Полная версия
Она снова запнулась.
— Что? — спросила Нина Степановна. — Ей отдельная комната? Я с ней буду. Она несовершеннолетняя.
— Вам приготовлена комната рядом, Нина Степановна. Через дверь.
— Через какую ещё дверь?
— Смежную.
— А сама она где?
Дарья Фоминична опустила глаза.
— В детской.
В холле стало ощутимо тише. Слово было самым обычным, но в этом доме оно, казалось, не могло быть обычным. Детская. Закрытое крыло. Плач по ночам. Девочка, которой достался дом. Платон чуть повернул голову к Арсению Павловичу, и тот сделал вид, что смотрит на перчатки, но лицо его на мгновение стало жёстче. Мирослава подняла глаза от портрета над лестницей. Герман открыл рот, вероятно готовый сказать что-то остроумное, но передумал. Евгения смотрела только на Таисию.
Нина Степановна первой нарушила молчание.
— Нет. В детскую мы не пойдём.
— Нина Степановна, — тихо сказала Таисия.
— Что «Нина Степановна»? Не пойдём, и всё. Я не знаю, что у вас тут за порядки, но ребёнка после дороги селить в какую-то детскую, про которую все так молчат, будто там покойник лежит, я не позволю.
— Там никто не лежит, — сказала Дарья Фоминична.
— Ой, спасибо, успокоили.
— Нина Степановна, — снова сказала Таисия, и теперь в голосе её было что-то такое, от чего женщина замолчала. — Я знаю, где она.
— Кто?
— Комната.
Таисия сама не ожидала, что произнесёт это вслух. Слова вышли тихо, но сразу стали общими. Она почувствовала, как на неё посмотрели почти все. Даже портреты, казалось, смотрели внимательнее. Нина Степановна медленно повернулась к ней, и в её лице отразилось то же мучительное смешение любви, раздражения и страха, которое появлялось всякий раз, когда Таисия говорила что-нибудь «не такое» при чужих.
— Не начинай, — прошептала она. — Пожалуйста, Тая, не здесь.
Но Таисия уже смотрела на лестницу. Её правая рука сама поднялась к перилам, хотя она стояла ещё далеко от первой ступени. Она знала, что нужно подняться, пройти мимо большого портрета, повернуть налево, потом по коридору с окнами в сад, где на третьем окне будет трещина в стекле, похожая на ветку, потом ещё одна дверь, низкая, не парадная, а почти служебная, и за ней запах пыли, старого белья и чего-то сладкого, как засохшее варенье. Она знала это так ясно, что от ясности начинала кружиться голова.
— Она наверху, — сказала Таисия. — Слева. Только дверь не та, которая первая. Первая не открывается. Надо дальше.
Дарья Фоминична побледнела снова, но на этот раз не отвела глаз.
— Кто тебе сказал?
Вопрос был задан без «вы». Просто, прямо, почти грубо, и от этой прямоты Таисии стало легче. Она устала от взрослых, которые делали вид, что ничего не происходит, пока их лица выдавали обратное.
— Никто.
— Ты здесь была?
Нина Степановна резко вмешалась:
— Не была она здесь. Сколько можно? Я же говорю, мы сами не знали ни про какой дом, пока бумажки не пришли.
— Я спрашиваю её, — сказала Дарья Фоминична, и в её голосе вдруг прозвучала такая старая власть, что Нина Степановна осеклась.
Таисия посмотрела на старуху и почувствовала, что лгать нельзя. Не потому, что её поймают, а потому, что дом услышит ложь и запомнит.
— Я не была здесь сейчас, — сказала она. — Но я знаю, куда идти.
Ферапонт Егорович, до сих пор стоявший у двери молча, перекрестился едва заметно, как человек, который делает это не напоказ, а потому что тело помнит движение раньше головы.
— Хватит, — произнёс Платон Сергеевич спокойно, но твёрдо. — Девочка устала. Давайте сначала разместимся, потом будем обсуждать, кто что знает.
— Разумное предложение, — поддержала Евгения.
Её голос был мягким, но в нём чувствовалась опора. Таисия вдруг ощутила благодарность, хотя не привыкла к этому чувству по отношению к незнакомым взрослым. Благодарность опасна: она быстро становится надеждой, а надежда, если её уронить, бьётся больнее недоверия.
