Кельвейр. Книга 1- Та, что отдана короне

Мария Чупрунова

Кельвейр. Книга 1- Та, что отдана короне

Глава 1.

- Альтея!

Голос матушки раздался со второго этажа. Звонкий, чуть хрипловатый, он эхом пронёсся по всему поместью, не давая ни заскучать, ни спрятаться от неё.

— Я здесь, маменька! — крикнула я в ответ так громко, будто стояла прямо под её балконом.

— Не забудь про уроки письма, дорогая! Сегодня провожу их я.

Странно.

Уже несколько дней к нам не навещались преподаватели из города.

Раньше поместье редко оставалось тихим. Кто-то всегда приезжал: учителя, гости, старые знакомые отца, торговцы. Но в последние дни ворота открывались всё реже.

Матушка была женщиной удивительной красоты. Светло-русые волосы мягкими волнами спускались по её плечам, а ярко-зелёные глаза всегда будто светились изнутри.

Наше поместье она любила почти так же сильно, как меня.

Когда-то вокруг дома были лишь пустые участки земли, но именно она превратила их в живой сад. Вдоль каменных дорожек теперь росли белые розы и голубые цветы, названия которых я вечно забывала. Летом всё вокруг пахло мятой, лавандой и чем-то сладким.

Даже старые стены поместья рядом с её цветами казались теплее.

Я толкнула тяжёлые двери и вошла в холл. Слуги метались тут и там: кто-то менял цветы в вазах, кто-то натирал до блеска перила, а один из слуг почти стоял на коленях, отчаянно пытаясь вывести пятно с ковра.

Вчера папенька вновь выпил слишком много.

Я тихо прошла мимо, стараясь не оставить после себя ещё больше грязи.

Прямо передо мной поднималась широкая лестница из тёмного дерева. Высокие перила украшала резьба с виноградными лозами и цветами, а солнечный свет из огромных окон ложился на ступени золотыми полосами.

Поднявшись на второй этаж, я подошла к кабинету живописи, откуда доносился голос матушки.

— Маменька, я пришла!

Я осторожно заглянула внутрь, и мой веснушчатый нос первым показался в дверном проёме.

Маменька улыбнулась. Уголки её губ чуть приподнялись, и на лице едва заметно заиграли первые морщинки.

Она родила меня рано и никогда не отправляла в институт благородных девиц, как делали многие семьи.

— Тебе это ни к чему, — говорила она. — Когда-нибудь это поместье останется на твоих плечах. Я обучу всему, что знаю сама.

Хотя я всегда подозревала, что причина была не только в этом.

В последнее время маменька всё чаще чувствовала себя хуже, чем выглядела. Иногда её мучил кашель, иногда она быстро уставала, а иногда подолгу сидела у окна, думая о чём-то своём.

На лекарства денег почти не оставалось. Я знала это, пусть мне никто и не говорил. Отец же никогда не жалел денег на других.

Он легко одаривал слуг золотыми монетами, покупал дорогие вещи, устраивал шумные ужины и праздники.

Но не маменьку.

— Разбалую ещё, — любил говорить он.

Иногда мне казалось, что он произносил это скорее для себя, чем для остальных.

Граф поместья — по совместительству мой отец — был человеком тяжёлым. Азартным. Резким.

И злость в нём жила словно отдельно от него самого. Я часто замечала, как слуги начинали говорить тише, когда он проходил мимо.

Да и сама маменька иногда становилась непривычно молчаливой после его возвращений.

Она указала мне рукой на парту. Я собрала юбку и присела рядом.

Тихо кашлянув, маменька взяла толстый том сочинений одного из известных писателей и раскрыла его. Бумага мягко зашуршала под её пальцами.

Маменька никогда не пела, но почему-то, когда она читала строки о природе, голос всё равно звучал как тихая песня.

Слова словно перестали быть словами. Они становились картинками.

Я уже не сидела в кабинете живописи, не слышала потрескивания камина и шелеста страниц. Я была где-то далеко. В незнакомых землях, где небо казалось ярче, а солнце — теплее.

Там по каменным дорогам мчались лошади, ветер путался в волосах, а рядом со мной ехал кто-то, чьего лица я никак не могла разглядеть.

Я не видела его глаз. Не знала имени, но почему-то была уверена — это принц. Не такой, как в сказках. Без короны. Без золота. Просто человек, рядом с которым хотелось смеяться.

— Альтея, солнышко, о чём задумалась?

Маменька закрыла книгу. Я моргнула от неожиданности и вернулась обратно в комнату.

— А?.. Маменька... Вы так красиво читаете, что мои мысли будто бы улетают куда-то совсем далеко.

Она мягко улыбнулась и присела рядом на табурет.

— И о чём же ты мечтаешь?

Я опустила взгляд на страницы.

— Когда ты читала про лёгкий кристалл души, про поцелуй сквозь года, про силу человеческого сердца... я вдруг подумала...

Я подняла глаза на неё.

— Я ведь тоже достойна такого.

Маменька посмотрела на меня удивительно тепло.

— Конечно, достойна, дорогая.

Она осторожно поправила прядь волос возле моего лица.

— Но не забывай... однажды отец выдаст тебя замуж за того, кого посчитает нужным.

Я слегка улыбнулась, хотя внутри что-то неприятно кольнуло.

— А если он мне не понравится?

Я посмотрела в окно.

— А если я буду несчастна... как ты?

И только договорив, я поняла, что сказала и резко закрыла рот ладонями.

Маменька слегка нахмурилась:

— Я бы не сказала, что несчастна. - Она мягко улыбнулась. — В моей жизни есть ты и Ромэн.

