Девять жизней до рассвета - 2

Руку мгновенно свело так, что запястье согнулось, а кожу запекло, словно кто-то лил на нее кипяток не переставая. Глаза мгновенно заволокло слезами. Захотелось закричать, да так сильно, что я почувствовала, как напрягается шея от рвущегося из груди крика, пришлось открыть рот в беззвучном крике, чтобы пережить разделенный на двоих приступ боли.

Волк подо мной перестал так яростно сопротивляться. Видимо, часть его боли, я взяла на себя, и ему стало легче.

Как только ко мне вернулась способность соображать, я обнаружила, что чашка с золой опрокинута и все рассыпано по полу, но рядом с нами была небольшая горка. Пришлось использовать ее, потому что я не была уверена, что смогу встать на ноги и уж тем более подойти к печи и собрать подходящую золу без лишнего мусора, к тому же наврятли притихший волк, предоставит мне еще один шанс, снова сунуться к нему, как только я отойду.

Взяв щепотку золы, я снова нырнула в рану. Снова ослепляющая вспышка боли, я словно не золу ему туда сыпала, а раскаленный песок в нашу общую рану. По лицу градом тек пот. Я слышала, как в ушах стучит сердце. Слизнув соленый пот с губ, я снова взяла золу. Рубаха на мне была уже вся мокрая, как и волк подо мной весь вспрел и явно устал. В какой-то момент он перестал так остро реагировать, и я почти привыкла к этой боли.

Наконец, мне показалось, что я обработала все, что смогла. Довериться этому ощущению я не могла, потому еще раз проверила все участки раны, все карманы. На мгновение стало страшно, что я что-то забыла…а вдруг? По лицу то ли от усталости, то ли от боли и страха, а, возможно, от всего вместе, снова побежали слезы. Вдруг мой волк умрет? Вдруг я что-то упустила?

Мучая и его, и себя, я собрала, сколько смогла золы и снова нырнула пальцами в рану. Заставляя заплывающие слезами глаза таращиться в рану и искать необработанные участки. Волк тихо и жалобно завыл, но больше не дергался. За стеной отозвалась стая, и нам обоим стало легче. Я даже подумала, почему мы раньше этого не сделали.

- Все…все, все…я все обработала…слава богу… - Шептала я сама себе и, наверное, волку. - Самое сложное позади. Теперь нужно перебинтовать.

Обтерев лицо рукавом, я снова оглянулась вокруг. Дом был похож на свалку. Все тряпки валялись, где зря. То, что я приготовила, как бинты, испачкалось и намокло, потому что свалилось с опрокинутого стола. Туника на мне была вся в шерсти и поту. Взгляд нехотя остановился на единственной нетронутой вещи. Самой моей красивой и чистой тунике, висевшей под потолком. Я носила ее редко, потому что берегла, больше всех вещей, которые у меня были. Я постирала ее вчера, и она до сих пор висела на веревке.

У нее были тоненькие рюшки по краю воротника и манжетов, а еще едва заметная вышивка на плечах. Не цветная, белая, и видно ее было, только если стоять рядом и смотреть на плечи. Я любила подолгу разглядывать эту вышивку, гадая, чьих она рук и почему этот кто-то вышил цветы, которые видно только тому, кто близко и тому, кто вглядывается?

Мозг лихорадочно метнулся к юбкам в сундуке и старым штанам, но также лихорадочно отмел их. Прикрыв на мгновение глаза, я собрала волю в кулак, поднялась на ноги, волк сразу вскинул голову.

- Лежи!

Стянув ее с веревки, я дала себе несколько коротких мгновений, а, потом опережая сомнения, разодрала ее на длинные лоскуты. Глаза снова защипало, но сцепив зубы, я задавила это в себе и взяв многострадальную лапу, наконец, перевязала её, ощущая горечь, радость и облегчение одновременно.

Появилось короткое искушение наложить шину попозже, но я отмела эту малодушную мысль. Нужно довести начатое до конца, благо палки для шины я подготовила заранее и, те валялись возле печи.

С шиной тоже пришлось повозиться, руки дрожали, и у меня все никак не получалось правильно установить шину, хотя волк к этому времени не сопротивлялся и явно собрался спать, но из-за своего желания причинить ему как можно меньше боли, я не сразу установила нормально шину. В итоге, когда я, наконец, это сделала, сил у нас двоих не осталось никаких.

Цепи с его морды я стягивала с таким облегчением, словно с собственного лица их снимала. Дав ему попить из того, что осталось в одной из чашек, я влила в себя остатки из кувшина и не стала больше делать ничего, даже подниматься на ноги не стала, а просто легла рядом с ним, и мы мгновенно отключились, нырнув в сны друг друга. В светлые, светлые сны. С бескрайними полями, где восходит заря и свободно летают птицы, а свежий воздух дрожит в предвкушении нового дня.

Я бежала с ним босыми ногами по зеленой, мягкой траве, и я же бежала с ним, пружиня лапами по земле, а потом птицей металась вокруг него, взмывая вверх и падая вниз. Он скалил пасть и в шутку пытался поймать меня, пока мы не добежали до дерева и не нырнули вдвоем в одну и ту же воду и там, среди корней, наконец, наступил покой, словно мы вернулись в одно на двоих гнездо.

Глава 6

Нужно было встать и проверить лапу, но почему-то не выходило разлепить глаза, а потом, находясь между сном и явью, я почувствовала, что лицо горячее. Температура. Ее я заподозрила еще и потому, что снова хотелось плакать и свернуться клубком. Было плохо.

Возможно, от стресса, организм взбрыкнул и подскочила температура, а с нею слабость и ломота во всем теле, так, словно по мне грузовик проехался. Я то просыпалась, то, балансируя на грани реальности, снова проваливалась в муторный, беспокойный сон.

Глаза я не разлепила, даже когда почувствовала шершавый язык на своем лице, который за раз лизнул меня от щеки до макушки, после него появился сухой теплый нос. Сухой, теплый нос…

Протянув руку, нащупала мохнатую морду, в пространстве рядом с собой и сама уже потрогала нос. Сухой и теплый. Так не должно быть. Пришлось открыть глаза.

На меня смотрели желтые волчьи глаза. Приподнявшись на руках, я села и потрогала свой лоб. Горячий. Тело болело и от пола твердого, достаточно холодного и от температуры. Меня вообще знобило. Хотелось пить и во что-нибудь теплое завернуться и спать, а в идеале сухую чистую простыню, пододеяльник, подушечки и тяжелое одеяло, но, увы, у меня только шкура медвежья, старые шмотки и хорошая компания.

- Надо лапу твою проверить. – Сказала я поднимаясь и не желая трогать его лапу, у меня совсем не было сил на еще одну потасовку. Озноб лихорадил тело, но лапу нужно проверить и если потребуется еще раз обработать.

Волк всхрапнул, облизался и отвернулся. Распустив развалившуюся косу, заплела ее наспех снова и, ёжась, на деревянных ногах и ватных коленках, дошла до печи. За ней в сундуке нашла одну из старых рубах, достаточно грязных и поношенных, но плотных за счет грубой ткани из-за чего та была достаточно теплая.

Вообще, я была такая грязная, что мне приходилось прилагать усилия, чтобы меня не передергивало от отвращения к самой себе. Растопила печь, собрала посудины для воды и распахнула дверь, собираясь идти к ручью, но вместо этого застыла на пороге, потому что вся пернато-мохнатая живность сидела у порога и сразу же засунула свои любопытные головы в избу.

Вообще, когда я их увидела, только что проглоченный комок слез, подпрыгнул из груди, обратно в горло. Мне показалось, что у меня здесь все же есть семья. Вот такая странная, дикая, но моя. Я вышла на пороги и обняв подошедшую волчицу, спрятала лицо и слабость в ее теплую белую шерсть.

Кто-то из ворон, приземлился мне на плечо, кто-то взялся драться за место на макушке. Ощущение нелепости происходящего, развеяло тучи в груди. Почесав одной из ворон бочок, согнала остальных и забралась к присевшей волчице на спину. Она довезла меня до ручья, я набрала воду и обратно, вытирая грязным рукавом слезы благодарности и какой-то щемящей нежности к ним ко всем, тоже добралась на ней, едва не облившись той водой, которую везла.

Кто-то из волков забрался в дом и пытался помочь товарищу высвободить лапу из оков.

- Ага, вас о помощи не просили. Помощнички. – Проворчала я, отпихивая волков от их пострадавшего приятеля. – Идите ка вы отседова, пока я вам хвоста не накрутила.

Не все сразу вышли, кое, кто попытался забраться за печь и оттуда, видимо, оказывать моральную поддержку собрату.

- Ну да! Конечно! Для тебя я там чистые тряпки выстилала! Чтобы ты лапами своими грязными по ним прошелся! – Возмутилась я на мохнатого увальня. – А ну брысь, отсюда! Еще печь мне ща разнесешь!