Дарья Фоминична кивнула и подозвала молодого парня, видимо помощника при доме, чтобы тот внёс багаж. Люди начали двигаться, и оцепенение холла распалось на обычные действия: кто-то снимал перчатки, кто-то спрашивал про связь, кто-то уточнял, где можно умыться, Герман всё же сделал несколько фотографий, стараясь делать это незаметно, но не умея быть незаметным. Мирослава медленно подошла к лестнице и остановилась у портрета над ней, теперь уже совсем открыто рассматривая тёмную живопись.
— Поздний слой, — сказала она негромко.
— Что? — спросил Герман, тут же оказавшись рядом.
— Портрет переписан. Лицо, возможно, тоже. Видите вот здесь, у виска? Краска лежит иначе.
— Вы это отсюда видите?
— Я это отсюда подозреваю. Видеть буду, когда дадут свет и разрешение.
— А если под ним окажется скелет семейной тайны?
Мирослава посмотрела на него без улыбки.
— Скелеты обычно не под портретами. Они под тем, что решили сохранить красивым.
Таисия услышала эту фразу, уже поднимаясь по лестнице, и почему-то запомнила. Ступени были широкими, тёмными, натёртыми до тусклого блеска в середине и чуть поскрипывали под ногами. Перила под ладонью оказались холодными, гладкими, словно их долго трогали люди, которых уже нет. На площадке между этажами висело окно с видом на сад и дальше, если приглядеться, на тёмную полоску протоки. Таисия старалась не смотреть туда, но взгляд всё равно скользнул к воде. Протока лежала неподвижно. И всё же ей показалось, что у самого берега стоит светлое пятно. Она моргнула. Пятно исчезло или стало частью снега.
На втором этаже воздух был холоднее. Здесь дом казался менее обжитым, звуки снизу быстро глохли, и каждый шаг по коридору отзывался в стенах осторожным, запоздалым шорохом. Дарья Фоминична шла впереди, держа связку ключей, хотя Таисия знала: нужная дверь не потребует ключа. Нина Степановна шла рядом с девочкой, то и дело поправляя ей воротник, касаясь плеча, проверяя, не отстала ли, и эта суетливая забота, обычно раздражавшая, теперь была почти спасительной.
— Вот ваша комната, Нина Степановна, — сказала Дарья Фоминична, открывая дверь направо. — А Таисии Сергеевне рядом.
— Я сначала посмотрю, — заявила Нина Степановна.
— Конечно.
Они прошли ещё несколько шагов. Таисия уже знала, что сейчас будет поворот, окно с трещиной, узкая дверь и запах. Всё совпало. Третье окно действительно было надтреснуто, и трещина на стекле напоминала тонкую ветку или молнию, застывшую внутри прозрачного льда. За окном стоял сад, и одна ветвь старой липы почти касалась стекла, будто когда-то пыталась войти в дом, но остановилась.
Дверь в детскую была окрашена светлой краской, пожелтевшей от времени. На уровне детской руки, чуть ниже ручки, виднелась царапина, длинная и неровная. Таисия не хотела смотреть на неё, но посмотрела и вдруг почувствовала резкую, почти телесную уверенность: это не царапина от мебели, не след от ключа, не случайный скол. Так царапают дверь ногтями, если стоят по другую сторону и очень хотят выйти.
— Дверь давно не открывали? — спросила Евгения.
Таисия обернулась. Она не слышала, как женщина поднялась за ними, но та стояла в нескольких шагах вместе с Платоном Сергеевичем. Видимо, оба решили сопровождать их, не называя это сопровождением.
— Открывали, — сказала Дарья Фоминична. — Перед приездом. Убрали, протопили.
— А до этого?
Старая женщина вставила ключ, хотя Таисия уже знала, что замок не заперт, просто ключ нужен людям, чтобы им было легче поверить в порядок.
— Давно, — ответила Дарья Фоминична.
Дверь открылась мягко, без скрипа, как будто ждала не годы, а минуты.
Комната была большой, но низкий зимний свет делал её меньше, чем она была на самом деле. У окна стояла узкая кровать с белым покрывалом, рядом — старый письменный стол, детский шкаф, кресло с вышитой спинкой, полка с несколькими книгами и фарфоровая лошадка на комоде. На полу лежал ковёр с выцветшим узором, в котором когда-то, наверное, были красные и синие цветы, но теперь они стали тусклыми, почти коричневыми. Всё выглядело тщательно убранным, слишком тщательно, как убирают не комнату для живого ребёнка, а место, которое боятся потревожить. Воздух был тёплым от печи, но под этим теплом всё равно сохранялась глубокая, старая прохлада.