Её пальцы медленно закрыли книгу.

— А скоро тебе перейдут дела поместья. Кто знает... может быть, и твой брат после кадетского корпуса однажды возьмётся за ум.

Я понурила голову, нахмурилась и выпалила:

— Ромэн слишком беззаботный, а ты слишком добрая.

Она тихо усмехнулась.

— Альтея...

Но я не дала ей договорить.

— Маменька, тебе всего тридцать четыре. Ты так мало видела... Столько городов, людей, мест... Ты никогда не бывала дальше соседних земель.

Её глаза смягчились.

— Мне достаточно того, что вы живы и здоровы.

Она улыбнулась, потом вдруг резко замолчала.

Кашель.

Сначала тихий. Потом сильнее.

Книга выскользнула из её рук и упала на пол. Я вскочила с места. Её плечи дрогнули. На ладони, которой она прикрывала губы, остались алые капли.

Мир будто остановился.

— Маменька... нужно к лекарю.

Я схватила её за руки.

— Нужно прямо сейчас.

Она поспешно отвернулась и вытерла ладонь.

— Нет... нет, дорогая.

Слабая улыбка.

— Я в порядке...

Но впервые в жизни её голос не убедил даже её саму.

За окном внезапно раздался громкий стук копыт. Один. Потом ещё. И ещё. Слишком много. Я нахмурилась и быстро подошла к окну. Дыхание перехватило. К воротам нашего поместья неслась целая колонна всадников.

Впереди ехали двое трубачей в тёмно-синих мундирах с золотой вышивкой. За ними двигались королевские гвардейцы — около двадцати человек верхом на гнедых и чёрных лошадях.

Солнечный свет скользил по их доспехам. На плащах развевался герб королевства: Золотой лев, прижавший лапой извивающуюся змею.

С детства я знала его значение: Сила побеждает коварство. А за ними... Сердце у меня будто провалилось куда-то вниз. Королевская карета.

Настоящая.

Она была огромной, чёрной, с золотыми узорами по краям и резными львами на дверцах. Колёса сверкали на солнце, а тяжёлые занавески на окнах скрывали тех, кто находился внутри.

Я никогда не видела её так близко.

Маменька покосилась в мою сторону:

— Кого там принесло?

Я почувствовала, как пальцы стали холодными.

— Королевский двор...

Лицо маменьки изменилось, улыбка исчезла. Взгляд вдруг стал тяжёлым, почти тревожным, будто тучи перед грозой внезапно закрыли солнце.

Карета остановилась возле ворот. Раздался звук труб. Следом ударили барабаны. Слуги во дворе замерли. Даже птицы словно стихли. Ворота медленно открылись.

Гнедые кони галопом обогнули фонтан и остановились у главного входа. Из кареты вышел грузный мужчина лет сорока. Тёмный камзол с серебряной вышивкой, тяжёлый плащ, кольца на пальцах.

Отец, который ещё минуту назад наверняка находился где-нибудь с бокалом вина, поспешно появился на крыльце. Поклонился.

Я впервые за долгое время почувствовала странное беспокойство. Потому что отец не любил кланяться никому. Маменька молча посмотрела на меня. Мы обе не понимали причины визита, но одно знали точно: гостей такого чина нельзя было заставлять ждать.

Отец расправил камзол и медленно выпрямился. Я даже отсюда заметила, как он старался держаться ровнее обычного.

— Добро пожаловать в поместье Ривель...

Он говорил медленно, слегка растягивая слова, будто тщательно выбирал их, или пытался скрыть, сколько выпил прошлой ночью.

Мужчина некоторое время молча смотрел на него. Его взгляд скользнул по помятому воротнику, по дрожащим пальцам, по лицу отца. Потом ниже. По треснувшим вазам у входа. По старым ступеням. По старой краске на перилах. Будто перед ним стоял не человек, а товар на рынке. Уголок его губ едва заметно дрогнул.

Не улыбка.

Скорее насмешка. Мужчина демонстративно сделал шаг в сторону, будто не желая стоять слишком близко, слегка причмокнув губами:

— Где она, месье?

Отец на мгновение замер. Потом быстро кивнул.

— Сейчас... сейчас.

Он поспешно вытер ладони о подол своего камзола и поднял голову.

— Альтея!

Голос эхом разнёсся по всему дому. Я вздрогнула, осторожно выглянув со второго этажа, и крепче сжала пальцами перила, почему-то вдруг почувствовала, как внутри стало холодно.

— Спускайся!

Голос отца прозвучал твёрдо и резко.

Я поджала губы. Спорить с ним сейчас не хотелось. Особенно при гостях. Не дай святые ему вновь потерять самообладание — стыда потом не оберусь.

Я осторожно спустилась вниз, придерживая подол своего любимого бежевого платья, когда-то принадлежавшего маменьке. Оно было одним из немногих моих любимых нарядов. Слишком простое для больших приёмов. Слишком дорогое для повседневной жизни. Я остановилась возле лестницы и поклонилась незнакомцу.

Несколько секунд он молчал. А затем посмотрел на меня. Нет. Не посмотрел. Осмотрел.

Его взгляд медленно скользнул сверху вниз: по волосам, лицу, плечам, талии. Будто перед ним стояла не девушка, а лошадь перед покупкой.

У меня внутри всё неприятно сжалось. Захотелось отвернуться.

— Неплохо...

Он задумчиво прищурился.

— Черты лица хороши. И фигура... примерно такая, как описывали.

Мужчина слегка наклонил голову.

— Правда, не совсем дворцовый тип.

Он небрежно пожал плечами.

— Для наследного принца, возможно, не подойдёт.

Уголок его губ дрогнул.

— