Боярин в мегаполисе

Вместо неё открылся проход.

Я смотрела в туннель из серебристого света. За ним виднелось что-то тёмное — ночь, деревья, далёкие огни. И пахло оттуда действительно лесом. И дымом. И чем-то сладким, как мёд.

— Иди, — раздался голос Борислава из туннеля. — Я жду тебя.

Я сделала шаг.

Потом второй.

А потом провалилась в серебряный свет, и мир вокруг меня исчез.

Глава 3

Серебряный свет ослепил меня на секунду, а потом всё резко прекратилось.

Я стояла на траве. Настоящей, живой траве, которая щекотала лодыжки сквозь носки кроссовок. Вокруг было темно, но глаза быстро привыкли — и я увидела лес. Огромные сосны уходили вверх на десятки метров, их ветви переплетались в плотный шатёр, сквозь который едва пробивалась луна. Воздух пах хвоей, грибами и чем-то неуловимо древним, как будто этот лес помнил времена, когда людей ещё не было.

— Не стой на месте, — раздался голос сбоку.

Я обернулась. Борислав стоял в трёх шагах от меня, прислонившись плечом к стволу сосны. Без кафтана. Сегодня на нём была простая льняная рубаха с длинным рукавом, тёмные штаны, заправленные в высокие сапоги, и плащ из грубой шерсти. Волосы он собрал в низкий хвост, и от этого его лицо казалось ещё более резким, скульптурным.

— Ты как? — спросил он, и в его голосе мне почудилась забота.

— Жива, — ответила я, оглядываясь. — Где мы?

— Мои земли. Владения рода Гремячих. В трёх верстах отсюда — мой терем.

— Терем?

— Дом, по-вашему. — Он усмехнулся. — Думаю, тебе будет понятнее.

Он шагнул ко мне, протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами и массивными перстнями. На секунду я заколебалась. А потом вложила свою руку в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони. Кожа у него была горячей — намного горячее, чем у обычного человека. Я вспомнила, что он говорил о драконьей природе, и по спине снова побежали мурашки.

— Держись крепче, — сказал он. — Мы пойдём быстро.

— В каком смысле — быстро?

Он не ответил. Вместо этого он сделал шаг — и земля под нашими ногами исчезла.

Я вскрикнула, но он прижал меня к себе, и мы полетели. Не вверх, а вперёд — над лесом, над верхушками сосен, над полянами и оврагами. Ветер хлестал по лицу, волосы вырывались из хвоста, а в ушах звенело от скорости. Я зажмурилась и вцепилась в его рубаху мёртвой хваткой.

— Открой глаза, — сказал он мне на ухо.

— Не хочу!

— Открой, трусиха.

Я открыла. И ахнула.

Под нами расстилался мир, которого я никогда не видела. Бескрайние леса сменялись полями, на которых росли колосья золотистого цвета — таких огромных, что они достигали человеческого роста. Между полей петляли реки с водой цвета растопленного изумруда. Вдалеке виднелись горы с заснеженными вершинами, хотя внизу, на равнине, было явно тепло.

А прямо передо мной, на холме, стоял терем.

Он был деревянным, но не похожим ни на одну избу, которую я видела в фильмах. Трёхэтажный, с резными башенками и крышами, покрытыми узорчатой черепицей, которая блестела на луне, как рыбья чешуя. Вокруг терема горели факелы — живые огни, которые плясали на ветру, но не гасли. А над самой высокой башней развевался флаг с символом — дракон, свёрнутый в кольцо, с изумрудом в пасти.

— Красиво, — выдохнула я.

— Это мой дом, — сказал Борислав. И в его голосе впервые прозвучала гордость.

Мы опустились на землю прямо перед воротами. Мои ноги подкосились, и я бы упала, если бы он не поддержал меня за талию.

— Летать не привыкла? — спросил он насмешливо.

— Люди не летают, идиот, — огрызнулась я, отталкивая его руку. — У нас для этого самолёты есть.

— Самолёты, — повторил он, кривя губы. — Слышал. Шумные железные птицы. У нас лучше.

— У вас вообще никакого транспорта нет, вы пешком летаете?

— Не пешком, а на магии.

— То же самое.

Он усмехнулся и толкнул ворота. Они открылись беззвучно, и мы вошли во двор.

Внутри оказалось просторно. Мощёный камнем двор, посреди которого стоял колодец с резной крышкой. Вокруг — хозяйственные постройки, конюшня, кузница. И ни одного человека.

