Князь Нетленных и Дочь Жнеца

Морвин так и не шевелился. Эта его абсолютная, статуарная неподвижность злила меня. Он сидел как паук в центре паутины, уверенный в своем авторитете. И тогда внутри меня проснулось то упрямство, которое когда-то заставляло меня выходить на самый тонкий лед Невы вопреки запретам отца.

Если это игра, я не буду просто покорной жертвой.

Я повернулась к Вигорну, придвинувшись к нему ближе, чем дозволяли приличия. Положила ладонь на его рукав — медленно, демонстративно.

— Лорд Вигорн, — мой голос прозвучал достаточно громко для соседних кресел. Я сладко улыбнулась ему, заглядывая в глаза. — Кто эта дама в изумрудном бархате напротив? Её ожерелье выглядит... весьма необычно для здешних мест.

Вигорн вздрогнул от неожиданности, но в его глазах мелькнула благодарность. Мужское тщеславие взяло верх над страхом. Он приосанился и начал негромко пересказывать мне придворные сплетни. Я слушала, кивала, смеялась его пресным шуткам и не убирала руки с его плеча. Наклонялась к самому его уху, делая вид, что делюсь секретом.

Краем глаза я неотрывно следила за возвышением.

Пальцы Князя в перчатках, лежащие на подлокотнике кресла, едва заметно сжались. Всего на секунду. Затем он снова вернул себе прежнее бесстрастие.

Это сработало! Его задело то, что какая-то чужачка смеет игнорировать его присутствие, предпочитая общество стареющего графа.

— А та леди у колонны? — я продолжала свою игру, коснувшись пальцами бокала Вигорна. — У неё такой испуганный вид.

Вигорн тихо рассмеялся, явно довольный моим вниманием. Но продолжить не успел. К нему со спины подошел слуга в серой ливрее Ониксмира и что-то шепнул на ухо.

Лорд сразу посерьезнел.

— Прости, Аэлин. Послы просят уделить им пару минут перед подписанием торгового пакта. Это не займет много времени. Я скоро вернусь.

Он запечатлел быстрый поцелуй на моей ладони и поднялся из-за стола.

Стоило его фигуре раствориться в толпе, как воздух вокруг меня будто потяжелел. Давление со стороны главного стола стало почти физическим. Запах сладких духов и жареного мяса сменился отчетливым шлейфом сырой земли и дыма от костра — так пах туман за окнами.

Стены залы внезапно показались мне слишком узкими.

Не натужно, стараясь сохранять размеренный шаг, я поднялась и направилась к тяжелым застекленным дверям, ведущим в ближайшую галерею.

На балконе царила сырая, пронзительная прохлада вечера. Туман Аддермура облизывал каменные балясины, оседая мелкими каплями на моих волосах и открытых плечах. Я судорожно вдохнула этот влажный воздух, пытаясь унять нарастающее беспокойство. Театральная смелость улетучилась, оставив после себя лишь глухую усталость.

Неожиданно я услышала шорох шагов за спиной.

Я резко обернулась. Около барельефа стоял тот самый светловолосый юноша, которого я видела в саду. Анатель, кажется. На нём был простой светлый камзол без украшений. Карие глаза смотрели на меня без высокомерия или любопытства — в них было простое человеческое сочувствие.

У его ног стоял огромный серый пес, похожий на помесь волкодава и полярного волка. Зверь глухо зарычал, но парень коротко потрепал его по загривку, призывая к тишине.

— Я... там просто душно в зале, — зачем-то оправдалась я, отступая на шаг. — А Вы? Гуляете тут?

Анатель сделал шаг навстречу. Поднял руку, коснулся своих губ, затем горла и медленно покачал головой.

Я замерла. Точно Он же вроде немой.

Воспоминание из прошлой жизни — далекой, петербургской — ударило наотмашь. Моя подруга Лизавета, дочь соседа-аптекаря, потерявшая слух после скарлатины. Мы часами сидели в саду в детстве, и она учила меня языку жестов, чтобы шептаться на уроках так, чтобы классная дама ничего не заметила.

Я неуверенно подняла руки, сомневаясь, что в этом мире вообще понимают жестовую речь. Мои пальцы, давно отвыкшие от этих движений, несмело сложили первую фразу:

«Ты не говоришь?»

Юноша замер. Его глаза округлились от изумления. Он подался вперед, вглядываясь в мои руки так, словно я только что сотворила чудо на его глазах.

Его ладони взлетели вверх. Он заговорил — быстро, неровно, путаясь в жестах от волнения. Я едва успевала разбирать знаки.

«Ты понимаешь? Откуда? Здесь никто не знает этот язык!... Для всех я просто немой призрак».

Я улыбнулась, облегченно выдыхая. Хоть тут не выгляжу полной дурой.

Мои пальцы двигались медленнее, вспоминая забытые буквы:

«Меня учили дома. Давно. Меня зовут... Аэлин. А тебя?».

Он ответил коротко, четко зафиксировав финальный жест:

«Анатель. Спасибо, что заговорила со мной».

Пес у его ног тихо заскулил, словно чувствуя перемену в настроении хозяина, и уткнулся тяжелым лбом в мою юбку. Я опустила руку, позволяя зверю обнюхать мои пальцы. На мгновение показалось, что этот безумный мир стал чуточку нормальнее.

Но иллюзия быстро разбилась вдребезги.

Из глубины обеденного зала донесся пронзительный женский крик. Следом за ним раздался грохот переворачиваемой мебели, звон бьющегося фарфора и нестройный гул множества голосов, переходящий в панику.

Лицо Анателя резко изменилось. Он схватил меня за запястье и потянул обратно к дверям. Пес бросился вперед, глухо рыча.

В главном зале творилось безумие.

Гости сбились в кучу у выходов, толкая друг друга. Стражники в полумасках тщетно пытались выстроить оцепление, расталкивая перепуганных аристократов. Под ногами хрустели осколки хрусталя, повсюду валялись опрокинутые стулья и залитые вином скатерти.

— Лорд Вигорн! Боже, вы видели его? Какой ужас! — долетел до меня чей-то истеричный возглас.

Холод прошил меня от макушки до пяток.

Я рванула вперед, забыв об осторожности, работая локтями и пробивая себе дорогу сквозь толпу разряженных вельмож. Анатель помогал, прикрывая меня спиной.

В малой гостиной, примыкающей к залу, было не протолкнуться. На невысокой бархатной кушетке лежал Вигорн. Его лицо приобрело страшный, синюшный оттенок, губы потемнели, а из угла рта вытекала тонкая струйка темной пены. Камзол был разорван на груди, обнажая судорожно вздымающиеся ребра. Пожилой лекарь в черном балахоне суетливо пытался влить ему в рот содержимое какого-то флакона, но жидкость просто выливалась обратно.

— Вигорн!! — я упала на колени перед кушеткой, хватая его за руку. Пальцы лорда были ледяными и сводились судорогой. — Вигорн, посмотрите на меня! Это Аэлин!

Его веки вздрогнули. Мутные, уже покрытые пеленой глаза остановились на моем лице. Зрачки были расширены до предела.

— Лекарь, что с ним?! Дайте же противоядие! — закричала я, оборачиваясь.

Старик лишь беспомощно развел руками. В его глазах застыл профессиональный, холодный страх.

— Яд черного корня... Действует мгновенно. Слишком большая доза. Сердце уже останавливается. Ему осталось несколько минут.

— Нет! Сделайте хоть что-нибудь! — я снова повернулась к Вигорну, сжимая его слабеющую руку.

— Аэ... лин... — его голос больше походил на предсмертный хрип. Кожа на его лице натянулась, обнажая контуры черепа. — Не уберег... Они... узнали про Ониксмир... Беги из Аддер...

Его пальцы в последний раз судорожно сжали мою ладонь и бессильно обмякли. Глаза остекленели, уставившись в потолок, где все так же янтарно светили сферы со светлячками.

Человек, который вытащил меня в свет, дал мне кров и обещал защиту, был мертв. Вокруг меня нарастал зловещий шёпот, похожий на шипение змей.

— ...она же крутилась возле его кубка...

— ...я видел, как она шепталась с ним, а потом он ушел...

— ...девка без роду и племени, подосланная убийца...

Из толпы выступила леди Камелия. Её лицо дышало ядовитым торжеством, хотя на губах застыла маска скорби.

— Стража! — её голос перекрыл шум залы. — Эта чужачка отравила члена Совета! Она подсыпала яд в его вино перед тем, как он отошел к послам. Взять её!

Двое тяжелых стражников в чешуйчатых доспехах шагнули ко мне. Я поднялась с колен, отступая назад, пока спина не уперлась в край кушетки с телом Вигорна.