Волки вышли, но не ушли, легли у двери, пристроив головы на пороге. Хотелось продолжать ворчать и сказать им, что им тут не гнездо и не нора, но я прикусила язык, потому что от их присутствия становилось легче.

Разогрев воду и подготовив остатки чистой туники для перевязки, я села рядом с волком. Сердце в груди сжималось от страха, что под повязкой все будет плохо. Стало так неожиданно страшно, что в глазах снова защипало. Я вдруг ясно осознала, что если хоть с одним из волков что-то случится, я этого не переживу. Это неожиданное открытие застало мне врасплох в самый неподходящий момент. Удивительно. Я сама не заметила, как приросла к своим волкам.

Втянув сопли, я развязала узлы на шине и освободила лапу.

- Ты только не двигайся, ладно? – Разговаривала я с ним. Почему-то не хотелось шипеть и командовать, почему-то теперь мне казалось, что он лучше понимает меня. – Я сейчас посмотрю там и если все хорошо, ничего делать не буду.

Волк дернул ухом. Бинт на лапе немного присох, пришлось смочить его и осторожно отсоединить. С замиранием сердца я убирала ткань, боясь увидеть воспаление и гной. Пока глаза судорожно метались вдоль поджившей, немного припухшей раны, с черной трещиной рубца, сердце не стучало. Лапа кое-где была влажной, но без сладковатого запаха.

Пока я нюхала лапу, разглядывая ее со всех сторон, заметила одну из ворон, подошедшую близко и с любопытством смотрящую на меня и на лапу. По первым признакам рана выглядела неплохо. Я выдохнула.

- Кажется, он в порядке. – Пояснила я вороне, та запрыгнула ко мне на колено, и я погладила ее тыльной стороной ладони, так чтобы не трогать руками, пока те чистые, мне еще предстоит обработать рану.

Убрав сухой тканью сукровицу, я решила все же присыпать в одном месте, где отошла корка золой. Совсем чуть-чуть.

- Я подую! Только не дергайся! – Пообещала я, занервничавшему волку.

Едва присыпав рану, я начала изо всех сил дуть и, возможно, озадачила волка, потому что тот перестал елозить и вскоре подсунул мне под плечо свою голову здоровенную, чтобы я его погладила.

- Молодец, молодец.

У меня оставалось кое, какое мясо, я предложила его волку, но тот не захотел есть. Я его понимала. Мне тоже не хотелось. Только пить. Отдала мясо птицам. Напоила его, заварила себе чай из трав и после того, как рана немного подсохла, снова забинтовала ее и наложила шину.

Подтащив медвежью шкуру, я улеглась рядом с задремавшим волком и, накрывшись черным плащом, отключилась. Меня снова зазнобило и, наверное, поднялась температура, но рядом с ним было легче. Теплая шерсть, размеренное дыхание и стук сердца. Уже почти заснув, я почувствовала копошение вокруг меня, кто-то из волков пристраивался рядом и, так как, места в избе было очень мало, ему это с трудом удавалось, но еще один волк явно влез, втиснувшись между мной с пациентом и печью.

Птицы в этот раз не стали устраивать истерику и, пробежавшись по волкам, которые относились к ним теперь гораздо терпеливее, пристроились рядом, одну я точно чувствовала на своей макушке, с которой та сползала, скользя по голове своими лапками. Я даже в какой-то момент начала раздражаться, потому что у той все не получалось нормально устроиться, но в итоге она перестала возиться, до того как я разозлилась и согнала ее с волка и своей головы.

Таким нехитрым способом, под плащом, облепленная живностью со всех сторон я так согрелась, что пропотела. Сон, правда, был урывками. Я то просыпалась, то снова засыпала. Живность сменяла друг дружку на посту. В основном у птиц была передислокация. Благодаря тому, что дверь была открыта, прохладный вечерний воздух, немного поубавил жары в нашем гнезде.

Когда я проснулась среди ночи, шевелиться не хотелось, на порогах лежала волчица, поднявшая голову, как только я открыла глаза и посмотрела на меня. Я чувствовала, что скоро снова засну, но пока этого не случилось, смотрела на нее, думая о том, какая она красивая и какая вообще вокруг волшебная красота.