— Где все? — спросила я.

— Спят, — ответил Борислав. — Уже за полночь. Да и я предупредил, что будут гости. Никому не велел выходить.

— Боишься, что напугают меня?

— Боюсь, что ты напугаешь их. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Ты слишком необычная для этого мира.

— Это я-то необычная?

— Ты смертная, которая разговаривает с боярином как с равным. У нас так не принято.

— А как принято?

— Бояр боятся. Бояр уважают. Боярам кланяются в пояс и целуют перстень.

— Фу, — сказала я. — Средневековье какое-то.

— Наша культура, — пожал плечами Борислав. — Ты в гостях, так что будь добра соблюдать хотя бы видимость приличий. И не трогай ничего без спроса.

— Я взрослый человек, — фыркнула я. — Можешь не учить меня этикету.

Он ничего не ответил, только покачал головой и повёл меня к главному зданию. Мы поднялись по широкой лестнице на крыльцо, и он отворил тяжелую резную дверь.

Внутри терем оказался ещё красивее, чем снаружи. Высокие потолки с росписью, стены из тёсаного дерева, на полу — звериные шкуры. В углах — высокие подсвечники с десятками свечей, которые горели ровным золотистым светом без копоти. В воздухе пахло медом и воском и чем-то ещё — пряным, как корица.

— Проходи в горницу, — сказал Борислав, указывая на дверь в конце коридора. — Я велю принести ужин.

— Я не голодна.

— Я тоже, но так велит обычай. Гостя нужно накормить, иначе удачи не будет.

— Суеверия, — пробормотала я, но послушно пошла в горницу.

Горница оказалась просторной комнатой с большим дубовым столом посередине. На столе уже стояли тарелки — глиняные, с узором из драконов. На стенах висели гобелены с изображением битв и охот. В углу — огромная печь, выложенная изразцами.

Я села на лавку и принялась рассматривать гобелен напротив. На нём был выткан мужчина в доспехах, который сражался с драконом. Дракон был чёрным, с золотыми глазами, и из его пасти вырывалось пламя.

— Это мой прапрадед, — сказал Борислав, входя в горницу с подносом в руках. — Он убил того дракона и забрал его силу. С тех пор наш род называется Гремячие — потому что, когда прапрадед гневался, вокруг гремел гром.

— Он убил дракона, а вы теперь драконы? — не поняла я.

— Не убил, а победил. Дракон не умер, его дух перешёл в род. Поэтому мы, Гремячие, умеем обращаться в драконов. Но это случается редко — только в минуты великой опасности или великого гнева.

— А ты когда-нибудь обращался?

Борислав поставил поднос на стол и сел напротив меня. На подносе были миски с похлёбкой, ломти тёмного хлеба, кусок запечённого мяса и кувшин с чем-то, напоминающим компот.

— Только раз, — сказал он тихо. — Когда умер отец.

Я замолчала. В его голосе прозвучало что-то такое, что мне не захотелось лезть с расспросами.

— Ешь, — сказал он, пододвигая ко мне миску. — После перехода через портал нужно восстановить силы.

Я взяла ложку. Похлёбка оказалась удивительно вкусной — с мясом, грибами и какой-то зеленью, которую я не смогла узнать.

— Расскажи про портал, — попросила я, жуя. — Как он появился?

— Он всегда был. — Борислав отломил кусок хлеба и макнул его в похлёбку. — Наши миры соприкасаются в нескольких местах. Это самые слабые точки пространства. Многие из них запечатаны древней магией. Но этот портал был открыт пятьсот лет назад, когда один из ваших, из мира людей, случайно нашёл проход. Он пришёл к нам, женился на боярыне, и их дети стали первыми стражами.

— То есть у вас уже были контакты с нашим миром?

— Да. Но они всегда были редкими и тайными. Наши рода не любят чужаков. Особенно смертных. Они считают вас слабыми и недостойными.

— Приятно, — хмыкнула я.

— Я не говорю, что я так считаю. — Он поднял на меня глаза. — Я говорю, как обстоят дела. Поэтому ты должна вести себя осторожно. Никому не говори, что ты из мира людей.

— А кто я, по-твоему?

— Скажем, дальняя родственница из другой ветви рода Гремячих. Тебя прислали на воспитание.

— Звучит как плохое прикрытие.

— Это лучшее, что я могу придумать за один вечер.

Я доела похлёбку и отодвинула миску. Мясо и хлеб я тоже съела — не из вежливости, а потому что действительно проголодалась.

— Хорошо, — сказала я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я поиграю в твою игру. Но завтра, после того как увижу всё, что хочу, ты вернёшь меня обратно. И мы решим, что делать с брошью.

— Договорились.

— И ещё, — добавила я. — Прекрати называть меня «смертной». У меня есть имя.

— Алиса, — произнёс он, и снова его голос стал мягче, почти ласковым. — Хорошо. Я запомнил.

Мы сидели в тишине. Свечи тихо потрескивали. Где-то за стеной ухала сова. Я чувствовала, как усталость накатывает на меня — после перехода, после полёта, после всех этих событий.

— Ты можешь переночевать здесь, — сказал Борислав, заметив, как я тру глаза. — Моя сестра живёт в соседней башне, но у неё гости в родовом поместье. Ты можешь занять её покои.

— А ты? — насторожилась я.

— Я буду в своих. Не бойся, Алиса, — усмехнулся он. — Я не тот, кто пользуется беспомощностью гостей.

— Я не боюсь, — соврала я. — Просто интересуюсь.

Он поднялся и жестом велел следовать за ним. Мы вышли из горницы, прошли по длинному коридору и поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Борислав открыл дверь в комнату, которая оказалась уютной и светлой — с кроватью под балдахином, резным туалетным столиком и большим окном, выходящим во двор.

— В шкафу — чистая рубаха. Моей сестры. Она тебе будет велика, но лучше, чем спать в одежде.

— Спасибо, — сказала я и добавила, помедлив: — Борислав.

Он кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — окликнула я. — Ты говорил, что у тебя есть мать и сёстры. Почему они не здесь?

— Мать в столице, у неё дела в Совете родов. Сёстры — с ней. Младший брат, Илья, в военной академии. Я один в тереме до конца осени.

— Не скучно?

— Привык. — Он помолчал. — Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи.

Он закрыл дверь. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, а потом стихают. Я подошла к окну. Внизу, во дворе, горели факелы. В их свете я заметила, как что-то большое и тёмное движется в конюшне. Лошади? Или что-то другое?

Я отодвинулась от окна и всё-таки нашла в шкафу рубаху — белую, длинную, пахнущую лавандой. Переоделась, забралась под тяжёлое одеяло и выключила свечу, задув её одним длинным выдохом.

Во сне мне снова приснилась бабушка. Она сидела в саду, но сад был не тот, деревенский, а какой-то чужой, с серебряными яблоками на ветках.

— Нравится тебе здесь, Алиска? — спросила бабушка.

— Не знаю, — честно ответила я. — Страшно.

— Не бойся. Он тебя не обидит.

— Кто — он? Борислав?

Бабушка не ответила. Только улыбнулась и протянула мне яблоко. Я взяла его — и проснулась.

За окном уже светало. В комнату пробивался утренний свет — золотистый, мягкий, совсем не такой, как в Москве. Я села на кровати и поняла, что сжимаю в руке бабушкину брошь.

Я не помнила, когда взяла её. Перед сном она лежала в кармане джинсов, которые я бросила на стул. Но теперь брошь была у меня в руке. Изумруд горел зелёным огнём, и я чувствовала, как от него исходит тепло.

— Что ты такое? — прошептала я, глядя на брошь.

Но брошь молчала. Только светилась, как живая.

Я надела её на ворот рубахи — прямо на грудь — и вышла из комнаты.

Глава 4

Утро в мире боярина Борислава оказалось звонким.

Я вышла из комнаты, спустилась по винтовой лестнице и попала в длинную галерею с высокими стрельчатыми окнами. Солнце заливало деревянные полы золотыми прямоугольниками, и в каждом таком прямоугольнике плясали пылинки. За окнами шумел лес — я слышала птиц, треск веток и далёкий лай собак.

— Проснулась, гостюшка?

Голос раздался сбоку. Я обернулась и увидела женщину. Лет сорока, с русыми волосами, забранными в сложную косу на затылке. Одета она была в длинное льняное платье и передник. В руках — деревянный поднос с мисками и кувшином.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, доброе. — Женщина улыбнулась. — А я Глафира, ключница у боярина. Он наказал тебя накормить, напоить и проводить в сад, к нему. Ты завтракать будешь в горнице или на крыльце?

— На крыльце, — ответила я, потому что хотелось воздуха.

Глафира кивнула и быстрым шагом пошла вперёд. Я за ней.

Крыльцо оказалось просторной верандой с резными перилами и широкими лавками. Глафира поставила поднос на низкий столик и удалилась, оставив меня одну. Я села и принялась за завтрак — кашу на молоке с мёдом и орехами, ломоть свежеиспечённого хлеба с маслом, травяной чай, который пах мятой и чем-то похожим на ромашку. Вкусно. Очень.

Я ела и смотрела на двор. Днём он оказался ещё больше, чем ночью. В центре — колодец, справа — конюшня (теперь я видела, что оттуда высовываются лошадиные морды), слева — кузница, из которой доносился мерный звон металла. Люди в простой одежде сновали туда-сюда, но на меня никто не обращал внимания — или делал вид, что не обращает.

— Доброе утро.

Я подняла голову. На крыльце стоял Борислав. Он был в простой светлой рубахе с расстёгнутым воротом (я постаралась не смотреть на ключицы и не думать о том, как они выглядят), тёмных штанах и сапогах. Волосы он сегодня распустил — они падали на плечи гладкими светлыми волнами.

— Доброе, — ответила я, доедая кашу. — Хорошо у тебя тут.

— Это только утро. Днём будет суета. — Он присел на лавку рядом, но не близко, на расстоянии вытянутой руки. — Ты выспалась?

— Да. А ты?

— Я не сплю по ночам.

— Почему?

— Долг стражника. Портал нужно контролировать, даже когда он закрыт.

Я посмотрела на него с новым любопытством. Под глазами и правда залегли тени — лёгкие, почти незаметные, но если приглядеться, видно.

— Ты говорил, что хочешь показать мне свой мир, — напомнила я. — Покажешь?

— Покажу. Но сначала — уговор.

— Какой?

Он повернулся ко мне всем корпусом. Глаза его сегодня были не серебряными, а серыми — как грозовое небо перед дождём.

— Ты не будешь никому говорить, что ты из другого мира. Вообще никому. Даже Глафире, даже конюхам. Только я знаю правду, и так должно остаться.

— Хорошо, не буду.

— Если кто-то спросит, кто ты, говори — дальняя родственница из рода Гремячих, сирота, приехала погостить. Имя твоё не вызовет подозрений, у нас тоже есть имя Алиса.

— Удобно.

— Я старался. — Он усмехнулся. — И второе. Ты не будешь никуда ходить без меня. Мир опасен. Не все бояре доброжелательны, а смертных здесь не любят. Если кто-то узнает, что ты не такая, как мы, тебе не поздоровится.

— Ты меня запугиваешь?

— Предупреждаю. — Он подал мне руку. — Вставай. Пойдём, я покажу тебе свои земли.

Я взяла его за руку и поднялась. Сегодня его ладонь снова была горячей, и я заметила, что он не убирает руку сразу — держит её в моей пару лишних секунд. Потом отпускает.

— Идём.

Мы спустились с крыльца, пересекли двор и вышли через калитку в поле. За оградой терема мир оказался ещё красивее. Золотистые колосья, которые я видела ночью, днём сияли так ярко, что глазам было больно. Поле уходило до самого горизонта, а за ним темнела полоса леса.

— Это не пшеница, — пояснил Борислав, видя мой взгляд. — Это яровой златник. Из него делают муку, она сладкая на вкус. Наши дети очень любят пироги с златником.

— Хочу попробовать.

— Попробуешь. — Он кивнул куда-то в сторону леса. — Дальше за полем — пастбища. Там пасутся наши туры.

— Туры?

— Дикие быки. Их почти не осталось в вашем мире, да?

— Да, вымерли, кажется. Давно.

— А у нас — есть. Мы их не едим, они священные. Но молоко дают — вкусное, жирное.

Мы шли медленно. Борислав рассказывал о своих землях — какие тут звери водятся, какие травы растут, какие реки текут. Он говорил спокойно, без пафоса, и я впервые заметила, что он умеет быть не только грозным и властным, но и обычным.

— А ты женат? — спросила я вдруг.

Он резко замолчал. Повернулся ко мне с каменным лицом.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не нашёл ту, кто достоин быть боярыней.

— Звучит пафосно.

— Это правда. В нашем мире женитьба — не только личное дело. Это союз родов. Если я женюсь не на той, мой род ослабнет.

— А любовь? — спросила я. — Она не важна?