Таисия вошла первой.
Ей хотелось сказать, что она не будет здесь спать, что ей всё равно, что написала покойная хозяйка, что она не просила ни дома, ни денег, ни этих людей, ни взгляда Дарьи Фоминичны, ни молчаливого внимания Евгении, ни вопросов Платона. Но комната не испугала её так, как она ожидала. Она вызвала не ужас, а странную печаль, такую плотную и взрослую, что Таисия вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Здесь ждали ребёнка. Не её, может быть. Не сейчас. Но ждали. И ждали так долго, что ожидание стало частью мебели, запаха, света, пыли на книгах, складки покрывала.
— Нормальная комната, — сказала Нина Степановна слишком громко. — Даже ничего. Только занавески бы постирать.
Дарья Фоминична посмотрела на неё, но промолчала.
Таисия подошла к столу. На нём лежал чистый лист бумаги и карандаш, заточенный так остро, будто его приготовили для первого урока. Она коснулась карандаша пальцами и вдруг увидела — не глазами, нет, а где-то внутри — маленькую руку, пишущую на таком же листе буквы, неровные, старательные, с кляксами, и услышала чей-то шёпот: «Не пиши имя. Если напишешь, они найдут». От неожиданности она отдёрнула руку.
— Что случилось? — спросила Евгения.
— Ничего.
Слово вышло чужим. Таисия вдруг поняла, почему взрослые так часто говорят «ничего» в этом доме. Здесь оно не означало отсутствие события. Здесь оно означало место, куда событие прячут.
Платон подошёл к окну и посмотрел вниз, во двор. Отсюда были видны машины, ступени, часть подъездной дороги и дальний край сада. Он не комментировал, но Таисия заметила, как его взгляд задержался на том месте у порога, где темнела влажная полоса. Потом он повернулся к комнате и осмотрел её с той же спокойной точностью: дверь, окно, шкаф, печь, второй выход.
— Смежная дверь где? — спросил он.
Дарья Фоминична указала на дверь в боковой стене.
— Там комната Нины Степановны.
— Она закрывается с обеих сторон?
— Да.
Нина Степановна тут же подошла и проверила ручку, словно эта простая возможность закрыть дверь могла вернуть ей контроль над происходящим.
— Я буду рядом, — сказала она Таисии. — Слышишь? Сразу стучи.
Таисия кивнула, хотя знала, что ночью, если что-то случится, стучать будет не она.
В этот момент снизу донёсся голос Германа, потом смех одного из родственников, потом звук закрывающейся двери, и комната на мгновение снова стала обычной: старой детской в старом доме, куда приехали уставшие люди после долгой дороги. Евгения предложила дать Таисии отдохнуть, Дарья Фоминична сказала, что чай будет через полчаса в малой гостиной, Платон вышел последним, задержавшись у порога чуть дольше остальных. Он посмотрел на царапину на двери. Таисия видела это. Он тоже видел, что она видит.
Когда дверь закрылась, в комнате остались только Таисия и Нина Степановна. Несколько секунд они молчали. Нина Степановна сняла шапку, провела ладонью по волосам и вдруг села на край кровати так тяжело, будто вся её решительность закончилась разом.
— Тая, — сказала она уже другим голосом, не сердитым, а усталым. — Ты только не пугай меня, ладно? Я и так ничего не понимаю. Мне сказали: отвезти, быть рядом, следить за документами, не подписывать без юриста. Я умею ругаться с опекой, с соседями, с врачами, с сантехниками, но с покойными барынями и их домами я не умею.
Таисия за день почти улыбнулась.
— Я тоже не умею.
— Вот и договорились. Будем не уметь вместе.
Нина Степановна поднялась, подошла к чемодану, начала доставать вещи, ворча, что шкаф старый, в нём наверняка нафталин, и вообще надо было взять ещё один свитер. Эта бытовая ворчливость заполнила комнату, как тёплый пар, и Таисия позволила себе на несколько минут притвориться, будто всё действительно можно свести к свитерам, занавескам и плохим дорогам. Она сняла куртку, положила рюкзак на стул, подошла к окну.