Та птица, что вила мне гнездо на голове, тоже, видимо, проснулась и сползла мне на плечо, оцарапав немного шею. Перехватив ее, чтобы она не прыгала мне по шее, царапая еще и ее, я приподняла немного свое «покрывало» из плаща и пустила ее под него. Та с охотцей забралась внутрь и, устроившись снова поудобнее, оставила снаружи только голову.

Борясь со сном, я думала о Владе. О том, были ли у нее такие же моменты единения с птицами. На мой вопрос, в голове вспышками высвечивались смутные воспоминания, чем младше она была, тем чаще в них был отец, но с возрастом, семью заменили птицы. Странное, непонятное отчуждение, сквозило в тех воспоминаниях.

Внимание с воспоминаний Влады, переместилось на пресловутые бытовые удобства, которые ей были доступны. Как современный человек, я смотрела на них свысока, вспоминая теплую воду из крана и горячий душ, а еще микроволновки и чайники, но пожив в лесу, мне теперь было чему позавидовать.

Особую тоску вызывала ее кровать, прохладные белые простыни, по краям расшитые защитной, обрядовой вязью. А еще подушки и тяжелое одеяло. Шторы на окнах, балдахин. За ширмой, металлический кувшин, я помню его изогнутый носик и таз. Для меня, человека современного, это прошлый век, но для меня же, одичавшей тут, словно, Робинзон Крузо теперь это роскошь. Металлический кувшин! Его же нагреть можно…

А еще сундук, полный рубашек, не знаю, как они назывались, но выглядели они как бабулины ночнушки. Длиною в пол, белые, рукав длинный. Облачаясь каждую ночь в них, она напоминала мне немного молодую старушку или актрису из фильма звонок, но сейчас, лежа в своем мохнато-пернатом гнезде, я думала о том, как это потрясающе, спать в чистой льняной ночнушке, на таких же чистых простынях. Без чьей-нибудь лезущей в рот шерсти. Красота.

А еще гребни для волос, зеркало, свечи, мыло…ковры и гобелены. Может быть, стоит дойти до развалин замка и поискать там, что-нибудь среди камней, но одна только мысль об этом, сжимала сердце в кулаке. К горлу подступал ком слез, который трудно было запихнуть обратно. Не знаю, чьи это были слезы, ее, мои или наши, но думать о замке, о том, что он мертв и от него остались одни лишь руины, я себе запрещала.

Я хотела пойти туда почти каждый день, но в итоге находила множество причин, чтобы не идти. Сердце болело. Я говорила себе, что это не моя боль, не моя тоска, что она ее или другой меня…я не знаю… в любом случае ничего не помогло. Тоска, словно упрямый ребенок из раза в раз, брала меня за руку и вела в воспоминаниях к нему.

Это был её, мой, наш дом…и его крепкие каменные стены, казались незыблемыми. Видеть их руины, это все равно, что рану на сердце присыпать золой.

Глава 7

Нужно было встать и проверить лапу, но почему-то не выходило разлепить глаза, а потом, находясь между сном и явью, я почувствовала, что лицо горячее. Температура. Ее я заподозрила еще и потому, что снова хотелось плакать и свернуться клубком. Было плохо.

Возможно, от стресса, организм взбрыкнул и подскочила температура, а с нею слабость и ломота во всем теле, так, словно по мне грузовик проехался. Я то просыпалась, то, балансируя на грани реальности, снова проваливалась в муторный, беспокойный сон.

Глаза я не разлепила, даже когда почувствовала шершавый язык на своем лице, который за раз лизнул меня от щеки до макушки, после него появился сухой теплый нос. Сухой, теплый нос…

Протянув руку, нащупала мохнатую морду, в пространстве рядом с собой и сама уже потрогала нос. Сухой и теплый. Так не должно быть. Пришлось открыть глаза.

На меня смотрели желтые волчьи глаза. Приподнявшись на руках, я села и потрогала свой лоб. Горячий. Тело болело и от пола твердого, достаточно холодного и от температуры. Меня вообще знобило. Хотелось пить и во что-нибудь теплое завернуться и спать, а в идеале сухую чистую простыню, пододеяльник, подушечки и тяжелое одеяло, но, увы, у меня только шкура медвежья, старые шмотки и хорошая компания.

- Надо лапу твою проверить. – Сказала я поднимаясь и не желая трогать его лапу, у меня совсем не было сил на еще одну потасовку. Озноб лихорадил тело, но лапу нужно проверить и если потребуется еще раз обработать.

Волк всхрапнул, облизался и отвернулся. Распустив развалившуюся косу, заплела ее наспех снова и, ёжась, на деревянных ногах и ватных коленках, дошла до печи. За ней в сундуке нашла одну из старых рубах, достаточно грязных и поношенных, но плотных за счет грубой ткани из-за чего та была достаточно теплая.

Вообще, я была такая грязная, что мне приходилось прилагать усилия, чтобы меня не передергивало от отвращения к самой себе. Растопила печь, собрала посудины для воды и распахнула дверь, собираясь идти к ручью, но вместо этого застыла на пороге, потому что вся пернато-мохнатая живность сидела у порога и сразу же засунула свои любопытные головы в избу.

Вообще, когда я их увидела, только что проглоченный комок слез, подпрыгнул из груди, обратно в горло. Мне показалось, что у меня здесь все же есть семья. Вот такая странная, дикая, но моя. Я вышла на пороги и обняв подошедшую волчицу, спрятала лицо и слабость в ее теплую белую шерсть.

Кто-то из ворон, приземлился мне на плечо, кто-то взялся драться за место на макушке. Ощущение нелепости происходящего, развеяло тучи в груди. Почесав одной из ворон бочок, согнала остальных и забралась к присевшей волчице на спину. Она довезла меня до ручья, я набрала воду и обратно, вытирая грязным рукавом слезы благодарности и какой-то щемящей нежности к ним ко всем, тоже добралась на ней, едва не облившись той водой, которую везла.

Кто-то из волков забрался в дом и пытался помочь товарищу высвободить лапу из оков.

- Ага, вас о помощи не просили. Помощнички. – Проворчала я, отпихивая волков от их пострадавшего приятеля. – Идите ка вы отседова, пока я вам хвоста не накрутила.

Не все сразу вышли, кое, кто попытался забраться за печь и оттуда, видимо, оказывать моральную поддержку собрату.

- Ну да! Конечно! Для тебя я там чистые тряпки выстилала! Чтобы ты лапами своими грязными по ним прошелся! – Возмутилась я на мохнатого увальня. – А ну брысь, отсюда! Еще печь мне ща разнесешь!

Волки вышли, но не ушли, легли у двери, пристроив головы на пороге. Хотелось продолжать ворчать и сказать им, что им тут не гнездо и не нора, но я прикусила язык, потому что от их присутствия становилось легче.

Разогрев воду и подготовив остатки чистой туники для перевязки, я села рядом с волком. Сердце в груди сжималось от страха, что под повязкой все будет плохо. Стало так неожиданно страшно, что в глазах снова защипало. Я вдруг ясно осознала, что если хоть с одним из волков что-то случится, я этого не переживу. Это неожиданное открытие застало мне врасплох в самый неподходящий момент. Удивительно. Я сама не заметила, как приросла к своим волкам.

Втянув сопли, я развязала узлы на шине и освободила лапу.

- Ты только не двигайся, ладно? – Разговаривала я с ним. Почему-то не хотелось шипеть и командовать, почему-то теперь мне казалось, что он лучше понимает меня. – Я сейчас посмотрю там и если все хорошо, ничего делать не буду.

Волк дернул ухом. Бинт на лапе немного присох, пришлось смочить его и осторожно отсоединить. С замиранием сердца я убирала ткань, боясь увидеть воспаление и гной. Пока глаза судорожно метались вдоль поджившей, немного припухшей раны, с черной трещиной рубца, сердце не стучало. Лапа кое-где была влажной, но без сладковатого запаха.

Пока я нюхала лапу, разглядывая ее со всех сторон, заметила одну из ворон, подошедшую близко и с любопытством смотрящую на меня и на лапу. По первым признакам рана выглядела неплохо. Я выдохнула.

- Кажется, он в порядке. – Пояснила я вороне, та запрыгнула ко мне на колено, и я погладила ее тыльной стороной ладони, так чтобы не трогать руками, пока те чистые, мне еще предстоит обработать рану.

Убрав сухой тканью сукровицу, я решила все же присыпать в одном месте, где отошла корка золой. Совсем чуть-чуть.

- Я подую! Только не дергайся! – Пообещала я, занервничавшему волку.

Едва присыпав рану, я начала изо всех сил дуть и, возможно, озадачила волка, потому что тот перестал елозить и вскоре подсунул мне под плечо свою голову здоровенную, чтобы я его погладила.

- Молодец, молодец.

У меня оставалось кое, какое мясо, я предложила его волку, но тот не захотел есть. Я его понимала. Мне тоже не хотелось. Только пить. Отдала мясо птицам. Напоила его, заварила себе чай из трав и после того, как рана немного подсохла, снова забинтовала ее и наложила шину.