Борислав посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось извиниться, хотя я не понимала, за что.

— Любовь — роскошь для бояр, — сказал он наконец. — Не для меня.

Мы вышли к реке. Она была широкая, спокойная, с водой цвета тёмного стекла. На другом берегу стояли какие-то строения — небольшие домики, крытые соломой, и большая круглая площадь с каменным столбом посредине.

— Это деревня Заречье, — сказал Борислав, показывая рукой. — Мои люди там живут. Две сотни душ.

— Ты — князь? — спросила я.

— Боярин. Но по силе и по землям я почти князь. У нас в Мире Драконов семь великих родов. Гремячие — третий по силе. Многие хотят породниться со мной, поэтому ко мне постоянно сватаются.

— И много сватов?

— Каждую осень. — Он поморщился, как от зубной боли. — Приезжают боярыни со всех концов. Пляшут, поют, пытаются очаровать. Я прячусь в тереме и не выхожу.

— Бедненький, — усмехнулась я. — Столько девушек хотят тебя, а ты прячешься.

Он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся — широко, по-настоящему. Я даже замерла. Улыбка меняла его лицо полностью. Он переставал быть холодным и неприступным боярином и превращался в обычного мужчину — красивого, тёплого, почти уязвимого.

— Ты первая, кто надо мной смеётся, Алиса, — сказал он. — И мне это нравится.

Я почувствовала, что краснею. Быстро отвернулась и сделала вид, что разглядываю деревню на том берегу.

— Что там за столб? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Место для казни, — ответил Борислав, и улыбка с его лица исчезла. — Шучу. Это Вечевой столб. Там собираются жители деревни, чтобы решать споры. Суд у нас справедливый — без взяток и обмана. Если кто виноват, наказываем по закону.

— А если ты виноват?

— Меня судит Совет родов. Я не выше закона.

Мы постояли у реки ещё немного. Ветер дул с воды, принося запахи тины и рыбы. Где-то вдалеке заржала лошадь, и ей ответила другая.

— Алиса, — сказал Борислав после долгого молчания. — Ты подумала о броши?

— Не спеши, — ответила я. — Я сказала: сначала покажешь мир, потом решу.

— Сколько тебе нужно времени?

— Не знаю. Неделю. Может, две.

— У меня нет двух недель. Портал разрушается с каждым днём.

— А у меня нет причин тебе доверять, — ответила я резко. — Ты появился из стены, напугал меня до полусмерти, затащил в чужой мир и теперь требуешь отдать семейную реликвию. Поставь себя на моё место. Я бы на твоём месте тоже не спешила.

Он замолчал. Сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Но спорить не стал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Неделя. Но не больше. Идём, я покажу тебе кузницу.

Мы развернулись и пошли обратно.

Глава 5

Кузница оказалась не просто мастерской, а целым миром, заключённым в камне и железе.

Мы подошли к ней через задний двор, где сушились на верёвках травы — я узнала мяту, зверобой и ещё что-то с мелкими синими цветочками, похожими на лён. Борислав сказал, что это «забыть-трава», она помогает от беспамятства и дурных снов. Я хмыкнула про себя — мне бы сейчас такую.

Здание кузницы было сложено из тёмного камня, который блестел на солнце, будто влажный. Крыша — высокая, из почерневшей от времени дранки, с широкой трубой, из которой валил густой серый дым. Дверь — железная, кованная, с ручкой в виде змеиной головы. Борислав толкнул её, и она открылась со скрежетом, будто жаловалась на свою судьбу.

Внутри стоял жар.

Не просто теплее, чем на улице, а настоящий пекло. Я сразу вспотела, хотя сняла свитер ещё во дворе и осталась в футболке. Воздух дрожал от температуры, пахло раскалённым металлом, углём и потом. В углу гудели мехи, их тянул за верёвку паренёк лет пятнадцати — весь чёрный от сажи, только глаза блестели.

— Кузнец у нас Милован, — сказал Борислав, перекрикивая грохот молота. — Лучший в этих землях. Он делает оружие, украшения, амулеты. Всё, что нужно для жизни и для войны.

— А можно посмотреть поближе? — спросила я, уже шагая к наковальне.

— Только не трогай ничего руками. Железо раскалённое — руку отнимешь.

Я кивнула и осторожно подошла.