Сад за стеклом был неподвижен. Снег на ветках, серый свет, дальняя полоса протоки между деревьями. Дом, если смотреть изнутри, казался не менее тревожным, чем снаружи, потому что теперь в каждом окне чувствовался чей-то возможный взгляд. Таисия прижала пальцы к холодному стеклу, и на запотевшей поверхности остались пять светлых овалов.
Позади Нина Степановна открыла шкаф и тут же чихнула от пыли.
— Ну конечно, — сказала она. — Говорила же, занавески стирать надо.
Таисия не ответила. Её внимание привлекло другое. На стекле, чуть ниже её пальцев, проступала тонкая линия, которой секунду назад не было. Сначала она подумала, что это трещина или след от льда, но линия медленно сложилась в букву. Потом во вторую. Потом в третью. Не снаружи и не изнутри, а как будто из самого запотевшего стекла проявлялось слово, написанное чьим-то пальцем раньше, чем Таисия подошла к окну.
«ВЕРНУЛАСЬ».
Она не отдёрнулась. Не закричала. Даже не позвала Нину Степановну. Смотрела на слово, пока оно не начало расплываться от её дыхания, и чувствовала, как внутри неё поднимается не страх, а странная, тяжёлая обида, будто её обвинили в том, чего она не совершала.
— Я не возвращалась, — прошептала она почти беззвучно. — Я приехала .
Слово на стекле дрогнуло, растаяло, снова превратилось в влажный мутный след.
Нина Степановна обернулась.
— Ты что сказала?
Таисия опустила руку.
— Ничего.
И это «ничего», произнесённое ею в детской старого дома на Чёрной протоке, прозвучало так, будто дом принял её в свой язык.
Глава 5
Берег, где вода не замерзает
К вечеру дом начал принимать их по-настоящему, не тем внешним, почти церемониальным образом, когда старые двери распахиваются перед гостями, багаж разносят по комнатам, на стол ставят чайник, а прислуга или те, кто остался вместо прислуги, произносят положенные слова о дороге, погоде и распоряжениях покойной хозяйки, а иначе, глубже и незаметнее, как принимает человека место, которое сначала позволяет ему снять пальто, согреть руки, сделать вид, будто всё происходящее можно объяснить усталостью, а потом медленно начинает подсовывать ему такие подробности, от которых привычная картина мира делается чуть кривее.
Малая гостиная, куда Дарья Фоминична пригласила всех к чаю, располагалась в правом крыле первого этажа и, несмотря на своё название, оказалась просторной комнатой с высоким потолком, двумя окнами в сторону сада, книжными шкафами по стенам и камином, в котором огонь горел неровно, с глухим потрескиванием, будто дрова были сырыми и сопротивлялись теплу. Здесь когда-то, вероятно, собирались после обеда, играли в карты, читали вслух французские романы, спорили о земстве, браках, долгах, ремонте крыши и тех бесчисленных семейных делах, которые в старых домах умеют выглядеть важнее человеческих чувств. Теперь комната казалась одновременно обжитой и покинутой: на столе стоял свежий самовар, рядом лежали чистые салфетки, тарелка с сухим печеньем, варенье в хрустальной вазочке, чашки тонкого фарфора с потёртой позолотой, но в углах держалась давняя пыльная тень, а кресла, расставленные у камина, выглядели так, словно уже запомнили другие тела и неохотно принимали новых людей.
Таисия пришла последней, вместе с Ниной Степановной, которая перед этим успела проверить комнату, смежную дверь, замок, окно, батарею, печь и даже пространство под кроватью, после чего заявила, что жить можно, если не думать, сколько поколений мышей успело умереть в стенах. Девочка держалась тихо, но не сонно; наоборот, в её бледном лице появилось то напряжённое внутреннее бодрствование, которое Евгения слишком хорошо знала по пациентам, оказавшимся в месте, где психика больше не может позволить себе расслабиться. После слова на стекле Таисия не сказала ничего, и именно это молчание было тревожнее любого рассказа. Она не искала взгляда Евгении, не пыталась убедить Нину Степановну, не выглядела испуганной настолько, чтобы за ней пришлось немедленно следить, но в ней появилась осторожность человека, которому дали понять: его внутренний язык теперь совпадает с языком дома, и каждое произнесённое слово может оказаться не только его собственным.
