Боярин в мегаполисе

— Я не из глухой деревни, — возмутилась я. — Я из

— Алиса, — перебил Борислав, и его голос стал твёрдым, как тот самый булат. — Помолчи.

Я замолчала. Но Милован уже успокоился. Он даже усмехнулся, потрепал меня по плечу своей огромной ладонью (я чуть не присела от тяжести) и сказал:

— Ладно, девка. Как-нибудь скую тебе сковородку. Для смеха. Но запомни моё слово — на ней блины будут самыми вкусными в обоих мирах.

— Вот и договорились, — улыбнулась я.

Мы вышли из кузницы. На улице воздух показался мне ледяным после той жары. Я вдохнула полной грудью — пахло травой, конским навозом и ещё чем-то сладким, будто где-то цвели липы.

— Зря ты с ним так, — сказал Борислав, когда мы отошли подальше. — Милован уважаемый человек. Его обижать не стоило.

— Я не обижала, — ответила я. — Я просто спросила.

— В нашем мире так не спрашивают. Здесь у каждого своё место. Кузнец не должен ковать горшки, это ниже его достоинства.

— А я думала, что работа — это не про достоинство, а про пользу.

Борислав остановился и посмотрел на меня. Долго, пристально, так, что я снова почувствовала себя не в своей тарелке.

— Ты странная, Алиса, — сказал он наконец. — Я уже говорил это.

— А ты повторяешься.

— Потому что это правда.

Мы пошли дальше. Прошли мимо конюшни (я заглянула внутрь и увидела лошадей — огромных, статных, с глазами, которые смотрели на меня с умным любопытством), мимо амбара, из которого доносился запах зерна, мимо домика для челяди, где на лавке сидели две женщины и что-то шили.

— А куда мы сейчас? — спросила я.

— Я хочу показать тебе сад. Он старый, его ещё мой прадед сажал.

— У вас тут всё старое, — заметила я.

— Потому что мы храним память. В вашем мире вещи быстро исчезают, дома сносят, вещи выбрасывают. У нас — по-другому. Дом может стоять тысячу лет, если за ним следить.

Сад оказался за теремом, отделённый от двора невысокой каменной стеной. Мы прошли через калитку — и я ахнула.

Это был не сад. Это был рай.

Яблони, груши, сливы — все в цвету, хотя по моим меркам был уже конец сентября. Под ногами — мягкая трава с белыми и розовыми цветами. Посреди сада — фонтан, невысокий, из тёмного камня, с фигурой дракона наверху. Из пасти дракона била струя воды, падая в чашу с прозрачным звоном.

— Здесь хорошо, — сказала я, вдыхая запах яблоневого цвета.

— Здесь я прихожу, когда хочу побыть один, — ответил Борислав. — Никто, кроме меня, сюда не заходит. Даже мать.

— А меня позвал?

— Ты — гостья.

Он подошёл к фонтану, сел на край. Я села рядом, но оставила между нами расстояние.

— Расскажи ещё о своём мире, — попросила я. — Не о землях и полях, а о тебе. Каким ты был ребёнком?

Борислав уставился на воду. Долго молчал.

— Я был серьёзным, — сказал он наконец. — Слишком серьёзным. Отец умер, когда мне было десять. Я стал главой рода. Меня учили драться, править, быть сильным. Игры? У меня не было игр.

— А мать?

— Мать делала всё, чтобы я не чувствовал себя одиноким. Но она боялась, что если я вырасту мягким, род меня сожрёт. Поэтому она тоже была строгой.

— А сёстры?

— Сёстры меня любили. И жалели. Они прятали для меня сладости из кухни, когда я был на тренировках. — Он усмехнулся. — Я никогда не любил сладкое, но ради них ел.

— Ты хороший брат.

— Я стараюсь.

Мы замолчали. Ветер шевелил ветки яблонь, лепестки падали на траву, на мои волосы, на его плечи.

— А что насчёт любви? — спросила я тихо. — Ты говорил, что это роскошь. Но разве можно жить без любви?

Борислав повернулся ко мне. Его лицо было близко — слишком близко. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, родинку на скуле.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Я никогда не пробовал.

Наши взгляды встретились. Я почувствовала, как моё сердце забилось быстрее. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

И в этот момент за нашей спиной раздался детский крик:

— Боярин! Боярин! Там приехали! Из рода Ветровых! Свататься!

Мальчишка, тот самый, которого я видела у мехов — только теперь он был не в саже, а в чистой рубашке — бежал к нам со всех ног, размахивая руками.

Борислав выругался. Коротко, зло, одним словом, которое я не поняла, но смысл уловила.

— Не вовремя, — процедил он. — Совсем не вовремя.

Он встал, отряхнул штаны и посмотрел на меня.

— Алиса, возвращайся в терем. Иди в горницу на втором этаже, ту, с окнами во двор. Сядь там и не выходи. Тихо.

— Почему я должна прятаться?

— Потому что если Ветровы увидят тебя, они решат, что я скрываю наречённую. И тогда они потребуют объяснений. А если узнают, что ты из другого мира, ты пропала.

— Хорошо, — сказала я, хотя внутри всё кипело. — Я посижу тихо. Но я хочу посмотреть.

— Из окна. — Он уже шагал к калитке. — Из окна смотри, но не высовывайся.

Я побежала в терем. Поднялась на второй этаж, нашла ту самую горницу с большими стрельчатыми окнами. Оттуда открывался вид на весь двор.

Я спряталась за тяжёлой портьерой — тёмно-зелёной, с вышитыми драконами — и стала смотреть.

Во двор въезжала карета.

Белая, с золотыми узорами, запряжённая шестёркой чёрных лошадей. Лошади фыркали и били копытами — им явно не нравилась дорога. За каретой ехали всадники — человек десять, в лёгких доспехах, с луками за спинами.

Из кареты первыми вышли двое слуг — они отворили дверцу и опустили маленькую лесенку. Потом вышла она.

Женщина лет пятидесяти, с высокой прической, в которую были вплетены жемчужные нити. Платье — тёмно-синее, бархатное, с длинными рукавами и горностаевой оторочкой. На каждом пальце — перстни. На шее — тяжёлое ожерелье из изумрудов.

Княгиня Ветрова.

За ней вышел молодой мужчина — её сын, как я поняла. Похож на мать — такой же острый подбородок, надменный взгляд, тонкие губы. Дорогая одежда, меч на поясе, волосы уложены в тугой пучок.

А третьей вышла девушка.

Она была младше меня — лет двадцать, не больше. Тёмные волосы лежали на плечах тяжёлой волной. Глаза — большие, карие, с длинными ресницами. Платье — простое, белое, с вышивкой васильков по подолу.

Девушка шла, опустив голову, и выглядела несчастной. Я видела это даже с расстояния. Плечи ссутулены, руки сжаты в кулаки, взгляд в землю. Её вели под руки две служанки, но она не смотрела на них — она смотрела себе под ноги, будто земля могла её спасти.

— Княгиня Ветрова, — громко произнесла женщина, когда Борислав вышел на крыльцо. — Со старшим сыном своим Владимиром и дочерью Милицей. Приехали по обычаю предков — свататься.

Борислав поклонился. Он снова стал тем холодным боярином, которого я увидела в первый раз в своей ванной. Спина прямая, лицо каменное, голос — ровный и безразличный.

— Рад гостям, — сказал он. — Проходите в терем. Глафира, накрой стол.

Княгиня Ветрова кивнула и, не глядя на дочь, прошла вперёд. Сын пошёл за ней. Девушка осталась стоять на месте, пока её не потянули служанки.

Я смотрела на неё. На то, как она поднимается по ступенькам крыльца, как переступает порог терема. И мне стало её жаль.

Не потому, что она попалась в нелюбимом браке. А потому, что она выглядела так, будто уже сдалась. Будто решила, что лучшее в её жизни осталось в прошлом.

— Бедная, — прошептала я.

Изумруд на броши нагрелся, будто соглашался.

Я отошла от окна, села на кровать и обхватила себя руками. Сердце колотилось. Я не понимала, почему мне так не по себе. Ну, приехали к нему свататься. Ну, девушка красивая. Ну, она несчастна.

Мне-то какое дело?

Я взяла брошь из кармана и сжала её в кулаке. Металл был горячим — почти обжигающим.

— Ба, — прошептала я. — Что ты со мной делаешь? Что это за место? Что за мужчина?

Изумруд блеснул в луче солнца, пробившемся сквозь щель в портьере.

И я вдруг поняла, что мне не всё равно.

Мне совсем не всё равно, кто на нём женится.

— Чёрт, — выдохнула я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я легла на кровать, закрыла глаза и попыталась не думать о серебряных глазах, о горячих ладонях, о голосе, который произносил моё имя так, будто оно было заклинанием.

Не получилось.

