, который скрипел на зубах.

Они шли долго. Сначала по тропе между сливовых деревьев, где лепестки падали на плечи, как снег, которого не бывает весной. Потом через лес, где пахло хвоей и сырой землёй, и каждый шаг утопал во мху, будто здесь никогда не ступала нога человека. Потом по выжженному полю, где трава не росла уже много лет, а ветер носил пепел, который скрипел на зубах.

Вэй рассказывал о гоблинах. О том, что когда-то они были хранителями леса, умели договариваться с деревьями, знали язык зверей. Но люди вырубили лес, а гоблинов вытеснили на окраину мира. Теперь они живут там, куда никто не ходит, и строят свои дома из того, что люди выбросили.

— А почему вы их не прогоните? — спросила Морена.

— Это их место, — ответил Вэй. — Они имеют право жить там, где хотят.

— Даже если они мешают другим?

— Они никому не мешают. Они просто существуют. Но люди всегда боятся тех, кто просто существует.

Морена замолчала. Она знала это чувство. Быть невидимой. Быть ненужной. Быть той, кого можно выбросить, как старую вещь, и не заметить, что её больше нет.

Абрахас перелетал с дерева на дерево, иногда возвращаясь, чтобы каркнуть что-то неразборчивое. Его чёрные перья блестели на солнце, и в этом блеске было что-то древнее, что-то, что она не могла понять, но чувствовала каждой клеткой.

— Он что говорит? — спросила Морена.

— Что скоро будем на месте, — перевёл Вэй. — И что там сильно пахнет.

Он не соврал.

Запах долетел до них задолго до того, как они увидели сам город. Тяжёлый, сладковатый, приторный — смесь гниющих отходов, застоявшейся воды и чего-то ещё, что не поддавалось описанию. Морена зажала нос, но запах проникал сквозь пальцы, оседал на языке, заставлял желудок сжиматься.

— Боже, — выдохнула она. — Что это?

— Гоблины, — усмехнулся Вэй. — Они не очень любят убираться.

— Не очень? — она смотрела на открывшуюся перед ними картину, и слова застревали в горле.

Город простирался насколько хватало глаз.

Дома из старых ящиков, крыши из ржавого железа, стены из спрессованного мусора, который держался только потому, что держался годами. Улицы, заваленные отходами, которые никто не убирал, потому что никто не помнил, что их нужно убирать. Всё было серым. Не серым от пыли — серым от времени. Серым от того, что краски выцвели, ушли, забыли дорогу сюда. Стены, лица, небо — всё сливалось в одну бесконечную, тягучую, безнадёжную серость.

Гоблины сновали по улицам. Маленькие, юркие, в лохмотьях, с острыми ушами и глазами, которые смотрели на мир с постоянным недоверием. Они проходили мимо друг друга, не поднимая глаз. Говорили, но слова были как вода — не задерживались, стекали, исчезали. Жили рядом, но не вместе. Сотни лет рядом, но каждый сам по себе.

Их заметили сразу. Или не заметили? Гоблины смотрели сквозь них, будто их нет. Никто не подошёл, не крикнул, не швырнул камнем. Просто — не видели.

— Они нас не видят? — шепотом спросила Морена.

— Видят, — ответил Вэй. — Но делают вид, что нет.

— Зачем?

— Привыкли, что их не видят. Теперь и сами не хотят смотреть.

Вэй остался на окраине, прислонившись к ржавой трубе, которая торчала из земли, как зуб старого великана. Абрахас взлетел на высокий столб, уселся, расправил крылья, стал похож на чёрное пламя.

— Это твоё испытание, — сказал ворон. — Сама.

Морена сделала шаг вперёд. И сразу же поняла — здесь всё иначе.

Первый день: убеждения.

Город встретил её тишиной.

Не той тишиной, что бывает в лесу или в поле, где ветер шевелит траву, а птицы перекликаются в вышине. Другой. Тяжёлой, давящей, как вода, которая сжимает грудную клетку, не даёт вздохнуть. Она слышала свои шаги, своё дыхание, стук собственного сердца. И больше ничего.