— Это ложь! Я была на балконе! — закричала я, оглядываясь. — Я была там не одна! Он подтвердит!

У самых дверей я заметила Анателя. Он стоял неподвижно, точно безмолвный призрак, безучастно глядя по сторонам, в то время как его пес ощетинился, скаля клыки. Позвать на помощь юноша не мог: связывал физический недуг, а на язык жестов никто бы не стал смотреть. В его глазах плескалось отчаяние: этот человек был для меня сейчас последней надеждой, но он ничем не мог мне помочь.

Один из стражников грубо перехватил мои руки за спиной, заламывая запястья. Второй защелкнул на моих руках тяжелые железные браслеты.

— Именем Совета Восьми Графств, вы арестованы за измену и убийство, — глухо произнес гвардеец.

— Пустите! Это не я! — я попыталась вырваться, но железо лишь больнее врезалось в кожу.

Леди Камелия проводила меня холодным взглядом.

— В подземелье её. Пусть дожидается суда Князя.

Князь.

Жестокое прозрение настигло меня мгновенно.

Я повернула голову, выискивая среди толпы одну-единственную фигуру.

Морвин стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Чёрная повязка скрывала глаза, но линия его рта была абсолютно прямой и спокойной. Ни тени удивления. Ни намека на гнев из-за смерти верного вассала. Он знал. Он знал всё с самого начала. Вигорн явно перешел ему дорогу в каких-то делах, и Морвин решил избавиться от помехи. Разумеется, чужими руками. Разве стал бы он сам пачкать пальцы и хладнокровно сыпать яд в чужой бокал? Куда проще приказать своим марионеткам.

Гвардейцы поволокли меня к выходу. Я больше не кричала и не вырывалась. Мой взгляд был прикован к черному силуэту у дверей, пока толпа окончательно не скрыла его из виду.

Глава 9: Глоток Забвения

Они бросили меня в каземат на нижнем ярусе дворца. Факел в коридоре чадил, отбрасывая на стены мрачные тени, и когда стражник захлопнул за мной решётку, эхо от лязга металла ещё долго гуляло по подземелью, затихая где-то в глубине тёмных переходов.

Я села на охапку соломы, служившей здесь единственным сухим местом, обхватила колени руками и уставилась в стену напротив. Спать не хотелось. Мысли метались от вопроса к вопросу, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь в бесполезную труху без ответа.

Вигорн был мёртв. Это случилось так быстро, что я до сих пор не могла осознать этого — ещё час назад он сидел рядом со мной за столом, живой, тёплый, пахнущий вином и дорогим табаком, рассказывал мне сплетни о придворных дамах, а теперь Теперь его нет.

Кто его убил? И зачем? Времени у меня было много, я перебирала в памяти минуты ужина — вот он смеётся, вот наклоняется ко мне, вот его отзывают посланники Ониксмира. Он не выглядел встревоженным, он вообще редко выглядел встревоженным, этот пожилой коллекционер красивых безделушек. Разве что сегодня, когда говорил о Князе Морвине, в его глазах мелькало что-то похожее на испуг.

И всё же он не заслужил такой смерти. Никто не заслуживает — корчиться в судорогах, захлёбываясь собственной пеной. Я вспомнила его последние слова, обращённые ко мне: «Беги из Аддермура». Он пытался предупредить меня даже на пороге смерти, и от этого воспоминания мне стало невыносимо жутко.

Я закрыла глаза и позволила памяти увести меня прочь из этой темницы — в Петербург, в мою уютную каморку под крышей, где по утрам замерзала вода в кувшине для умывания, но быстро оттаивала, стоило солнечным лучам проскользнуть сквозь оконце. Визгливый тёткин голос до сих пор звучал у меня в ушах, стоило лишь подумать о ней: «Бездельница! Опять простыни плохо отглажены! Думаешь, если твои родители сгинули, так я тебя из милости кормить стану?» Я стояла перед ней, стиснув зубы, и представляла лёд между нами. Гладкий, блестящий, поющий под полозьями коньков. Там, на замёрзшем пруду в парке, я была свободна. Там не существовало ни придирчивой тётки, ни унижений, ни усталости — только морозный воздух, обжигающий щёки, и моё тело, лёгкое и послушное, выписывающее на льду плавные круги. Я скользила по льду, и даже Клин — добрый, верный Клин с его дурацкими рыбалками и поцелуями — не мог догнать меня в эти минуты.