Глава 6

Я пролежала на кровати, наверное, час. Может, два. Время в этом мире текло иначе — не как в Москве, где минуты щёлкали, как счётчик такси, а медленно, тягуче, будто мёд с ложки.

За окном шумели голоса. Я слышала женский смех (княгиня Ветрова, наверное, уже освоилась), мужские приветствия (Борислав отвечал односложно, холодно), звон посуды — Глафира накрывала стол. В какой-то момент кто-то заиграл на гуслях. Музыка была грустной, не свадебной.

Я встала с кровати, подошла к окну и осторожно выглянула из-за портьеры.

Внизу, во дворе, уже не было кареты и всадников. Их, видимо, проводили на конюшню. Зато на крыльце стояли трое — Борислав, княгиня и её сын Владимир. Они о чём-то говорили, но слов я не разбирала. Княгиня улыбалась — широко, по-деловому, как продавец, который хочет впарить вам подержанную машину по цене новой. Владимир стоял с каменным лицом, будто его привели на казнь.

А девушки — Милицы — нигде не было.

Я вышла из горницы и на цыпочках спустилась на первый этаж. В коридоре никого не было. Я прошла мимо большой столовой, откуда доносились голоса, и выскользнула через чёрный ход, который нашла случайно — за кухней, где пахло пирогами и свежевыпеченным хлебом.

Дверь выходила в небольшой внутренний дворик, заросший плющом. Там, на скамейке, спиной ко мне, сидела та самая девушка. Милица.

Она была одна.

Я замерла на секунду. Стоило ли подходить? Не моё дело. Я здесь вообще никто — чужая, из другого мира, с другим паспортом и другой жизнью.

Но ноги понесли меня вперёд раньше, чем голова успела подумать.

— Привет, — сказала я, садясь рядом с ней.

Милица вздрогнула. Повернула ко мне лицо — и я увидела, что глаза у неё красные. Она плакала. Недавно. Но слёзы уже вытерла.

— Ты кто? — спросила она. Голос тихий, с хрипотцой.

— Алиса. Я гостья боярина.

— Гостья? — Милица посмотрела на меня с сомнением. — Ты одета странно.

Я глянула на свою футболку с котом (я её надела утром, потому что в шкафу сестры Борислава ничего другого не нашла), джинсы и кроссовки. Да, со стороны это выглядело как костюм сумасшедшей.

— Я из далёких земель, — ответила я тем же прикрытием, что придумал Борислав. — Медвежий угол. Там все так ходят.

— Медвежий угол? — Милица чуть улыбнулась. — Не слышала о таком.

— И не надо. Глухомань. Леса, болота, медведи. Комары размером с воробья.

— Ты шутишь.

— Немного. — Я тоже улыбнулась. — А ты почему плачешь?

Милица отвернулась. Провела рукой по глазам, хотя слёз уже не было.

— Не плачу я.

— Врёшь. У тебя нос красный.

Она посмотрела на меня с удивлением. Наверное, не привыкла, чтобы кто-то так прямо с ней разговаривал. Девушки из боярских родов, наверное, изъясняются намёками и полувздохами. А я — из Челябинска. Там если есть проблема, её называют по имени.

— Не хочу замуж, — сказала Милица после долгого молчания. — Вот и всё.

— За Борислава?

Она кивнула.

— Он хороший. Сильный. Богатый. Мать говорит, что лучшей партии мне не найти. Но я его не люблю. И он меня не любит. И никогда не полюбит.

— Откуда ты знаешь?

— Он смотрит на меня как на мебель. Вежливо, но пусто. — Милица вздохнула. — Я хочу любви. Глупой, как в песнях. Чтобы сердце замирало, чтобы ладони потели, чтобы я не могла уснуть, думая о нём. А с боярином Бориславом я буду спать спокойно. Всю жизнь. Спокойно и пусто.

Я молчала. Потому что она была права. Я видела, как Борислав смотрит на неё — мельком, когда они заходили в терем. Вежливо. Спокойно. Пусто.

Но я также помнила, как он смотрел на меня в саду. Когда лепестки яблонь падали на наши плечи. Когда он сказал «я никогда не пробовал любви».

— А что насчёт тебя? — спросила Милица, вытирая нос рукавом. — Ты замужем?

— Нет.

— Была?

— Была помолвлена. Он мне изменил.

Милица округлила глаза.

— Измена — это страшный грех. В нашем мире за это казнят.

— В нашем мире за это просто расстаются. — Я пожала плечами. — Больно, но не смертельно.

— Ты сильная, — сказала Милица с восхищением. — Я бы не пережила.

— Пережила бы. Все переживают.

Мы замолчали. В маленьком дворике пахло плющом и сырой землёй. Где-то на крыше ворковал голубь.

— Алиса, — Милица вдруг взяла меня за руку. Её пальцы были холодными и тонкими, как у птицы. — Помоги мне.

— Что? Как?

— Поговори с боярином. Ты — гостья, чужая. Тебе можно больше, чем мне. Скажи ему, чтобы он отказал. Чтобы он не брал меня в жёны.

— Я не могу

— Можешь. Пожалуйста. Я не хочу умирать от тоски в золотой клетке.

Я смотрела в её карие глаза и понимала, что отказать не могу. Потому что я сама была на её месте. Не в золотой клетке, конечно, а в дешёвой двушке с Денисом, который променял меня на фитнес-тренершу с силиконовой грудью. Но чувство было то же. Беспомощность. Обида. Страх, что жизнь закончится, так и не начавшись.

— Хорошо, — сказала я. — Я поговорю с ним. Но ничего не обещаю.

— Спасибо! — Милица бросилась мне на шею. Она пахла ванилью и цветами. — Спасибо, Алиса. Ты добрая.

— Не добрая, а просто дура, — буркнула я, отстраняясь. — Ладно. Возвращайся к гостям, а то хватятся.

Милица кивнула, поправила платье и убежала в дом. Я осталась сидеть на скамейке, сжимая в кармане бабушкину брошь.

— Ну и зачем ты в это ввязалась? — спросила я себя.

Изумруд молчал. Только грел карман.

Вечером, когда солнце уже садилось и двор покрылся длинными тенями, я наконец нашла Борислава.

Он стоял у колодца один. Плащ он снял, рубаха была расстёгнута на две пуговицы, волосы растрепались. Он выглядел уставшим — не физически, а той глубокой усталостью, когда душа просит покоя.

— Долго тебя искать, — сказала я, подходя.

— Я не прятался, — ответил он, не оборачиваясь. — Я думал.

— О чём?

— О жизни.

Я встала рядом. Посмотрела на воду в колодце — она была тёмной, как зеркало, и отражала багровое небо.

— Ты женишься на ней? — спросила я прямо.

Борислав повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло удивление — видимо, он не ожидал такого вопроса.

— Милица — хорошая девушка, — сказал он уклончиво.

— Я не спрашиваю, хорошая она или нет. Я спрашиваю, женишься ли ты на ней.

— Если княгиня Ветрова предложит хорошие условия, я должен согласиться. Ради рода.

— Должен? — переспросила я. — А сердце?

— Сердце, Алиса, не входит в брачные договоры. Ты же из вашего мира, вы там тоже не всегда женитесь по любви.

— Но часто стараются, — возразила я. — И потом, развод у нас есть.

— У нас развода нет. Брак — навсегда.

Я замолчала. Представила Милицу — молодую, красивую, полную надежд на любовь. Представила её в этом тереме, с этим мужчиной, который смотрит на неё как на мебель. И ей будет плохо. Не сразу — через год, через два. А потом она поймёт, что жизнь прошла, а счастья не было.

— Не женись на ней, — сказала я.

— Почему?

— Потому что она не хочет за тебя.

— А ты откуда знаешь?

— Я с ней говорила. Она плакала.

Борислав помрачнел. Он отвернулся, опёрся руками о край колодца и уставился в воду.

— Мне всё равно, хочет она или нет, — сказал он глухо. — Речь не о желании. Речь о долге.

— А мой долг перед своей бабушкой — сохранить её память. Но я же здесь. Я слушаю тебя, я смотрю на твой мир, я пытаюсь понять. — Я шагнула к нему ближе. — Почему ты не можешь попытаться понять её? Девушку, которую хотят выдать замуж насильно?

— Потому что я боярин.

— Боярин, боярин — передразнила я. — Это слово как заклинание. Ты им прикрываешь всё, чего боишься.

Борислав резко обернулся. Глаза его сверкнули — в них появился огонь, который я уже видела в первый раз, когда он вышел из стены моей ванной.

— Чего это я боюсь, по-твоему? — спросил он тихо, но в голосе звенела угроза.