Она пробовала заговорить — её не слышали. Пробовала коснуться плеча гоблина, который шёл мимо — он не обернулся. Она стала такой же серой, такой же невидимой, как стены, как лица, как небо над головой.

Паника нарастала. Она кричала, угрожала, размахивала кулаками, швыряла мусор — всё тонуло в тишине. Никто не оборачивался. Никто не смотрел. Никто не видел.

Морена блуждала по городу, не зная, куда идти. Улицы петляли, заводили в тупики, выходили на площади, заваленные хламом. Гоблины проходили мимо, не глядя. Некоторые толкали её, даже не заметив, что перед ними кто-то есть. Она падала, вставала, шла дальше. Колени были разбиты, на ладонях — ссадины, но она не чувствовала боли. Только эту глухую, давящую тишину.

Она потеряла счёт времени и уже не знала, где она, кто она, зачем она здесь. Серость проникала в неё, заполняла лёгкие, вены, каждую клетку.

Она наткнулась на него случайно. Или он сам вышел ей навстречу. На окраине, у пустого очага, сложенного из старых кирпичей, которые помнили ещё тот, первый огонь. Он сидел на перевёрнутом ящике, перебирая угли, которых давно не было. Старый, морщинистый, сгорбленный. Его руки, узловатые, в чёрных разводах, помнили то, что забыли все.

Он поднял голову. И впервые за всё время, что она блуждала по этому городу, кто-то её увидел. Не глазами — чем-то другим. Чем-то, что было глубже глаз.

— Ты из мира, где краски ещё живы.

Другие гоблины зашипели и стали окружать их.Самый крупный, с длинными усами и рваной шляпой, вышел вперёд.

— Ты кто? — спросил он.

— Морена, — она старалась говорить твёрдо. — Я пришла поговорить.

— О чём?

— О том, что вы... — она запнулась, вспоминая слова Вэя. — Вы мешаете жить другим.

— Кому? — усмехнулся гоблин.

— Всем, — Морена обвела рукой свалку. — От вас воняет на много вёрст. Вы воруете вещи, которые вам не принадлежат.

— Мы ничего не воруем, — обиделся гоблин. — Мы находим.

— Вы забираете то, что люди выбросили.

— А что, они хотели это обратно? — гоблин достал из кучи рваную куклу. — Вот это? Или это? — он поднял ржавую кастрюлю. — Они это выбросили. А мы нашли. Значит, наше.

— Но вы должны...

— Должны? — гоблин прищурился. — А кто это придумал? Люди? Люди решили, что мы должны жить здесь, дышать этим, есть это. И теперь мы ещё и должны?

Он плюнул на землю.

— Убирайся, чужестранка. Не лезь не в своё дело.

Морена хотела возразить, но гоблин уже отвернулся. Кто-то зашипел, кто-то засмеялся, кто-то швырнул в неё пустой банкой.

Она отступила. Солнце клонилось к закату, когда Морена вернулась к костру.

Вэй и Абрахас ждали на опушке.

— Не получилось, — сказала она.

— Бывает, — ответил Вэй.

— Ты не переживай, — добавил ворон. — Первый блин комом.

— Я не переживаю, — буркнула Морена. — Просто... я думала, они будут слушать.

— Они слушали, — Вэй посмотрел на свалку. — Просто не поверили.

— Чему?

— Что ты говоришь правду.

Второй день: угрозы и стыд.

Утром она проснулась от запаха. Того самого, сладковатого, приторного. Гоблины уже не спали — возились в кучах, что-то выискивали, шипели.

Морена смотрела на свалку. Её дом был чистым. Идеально чистым. Она тратила на это часы, дни, годы. Мыла полы, протирала пыль, раскладывала вещи по местам. Чтобы никто не сказал: «Какая неряха». Чтобы мать не сказала: «Я же тебя учила».

— Моя квартира могла бы стать такой же, — прошептала она. — Если бы я перестала убирать. Может, тогда они бы меня заметили?

Она почти потянулась за телефоном, чтобы снять кружок для мужа и дочери. Пусть посмотрят. Пусть увидят. Пусть испугаются. Но рука замерла на полпути.

Что это даст? Ничего не изменится.