Но это было только воспоминанием. А у них есть одна неприятная особенность — в них нельзя пребывать вечно.

Я подняла голову. В стене под самым потолком темнело крохотное окошко, забранное ржавой решёткой, — узкий прямоугольник ночного неба. Встав на цыпочки, я подобралась к нему и подставила лицо под струйку воздуха, просачивающуюся снаружи. Воздух был свежим, прохладным. Я закрыла глаза и улыбнулась. У себя дома, в Петербурге, я так же вставала у чердачного окна, когда первый мороз сковывал лужи, и вдыхала этот особенный, хрустящий запах приближающейся зимы. Скоро лёд затвердеет. Скоро можно будет кататься.

Внезапно что-то влажное и холодное коснулось моей щеки. Я распахнула глаза — в окошко, словно что-то живое, вползало белесое щупальце тумана. Оно двигалось лениво, но целеустремлённо ко мне, будто знало, где я стою. Я дёрнулась, хотела отшатнуться, но было поздно: тонкая струйка скользнула мне в ноздри, и я непроизвольно вдохнула её.

Ничего не произошло. Просто воздух, просто сырость. Я потёрла нос и уже собиралась отойти от окна, когда заметила нечто странное: я не могла вспомнить. О чём я думала ровно минуту назад? Только что передо мной было чье-то лицо в воспоминаниях — его улыбка, его пальцы на моём запястье, — а теперь на месте этого воспоминания зияла пустота. Я напрягла память. Пыталась ухватиться за ускользающий образ, но он таял, растворялся, как сахар в горячем чае. Что-то о пруде? О каких-то коньках? О человеке, который..

Пусто.

Я отпрянула от окна. На душе стало неспокойно. Туман. Это всё был туман! Он забрал мои воспоминания, как забирает голоса, шаги, целые улицы в этом темном городе.

Я схватила пук соломы и торопливо заткнула им щели в окошке, вдавливая траву в каменные пазы до тех пор, пока ни единой белой нити не просочилось внутрь. Руки подрагивали, но не от холода, хотя холод здесь стоял промозглый, поднимающийся от каменного пола и пробирающий до костей. Зубы уже выбивали частую дробь, и я крепче обхватила себя за плечи.

В углу что-то зашуршало. Крыса — крупная, лоснящаяся, с розовым длинным хвостом — высунула морду из щели между камнями и уставилась прямо на меня бусинками глаз. Я встретила её взгляд спокойно. Крыс я не боялась. В особняке тёти их водилось куда больше, и некоторые, обнаглев, забирались ко мне в каморку греться. Мы неплохо ладили. Эта, здешняя, пошевелила усами, не обнаружила ничего съестного и скрылась обратно.

Я снова осталась одна в тишине. Но тишина эта казалась обманчивой. Мне чудилось, что из темноты коридора за мной следят — не мигая, не дыша, внимательным и терпеливым взглядом. Я обернулась несколько раз, всматриваясь в маслянистый мрак за прутьями решётки. Никого. Только тени играют в свете умирающего факела. Но ощущение чужого присутствия никак не уходило.

Чтобы хоть немного согреться, я принялась приседать. Раз, два, три — и сама собой, помимо воли, на ум пришла старая детская считалочка. Та самая, которую мы выкрикивали во дворе гимназии, прыгая через скакалку. Я зашептала её в такт движениям, сбиваясь, забывая слова и снова вспоминая, и на какую-то секунду мне стало почти весело.

«Раз-два-три-четыре-пять, мы собрались поиграть К нам сорока прилетела И тебе водить велела! Раз-два-три-четыре-пять»

Я запнулась. Откуда эта считалочка? Чьё это — гимназия, скакалка, двор?

Картинка, ещё минуту назад стоявшая перед глазами, теперь превратилась в мутное пятно. Я помнила слова, помнила ритм, но не могла вспомнить лиц, которые произносили их вместе со мной. Почему так?

Усталость подкосила меня. Я перестала приседать, собираясь уже лечь на солому и попытаться заснуть, когда снаружи, в коридоре, послышался шорох. Не крысиный. Точно человеческий.

Я резко обернулась. В проёме между прутьями мелькнула чья-то тень. Через секунду она растворилась в повороте коридора, и только эхо шагов подсказало, что мне не померещилось.