Подтащив медвежью шкуру, я улеглась рядом с задремавшим волком и, накрывшись черным плащом, отключилась. Меня снова зазнобило и, наверное, поднялась температура, но рядом с ним было легче. Теплая шерсть, размеренное дыхание и стук сердца. Уже почти заснув, я почувствовала копошение вокруг меня, кто-то из волков пристраивался рядом и, так как, места в избе было очень мало, ему это с трудом удавалось, но еще один волк явно влез, втиснувшись между мной с пациентом и печью.

Птицы в этот раз не стали устраивать истерику и, пробежавшись по волкам, которые относились к ним теперь гораздо терпеливее, пристроились рядом, одну я точно чувствовала на своей макушке, с которой та сползала, скользя по голове своими лапками. Я даже в какой-то момент начала раздражаться, потому что у той все не получалось нормально устроиться, но в итоге она перестала возиться, до того как я разозлилась и согнала ее с волка и своей головы.

Таким нехитрым способом, под плащом, облепленная живностью со всех сторон я так согрелась, что пропотела. Сон, правда, был урывками. Я то просыпалась, то снова засыпала. Живность сменяла друг дружку на посту. В основном у птиц была передислокация. Благодаря тому, что дверь была открыта, прохладный вечерний воздух, немного поубавил жары в нашем гнезде.

Когда я проснулась среди ночи, шевелиться не хотелось, на порогах лежала волчица, поднявшая голову, как только я открыла глаза и посмотрела на меня. Я чувствовала, что скоро снова засну, но пока этого не случилось, смотрела на нее, думая о том, какая она красивая и какая вообще вокруг волшебная красота.

Та птица, что вила мне гнездо на голове, тоже, видимо, проснулась и сползла мне на плечо, оцарапав немного шею. Перехватив ее, чтобы она не прыгала мне по шее, царапая еще и ее, я приподняла немного свое «покрывало» из плаща и пустила ее под него. Та с охотцей забралась внутрь и, устроившись снова поудобнее, оставила снаружи только голову.

Борясь со сном, я думала о Владе. О том, были ли у нее такие же моменты единения с птицами. На мой вопрос, в голове вспышками высвечивались смутные воспоминания, чем младше она была, тем чаще в них был отец, но с возрастом, семью заменили птицы. Странное, непонятное отчуждение, сквозило в тех воспоминаниях.

Внимание с воспоминаний Влады, переместилось на пресловутые бытовые удобства, которые ей были доступны. Как современный человек, я смотрела на них свысока, вспоминая теплую воду из крана и горячий душ, а еще микроволновки и чайники, но пожив в лесу, мне теперь было чему позавидовать.

Особую тоску вызывала ее кровать, прохладные белые простыни, по краям расшитые защитной, обрядовой вязью. А еще подушки и тяжелое одеяло. Шторы на окнах, балдахин. За ширмой, металлический кувшин, я помню его изогнутый носик и таз. Для меня, человека современного, это прошлый век, но для меня же, одичавшей тут, словно, Робинзон Крузо теперь это роскошь. Металлический кувшин! Его же нагреть можно…

А еще сундук, полный рубашек, не знаю, как они назывались, но выглядели они как бабулины ночнушки. Длиною в пол, белые, рукав длинный. Облачаясь каждую ночь в них, она напоминала мне немного молодую старушку или актрису из фильма звонок, но сейчас, лежа в своем мохнато-пернатом гнезде, я думала о том, как это потрясающе, спать в чистой льняной ночнушке, на таких же чистых простынях. Без чьей-нибудь лезущей в рот шерсти. Красота.

А еще гребни для волос, зеркало, свечи, мыло…ковры и гобелены. Может быть, стоит дойти до развалин замка и поискать там, что-нибудь среди камней, но одна только мысль об этом, сжимала сердце в кулаке. К горлу подступал ком слез, который трудно было запихнуть обратно. Не знаю, чьи это были слезы, ее, мои или наши, но думать о замке, о том, что он мертв и от него остались одни лишь руины, я себе запрещала.

Я хотела пойти туда почти каждый день, но в итоге находила множество причин, чтобы не идти. Сердце болело. Я говорила себе, что это не моя боль, не моя тоска, что она ее или другой меня…я не знаю… в любом случае ничего не помогло. Тоска, словно упрямый ребенок из раза в раз, брала меня за руку и вела в воспоминаниях к нему.