Она встала, отряхнула рубашку и снова пошла к свалке.

Морена пошла к тому гоблину, который ответил ей вчера. На этот раз она решила быть твёрже.

— Слушайте, — сказала она громко. — Вы не имеете права жить здесь. Это земля людей.

Гоблины стали окружать её. Самый крупный, в рваной шляпе, обернулся.

— А ты кто, чтобы решать?

— Я... — она запнулась. — Я требую, чтобы вы убрались отсюда.

Гоблины переглянулись. Кто-то засмеялся, кто-то рыгнул.

— Ты смешная, — сказал гоблин в шляпе. — Пришла, требуешь. А что дашь взамен?

— Я... — Морена растерялась. — Я не обязана ничего давать.

— Ага, — гоблин кивнул. — Как все люди. Приходят, требуют, а сами ничего не дают. Убирайся, чужестранка. Пока мы добрые.

Он швырнул в неё гнилым яблоком. Морена отшатнулась, но не ушла.

— Я не уйду! — крикнула она. — Я буду стоять здесь, пока вы не...

— Не что? — гоблин подошёл ближе. — Не уберётесь? Не перестанете дышать? Не перестанете быть?

— Вы... вы! — Морена схватила первую попавшуюся банку и швырнула в ответ. — Убирайтесь! Слышите? Убирайтесь отсюда!

Гоблины замерли на секунду. Потом засмеялись. Кто-то зашипел, кто-то подхватил банку и бросил обратно. Морена едва увернулась.

— Смешная, — сказал гоблин в шляпе. — Думает, если покричит, мы испугаемся.

— Я не кричу! — закричала Морена. — Я требую!

— Требуй, требуй, — махнул рукой гоблин. — Мы тоже требовали, когда нас из леса выгоняли. Помогло?

— Мы — гоблины, — сказал он. — А ты — чужестранка. Уходи.

Она выпрямилась, сложила руки на груди и сказала громко:

— Посмотрите на себя! Вы живёте в грязи. Вы... вы недостойны называться хранителями леса!

Гоблины переглянулись. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову выше.

— А кто сказал, что мы хранители? — спросил гоблин в шляпе. — Люди? Люди сказали, что мы никто. Что мы ничтожества. Что мы не важны и не нужны. Что нас можно выкинуть, как мусор.

— И вы поверили? — спросила Морена.— А что нам оставалось? — он развёл руками. — Мы жили в лесу. Соблюдали порядок. Никого не трогали. А люди пришли, вырубили лес и выгнали. Сказали: «Вы никто. Вы не важны. Вы даже не люди».— Но вы... — начала Морена.— Мы — гоблины, — перебил он. — А вы — люди. Вы всегда так. Сначала выгоняете, потом требуете, чтобы мы были удобными.

— И теперь, — гоблин в шляпе посмотрел ей прямо в глаза, — теперь мы живём так, чтобы нас заметили. Хоть так.

— Вы... вы специально? — Морена не верила. — Вы специально разводите грязь?

— А как ещё нас заметить? — усмехнулся он. — Мы маленькие. Мы некрасивые. Мы никому не нужны. Но если от нас воняет — нас замечают. Если мы шумим — нас слышат. Если мы мешаем — о нас говорят.

— Тем временем, разве это мы создали весь этот мусор?

— Не мы, нет не мы

— Это свалка, это то, что создали вы!

— Точно! Мы просто все собрали в кучу, чтобы нас не трогали.

Он пнул сломанный ящик.

— Это всё, что у нас есть.

Морена опустила глаза и вернулась к костру, где сидели Вэй и Абрахас.

Ночь опустилась, как тяжелое одеяло.

— Не получилось, — сказала она.

— Ты пыталась, — повторил Вэй.

— Она на них кричала, — заметил ворон. — Как её мать.

— Я не...

— Кричала, — подтвердил Вэй. — И требовала, стыдила. Они такого насмотрелись.

Морена не спала.

Она сидела у костра, обхватив колени руками, и смотрела на свалку. В темноте она казалась другой — не страшной, а тихой, почти уютной. Гоблины не спали — их тени мелькали между кучами, слышался тихий шёпот, иногда смех.