— Боишься, что если сделаешь хоть один шаг по своей воле, а не по долгу, то всё рухнет. Что ты окажешься слабым. Что твой род тебя не простит. — Я не отступила, хотя сердце колотилось как бешеное. — Боишься быть счастливым, потому что не знаешь, что с этим делать.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца. Раз. Два. Три.

— Ты слишком много говоришь для смертной, — сказал он наконец.

— А ты слишком мало чувствуешь для живого человека.

Между нами повисла тишина. Где-то за садом кричала ночная птица. Ветер принёс запах дыма — кто-то развёл костёр в деревне.

— Что мне делать, Алиса? — спросил он, и его голос сорвался. Впервые я услышала в нём не силу, а слабость. Просьбу о помощи. — Я не могу отказать Ветровым. Это война. Я не могу жениться на Милице, потому что — он запнулся.

— Потому что что?

— Потому что я не хочу.

Я смотрела на него. На его руки, сжимающие край колодца. На его лицо, которое в лунном свете казалось вырезанным из камня. На его глаза, которые сейчас были не серебряными, а просто серыми. Усталыми. Человеческими.

— Тогда найди причину, — сказала я. — Достойную причину, чтобы отказать. Чтобы и честь соблюсти, и войну избежать.

— Какую причину?

— Не знаю. Ты боярин, тебе виднее. — Я развернулась и пошла к терему. Но на пороге остановилась. — Борислав.

— Что?

— Милица просила передать. Она не ненавидит тебя. Она просто хочет сама выбирать свою судьбу. Может, в вашем мире это и не принято. Но может, стоило бы попробовать.

Я ушла, не дожидаясь ответа.

В своей комнате я долго не могла уснуть. Лежала на кровати, смотрела в потолок, где плясали тени от свечей, и думала.

О Милице. О Бориславе. О себе. О том, как одна случайная встреча в старой московской квартире перевернула всё.

Бабушкина брошь лежала на тумбочке. Изумруд тускло светился в темноте — ровно, спокойно, как маяк.

— Ты меня слышишь? — спросила я шёпотом.

Изумруд блеснул ярче.

— Что мне делать, ба? Помоги.

Но брошь молчала. Только светилась.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Мне снилась бабушка. Она сидела на той же скамейке в саду, но сад был другим — не деревенским, а тем, из мира Борислава, с яблонями в цвету. Бабушка улыбалась и держала в руках ту самую брошь.

— Не бойся, Алиска, — сказала она. — Сердце подскажет.

— Что подскажет?

— То, что нужно.

Я проснулась оттого, что кто-то тихонько постучал в дверь.

— Войдите, — сказала я, садясь на кровати.

Дверь отворилась. На пороге стоял Борислав. В одной рубахе, босиком, с распущенными волосами. Он выглядел так, будто тоже не спал.

— Алиса, — сказал он. — Я придумал.

— Что?

— Причина.

Он вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

Глава 7

Борислав закрыл за собой дверь, и комнату словно сжало. Воздух стал гуще, тяжелее, будто перед грозой. Я сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на него. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и молчал.

— Ну? — не выдержала я. — Какая причина?

— Ты, — сказал он.

Я замерла.

— Что — я?

— Ты будешь моей невестой.

На секунду мне показалось, что я ослышалась. Или что у меня от усталости начались галлюцинации. Я даже потрясла головой, как собака, которая вылезла из воды.

— Ты в своём уме? — спросила я.

— Абсолютно. — Борислав отошёл от двери и сделал шаг ко мне. — Подумай. Ветровым нужен сильный союз. Если я откажу просто так, они обидятся. Если я скажу, что у меня уже есть невеста, они не смогут ничего предъявить. Это древний обычай — невесту боярина не сватают, не трогают, не обсуждают.

— И ты хочешь сказать им, что я — твоя невеста?

— Да.

— Это безумие!

— Это единственный способ. — Он сел на стул, стоявший у туалетного столика, и посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Только усталая решимость. — Алиса, я думал об этом всю ночь. У меня нет других вариантов. Если я женюсь на Милице, я обреку её на несчастную жизнь. Если откажу — навлеку гнев Ветровых на свой род. Если ты согласишься побыть моей невестой хотя бы месяц, я выиграю время. Ветровые уедут. А потом потом мы что-нибудь придумаем.

— Что значит «потом мы что-нибудь придумаем»? — Я встала с кровати. Одеяло упало на пол, но мне было не до того. — Ты предлагаешь мне врать? Всем? Твоей матери? Твоим сёстрам? Всему миру?