Евгения сидела у окна, ближе к свету, хотя света уже почти не осталось. За стеклом сад постепенно уходил в синеватую зимнюю темноту, и только стволы лип, занесённые снегом, ещё различались как смутные вертикали, а дальше, за ними, угадывалась протока, не видимая прямо, но присутствующая в пространстве с той настойчивостью, с какой присутствует человек, о котором все договорились пока не говорить. Она смотрела на Таисию и старалась не превращать каждое её движение в материал для наблюдения, потому что понимала: девочка и так слишком долго жила под чужими взглядами, оценивающими, проверяющими, исправляющими, решающими, нормальна ли она, удобна ли, достаточно ли благодарна, чтобы заслужить место рядом с взрослыми. Но профессиональная часть сознания не отключалась. Таисия села не спиной к двери, а боком, так, чтобы видеть вход и окно одновременно; чашку взяла обеими руками, хотя чай был не настолько горячим; на слово «завещание», которое несколько раз прозвучало в разговоре, не отреагировала, зато вздрогнула, когда в камине осыпалось полено. Не патология. Не доказательство. Только линии напряжения, по которым однажды можно будет понять, где именно проходит её страх.
Платон Сергеевич стоял у книжного шкафа, не снимая внутренней собранности даже в тёплой комнате. Чашка в его руке оставалась почти полной. Он разговаривал мало, но его молчание не было отсутствием участия; скорее, он позволял другим говорить первыми, а сам запоминал не столько слова, сколько порядок, в котором люди выбирают, что показать и что спрятать. Герман Алексеевич, напротив, говорил охотно, перебрасываясь замечаниями с Арсением Павловичем и время от времени обращаясь к Мирославе Юрьевне, которая отвечала редко, но всякий раз так точно, что его улыбка становилась чуть напряжённее. Дальние родственники, приехавшие с ними, держались особняком: сухощавая Ирина Ростиславовна Салтыкова-Ланская, внучатая племянница какой-то забытой ветви, и её брат Олег Ростиславович, человек с лицом бывшего чиновника, привыкшего к тому, что мир должен быть составлен из понятных процедур, где каждый предмет имеет инвентарный номер, а каждое право — основание. Они оба явно были недовольны тем, что после долгой дороги их не немедленно посвятили в содержание завещания, но пока сдерживались, потому что старый дом, фамильные портреты и присутствие покойной хозяйки, невидимое, но ощутимое, заставляли даже раздражение вести себя прилично.
— Я всё же не понимаю, почему оглашение нельзя было провести в городе, — сказала Ирина Ростиславовна, беря печенье двумя пальцами, как будто оно тоже принадлежало к сомнительному наследству. — Варвара Илларионовна всегда любила сложные жесты, но после смерти, мне кажется, можно было бы проявить больше практичности.
— После смерти люди редко меняют характер, — заметил Арсений Павлович. — Особенно такие люди, как Варвара Илларионовна.
— Вы были с ней близки? — спросила Мирослава.
— Нет. В нашей семье близость вообще считалась невежливым способом получения информации.
Герман тихо рассмеялся.
— Прекрасная формулировка. Можно я украду?
— Вы всё равно украдёте, если сочтёте нужным.
— Зависит от того, насколько красиво вы будете сопротивляться.
— Господа, — сухо сказала Ирина Ростиславовна, — может быть, хотя бы за первым чаем в доме покойной мы обойдёмся без журналистского балагана?
Герман наклонил голову с вежливым сожалением, но глаза его оставались живыми, почти веселыми. Он явно любил раздражать людей, потому что раздражённый человек быстрее сбрасывает маску, а для журналиста, особенно такого, который привык охотиться не за фактами, а за трещинами в чужой респектабельности, это было почти профессиональной методикой.
Дарья Фоминична стояла у буфета, хотя Евгения несколько раз предлагала ей сесть. Старая женщина отвечала, что ей удобнее так, и продолжала следить за чашками, кипятком и тарелками с той внимательностью, в которой было слишком много внутреннего напряжения для простого гостеприимства. Она не вмешивалась в разговор, но при каждом упоминании Варвары Илларионовны её лицо едва заметно менялось, как меняется поверхность воды, если где-то далеко под ней проходит рыба. Ферапонт Егорович не вошёл в гостиную; он появился на пороге только один раз, сказал, что машины поставлены во двор, мост держится, но к ночи снег усилится, и исчез в коридоре, оставив после себя запах мороза, табака и сырой шерсти.