Кузнец Милован оказался мужчиной под два метра ростом. Плечи — как шкаф, руки — толщиной с мою ногу. Борода у него была рыжая, с проседью, и такая густая, что я не видела рта — только нос и глаза. Но глаза были добрые, с лучиками морщин по углам. Он стоял у наковальни и держал клещами раскалённую полосу металла.

— Боярин! — рявкнул он, заметив Борислава. — А я тебе скоро меч закончу, как обещал. Осталось руны выбить.

— Покажи гостье, — кивнул Борислав.

Милован перевёл взгляд на меня. Я почувствовала себя мышкой, на которую смотрит кот. Но потом он усмехнулся — я увидела, как дрогнули усы.

— Гостья, значит. — Он поднял полосу металла выше. — Смотри, девка. Это не просто железо. Это булат, из горной руды, с добавлением серебра. Меч будет лёгкий, но крепкий. Врагам на удивление.

— И много у тебя врагов? — спросила я.

Милован замер. Потом расхохотался — так громко, что паренёк у мехов вздрогнул и дёрнул верёвку сильнее, чем надо. Меха взвыли, искры из горна полетели во все стороны.

— Смелая гостья! — пробасил Милован, вытирая пот со лба. — Боярин, где ты такую нашёл? В наших краях девки молчат, когда кузнец говорит.

— Дальняя родственница, — сухо ответил Борислав. — Из медвежьего угла. Там все такие.

Я подавила улыбку. Медвежий угол. Надо будет запомнить, если спросят ещё.

— А можешь показать, как ты работаешь? — попросила я, подходя ещё ближе. Теперь я чувствовала жар от горна на лице.

— Могу, — Милован крякнул и положил полосу обратно в горн. — Смотри.

Он начал работать. И это было завораживающе. Железо становилось белым от жара, потом он выхватывал его клещами, клал на наковальню и бил молотом — раз, два, три. Металл менял форму, вытягивался, гнулся. Милован что-то бормотал под нос — то ли заклинания, то ли молитвы, то ли просто ругательства.

— Раньше я делал только оружие, — сказал он, не отрываясь от работы. — Мечи, копья, стрелы. А теперь и украшения заказывают, и амулеты. Времена меняются, боярин?

— Времена не меняются, — ответил Борислав, наблюдая за ним со скрещенными руками. — Люди меняются.

— А я вот не меняюсь, — хмыкнул Милован. — Всё такой же старый пень. Ладно.

Он бросил готовую полосу в чан с водой. Вода зашипела, как змея, и поднялось облако пара. Я отшатнулась — пар обжёг щёки.

— Готово, — сказал Милован, вынимая из чана клинок. — Красавец, а?

Я посмотрела на меч. Он был длиной с мою руку, чуть изогнутый, с желобком посередине. На лезвии играли отсветы огня — переливались от красного до белого.

— Красиво, — сказала я искренне. — Я никогда не видела, как рождается оружие.

— Это не оружие рождается, — поправил меня Милован. — Это смерть рождается. Каждый меч убьёт человека когда-нибудь. Такая у него судьба.

Я сглотнула. От его слов стало холодно, несмотря на жар в кузнице.

— Не хочешь ли делать что-то другое? — спросила я. — Ну, например, горшки. Или подковы. Или не знаю лейки для цветов.

Милован замер. Посмотрел на меня, потом на Борислава, потом снова на меня.

— Чего? — переспросил он, будто ослышался.

— Горшки, — повторила я. — Глиняные, железные, не важно. Или, может быть, сковородки. Хорошую сковородку найти трудно, сами знаете. А в вашем мире, наверное, ещё труднее.

— Горшки, — протянул Милован, и его лицо начало краснеть. — Сковородки. Девка, ты смеёшься надо мной?

— Ни капли. Я серьёзно.

Кузнец медленно положил молот на наковальню. Выпрямился во весь свой огромный рост и посмотрел на меня сверху вниз.

— Я — кузнец рода Гремячих, — сказал он, и в его голосе зазвенела обида. — Мои мечи украшают стену в Великом Совете. Мои кинжалы стоят столько, сколько ты не заработаешь за всю жизнь. А ты мне предлагаешь горшки ковать?

— А что плохого в горшках? — не сдавалась я. — Без горшка кашу не сваришь. Без сковородки яичницу не пожаришь. Это тоже нужные вещи.

Милован открыл рот, чтобы ответить, но Борислав шагнул вперёд и положил руку ему на плечо.

— Не обращай внимания, — сказал он мягко. — Она из глухой деревни. Там горшки ценят больше, чем оружие.