Я подошла к двери. На полу, аккуратно просунутый между прутьев, лежал свёрток плотной тёмной ткани. Плащ. Я подняла его, развернула — добротный, на тяжёлой шерстяной подкладке, с серебряной застёжкой в виде змеи, кусающей хвост. Я видела такую застёжку раньше: на плече Князя, когда он стоял у дверей гостиной и смотрел, как меня уводят.

Но это не мог быть он. Нет, он бы не стал. Или стал? Зачем ему помогать мне сейчас, после всего, что случилось?

Я прижала плащ к лицу. От него странно пахло. Сложно, непривычно. Так пахнет нагретый солнцем мох на закате. Так пахнет лесной гриб, растущий под поваленными деревьями. Так пахнет остывающее полено в камине, когда огонь уже погас, но дерево ещё хранит тепло. Здесь было и что-то холодное, свежее, как воздух высоко в горах, где снег не тает даже летом. Запах въелся в ткань намертво, он принадлежал тому, кто долго носил этот плащ. Я поняла вдруг, что в нём нет ни капли запаха от самого человека — только эти чудные слои природы.

Я закуталась в плащ до самого подбородка. Ткань хранила чужое тепло, и оно медленно, неохотно перетекало в моё измученное тело, останавливая противную дрожь. Я легла на солому, свернулась калачиком, и сон, которого я не ждала, накрыл меня быстро и мягко, как одеяло.

Мне снился лёд. Гладкий, прозрачный, уходящий в бесконечность под белым зимним небом. И я скользила по нему, оставляя за собой две тонкие серебряные линии от коньков, которые туман, ползущий следом, торопливо слизывал.

***

Утро началось с грубого окрика. Дверь распахнулась, и двое стражников в серых мундирах Ордена Дахмы ввалились в мой каземат. Один из них пнул мою соломенную подстилку носком сапога:

— Подъём! На допрос.

Я поднялась, кутаясь в плащ с эмблемой. Стражники уставились на него с явным недоумением, но спрашивать ничего не стали. Слишком много странного происходило в этом дворце за эти дни, чтобы удивляться каждому пустяку.

Меня вывели в коридор, затем по узкой лестнице наверх, и вот уже мы шли через внутренний двор к тяжёлым воротам.

Улица встретила меня сумеречным светом, который здесь заменял день. Аддермур лежал передо мной, окутанный вечной пеленой, и я впервые видела его так близко — не из окна кареты и не из-за решётки, а во всей его мрачной, таинственной красоте.

Город поднимался ярусами, цепляясь за скалистый склон. Многоэтажные дома из тёмно-серого и чёрного камня теснились друг к другу, как старые сплетницы, и каждый следующий этаж нависал над предыдущим, отчего улицы казались глубокими ущельями, на дне которых никогда не бывает солнца. Вместо солнца здесь служили газовые фонари — они горели даже днём, источая бледно-желтый и зеленоватый свет, и в их мерцании лица прохожих казались неживыми, зловещими.

Вдоль мостовой тянулись водосточные канавы, выложенные замшелым булыжником. В них журчала тёмная вода, пахнущая торфом и болотной рудой. На перекрёстках стояли чугунные столбы с указателями: «Улица Прядильщиков», «Тупик Погребальных Дрог», «Площадь Семи Фонарей». Над крышами возносились шпили — острые, как кинжалы, увенчанные не крестами, а фигурами змей. На самом высоком холме, куда сходились все главные улицы, высился дворец Совета Восьми — громада из базальта и обсидиана, с узкими стрельчатыми окнами, в которых отражался туман.

Меня вели по мосту, перекинутому через канал, — его воды были так темны и неподвижны, что казались мне застывшим стеклом. Внизу, вдоль набережной, тянулись торговые ряды: лавки с разными соленьями, бутики вечерних нарядов, мастерские, где точили клинки.

Я оглянулась на дворец Совета. Мне показалось, что в одном из окон четвертого этажа мелькнула фигура. Я поёжилась и отвернулась.

Меня усадили в закрытый экипаж без окон, запряжённый парой низкорослых лошадей с мутными, бельмастыми глазами. Мы ехали недолго. Когда дверца открылась, передо мной возвышалось здание. Над аркой во двор была гравировка: «ИУОД». Исправительное Учреждение Ордена Дахмы. Приземистое, приплюснутое, словно вросшее в землю, оно было сложено из крупных блоков серого гранита. Единственным украшением служил барельеф над входом: змея, обвитая вокруг запястий человека.

Меня провели в комнату без окон, где стоял простой деревянный стол и три стула. Я села и принялась ждать, разглядывая трещины в столе. Ждать пришлось недолго.

Двое инспекторов вошли через десять минут и уселись напротив. Первый — худой, жилистый, с глубоко посаженными глазами и ртом, похожим на щель от копилки. Второй — грузный, лысый, с короткими пальцами-сардельками, унизанными железными перстнями. Оба в серых мундирах с эмблемой змеи на воротниках. Оба смотрели на меня, как на муху, случайно залетевшую в их суп.

— Имя, — произнёс худой, раскладывая перед собой листы серой бумаги.

— Аэлин.

— Род занятий.

— Компаньонка лорда Вигорна. Бывшая.

Он что-то записал, не поднимая глаз.

— Вчера вечером, на званом ужине во дворце Совета Восьми, ты находилась в непосредственной близости от покойного лорда. Свидетели утверждают, что ты вела себя неестественно, слишком много смеялась, касалась его рук, наклонялась к его уху. Это правда?

— Я старалась развлечь своего покровителя, — ответила я, пожав плечами. — Если это преступление, то вам придётся арестовать половину придворных дам.

Грузный хмыкнул, но худой остался серьёзен.

— После того как лорд Вигорн отошёл к посланникам Ониксмира, его кубок остался без присмотра. Ты имела доступ к нему?

— Я не прикасалась к его кубку, если вы об этом. Я вообще вышла на балкон сразу после его ухода.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

Я выдержала паузу, собираясь с мыслями.

— Да. Я была в компании молодого человека. Он может подтвердить это.

Инспекторы переглянулись. Худой отложил перо.

— Имя свидетеля.

— Анатель. Кажется, его так зовут. Фамилии не знаю.

Тишина, наступившая после моих слов, была неожиданной. Инспекторы замерли, уставившись на меня с выражением, в котором было не просто удивление, а нечто похожее на суеверный испуг. Худой нервно облизнул губы, толстый забарабанил пальцами по столу.

— Сколько ты выпила прошлой ночью? — гаркнул наконец худой. — Явно злоупотребляли вином, я полагаю?

— Почему? — я подалась вперёд. — Он был там. Тот юноша был со мной на балконе.

— Хватит чушь городить! — отрезал грузный. — Этот человек априори не может быть твоим свидетелем.

— По какой причине? Объясните.

Они снова переглянулись. Худой открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и лишь раздражённо махнул рукой.

— Тебе это знать не обязательно. Лучше сознайся по-хорошему, девочка. Чистосердечное признание обычно облегчает наказание. Возможно, тебе даже сохранят жизнь.

— Вы сейчас серьезно? Мне не в чем вам сознаваться, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Я не убивала лорда Вигорна. Он был мне хорошим другом!

— А мы думаем иначе, — толстый подался вперёд, и его живот навалился на край стола, отчего тот жалобно скрипнул. — Сама подумай. У тебя нет документов, нет происхождения, нет свидетелей. Ты чужачка в этих краях, которая неизвестно как оказалась в Аддермуре. И все улики сейчас против тебя.

— Улики? — повторила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная ярость. — У вас же нет улик против меня. У вас есть только сплетни и домыслы. А я говорю вам, что готова доказать свою невиновность, если вы дадите мне такую возможность. Найдите тогда юношу. Он подтвердит мои слова.

Толстый уже было набрал воздуха для ответа, когда дверь в допросную с грохотом распахнулась. На пороге стоял молоденький секретарь с перекошенным от испуга лицом.

— Прошу прощения, господа инспекторы Там просто Прибыл адвокат. К этой самой задержанной.

Инспекторы уставились на него в таком недоумении, будто он объявил о прибытии говорящей лошади. Худой медленно повернулся ко мне:

— У тебя есть адвокат?? Откуда?

Я промолчала. Сама ведь не знала.

В дверном проёме секретаря оттеснила высокая женская фигура, и в комнату вплыла леди Камелия.

Она была облачена в платье черного цвета, переливающееся синим и фиолетовым при каждом её движении. Высокий воротник-стойка обрамлял длинную шею, унизанную нитками чёрного жемчуга. Лицо — острое, холёное, с высокими скулами и тонкими губами, подведёнными тёмной помадой. Волосы, пепельно-русые, почти седые, но при этом ухоженные и густые, были уложены в сложную причёску, увенчанную гребнем с чёрным опалом. Глаза леди — болотно-зелёные, холодные, как тина на дне пруда, — обежали комнатушку и остановились на мне.