— Кстати о мосте, — сказал Герман, явно решив, что молчание нужно снова подтолкнуть. — Следы у протоки — это местная традиция? Туристическая приманка? Или кто-то очень старательно готовился к нашему приезду?
Олег Ростиславович поднял голову.
— Какие следы?
— Босые. На снегу. У моста. Наш водитель сделал вид, что это не заслуживает внимания, но я бы не сказал, что босые следы в мороз — совсем уж рядовая деталь пейзажа.
Ирина Ростиславовна резко поставила чашку.
— Вы хотите сказать, что кто-то ходит там босиком?
— Я хочу сказать, что следы были. Остальное пока оставляю вашей фантазии.
— Чепуха какая-то, — сказал Олег Ростиславович, но неуверенно, потому что чепуха, произнесённая в старом доме у чёрной воды, редко остаётся просто чепухой.
Платон повернулся от шкафа.
— Следы были свежие, но частично присыпанные снегом. Я бы не делал выводов до осмотра места при нормальном свете.
— А вы собираетесь осматривать? — спросила Ирина Ростиславовна.
— Да.
— В каком качестве?
— В человеческом, — ответил Платон спокойно. — Если возле дома, куда нас всех пригласили, кто-то ходит босиком по снегу, мне было бы интересно понять, почему.
Герман снова улыбнулся.
— Как мягко вы формулируете профессиональную привычку подозревать всех живых.
— Мёртвые редко оставляют следы на снегу, — сказал Платон.
Эта фраза должна была прозвучать сухо, почти иронично, но в комнате она задержалась иначе. Возможно, потому, что все вспомнили мокрые отпечатки у моста. Возможно, потому, что слово «мёртвые» в доме Варвары Илларионовны было не абстракцией, а присутствием, ещё не остывшим после похоронных распоряжений. Таисия опустила глаза в чашку. Евгения увидела это и почувствовала, как в ней снова включается тревожное желание защитить девочку от разговора, который взрослые ведут, делая вид, что говорят между собой, но на самом деле бросают слова туда, где им больнее всего отзовётся.
— Нина Степановна, — мягко сказала Евгения, — как Таисия перенесла дорогу? Может быть, ей лучше поесть и отдохнуть до вечера.
Нина Степановна, до этого молча рассматривавшая всех с недоверием человека, оказавшегося в комнате, где даже сахарница, кажется, принадлежит к чужому классовому миру, тут же оживилась.
— Конечно, лучше. Я ей с утра толком ничего не дала, потому что в поезде она кусок в горло не брала, потом дорога эта, мост, все смотрят, спрашивают. Тая, допивай чай, пойдём наверх.
— Я хочу увидеть воду, — сказала Таисия.
В комнате снова стало тише.
Нина Степановна устало закрыла глаза.
— Зачем?
— Просто увидеть.
— Ты её уже видела на мосту.
— Не оттуда.
— Тая…
— Можно я выйду ненадолго? — Таисия повернулась не к Нине Степановне, а к Евгении, будто именно она почему-то могла дать не разрешение, а правильную форму этому желанию.
Евгения не ответила сразу. С точки зрения заботы, девочку следовало оставить в тепле, накормить, дать ей отдохнуть, убрать от взрослых разговоров и не усиливать её связь с тревожным объектом. С другой стороны, запрет сейчас только превратил бы протоку в ещё более мощный внутренний магнит, а Таисия, судя по всему, уже жила в мире, где взрослые слишком часто запрещали ей то, что она всё равно переживала внутри. Важно было не то, пойдёт ли она к воде, а то, будет ли она там одна.
— Можно выйти всем вместе, — сказала Евгения. — На несколько минут. До темноты ещё есть время.
— Прогулка к семейной бездне перед оглашением завещания, — пробормотал Герман. — День становится всё лучше.
— Вы можете остаться, — сказала Мирослава.
— И пропустить, как наследница торжественно смотрит на незамерзающую протоку? Нет, это было бы профессиональным преступлением.
— Профессиональным преступлением было бы превратить всё происходящее в спектакль раньше, чем мы поняли, что именно происходит, — сказал Платон.
Герман посмотрел на него с интересом.
— Вы всегда так разговариваете, будто уже составляете протокол?