— Только Ветровым. И моей матери — она в столице, её нет здесь. Мы скажем, что ты издалека, что помолвка тайная, что обручальные браслеты уже готовы, но их нужно подождать.

— Обручальные браслеты?

— В нашем мире невесты носят не кольца, а браслеты. Золотые, с родовыми камнями. — Он вздохнул. — Это мелочи. Главное — согласие.

Я стояла посреди комнаты босиком, в длинной рубахе сестры Борислава, с растрёпанными волосами и чувствовала себя полной дурой. Потому что в голове у меня крутилось сразу сто мыслей, и ни одна не была разумной.

Первая: это авантюра чистой воды. Вторая: я ничего не знаю об этом мире, о его обычаях, о том, как вести себя «невесте боярина». Третья: а что, если это ловушка? Что, если он просто хочет получить брошь, а потом вышвырнет меня обратно в Москву, использовав по полной?

Но была и четвёртая мысль. Тихая, постыдная, которую я пыталась заглушить.

Он пришёл ко мне. Ночью. В одной рубахе. И попросил меня стать его невестой.

Даже если понарошку.

— Сколько это продлится? — спросила я, скрещивая руки на груди.

— Месяц. Может, два. Пока Ветровы не найдут другую партию для Милицы. Или пока я не решу вопрос с порталом.

— А брошь?

— Брошь останется у тебя. До конца нашего уговора.

Я посмотрела на тумбочку. Бабушкина брошь лежала на деревянной поверхности и тускло мерцала в свете свечей. Изумруд, казалось, смотрел на меня.

— А если я откажусь? — спросила я.

— Тогда завтра утром я отвезу тебя обратно в твою квартиру. Портал закроется через неделю — и навсегда. Ты никогда не узнаешь, чем всё закончилось. А я женюсь на Милице и буду жить с ней до конца своих дней.

— Это шантаж.

— Это правда.

Он не врал. Я видела это по его глазам. Он действительно поставил себя в положение, когда выбора почти не осталось.

— У меня есть условия, — сказала я.

— Какие?

— Первое: я не сплю с тобой. Никаких «невестных обязанностей», понял? Я не буду лезть к тебе в постель, и ты не будешь лезть ко мне.

Он усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Договорились. В моём мире невесту не трогают до свадьбы. Иначе брак считают недействительным.

— О, у вас даже так? — удивилась я. — Прогрессивно.

— Не прогрессивно, а строго. У нас верность — закон.

— Хорошо. Второе: ты помогаешь мне изучить ваш мир. Обычаи, язык, манеры. Чтобы я не опозорилась перед этими Ветровыми.

— Разумно. Я сам тебя всему научу.

— Третье: если я в любой момент захочу уйти — я ухожу. Без вопросов, без уговоров, без «останься ещё на денёк». Портал открывается, и я в Москве.

Борислав помедлил. Его челюсти сжались — я видела, как заходили желваки.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если ты захочешь уйти, я тебя не остановлю.

— Четвёртое: ты больше никогда не называешь меня «смертной».

Он удивился.

— Почему?

— Потому что у меня есть имя. И потому что я не «смертная». Я женщина. Которая, между прочим, только что согласилась спасти твою задницу.

Борислав смотрел на меня. Долго. Потом вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, так, что свечи на столе задрожали.

— Ты необыкновенная, Алиса, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты единственная, кто говорит со мной как с равным. И мне это нравится.

Я почувствовала, что краснею. Быстро отвернулась, подняла одеяло с пола и накинула на плечи.

— Ладно, — сказала я в стену. — Уговорил. Я согласна. Но если ты меня обманешь, я найду способ тебя уничтожить. Даже если для этого придётся привезти сюда свою маму.

— Твоя мама страшнее бояр?

— Моя мама работает в налоговой. Она кого хочешь уничтожит, не напрягаясь.

Борислав снова усмехнулся. Потом встал, подошёл ко мне и протянул руку.

— Ударим по рукам? — спросил он.

— В моём мире пожимают руки.

— В моём — ударяют. Это закрепляет договор на крови.

— На крови? — я побледнела.

— Образно. — Он улыбнулся. — Не бойся.

Я ударила по его ладони. Звук получился громким — хлопок разнёсся по комнате. На секунду мне показалось, что между нами проскочила искра.

Борислав убрал руку и отошёл.

— Завтра утром я представлю тебя Ветровым как свою невесту, — сказал он. — Постарайся выглядеть убедительно.

— Что значит «убедительно»?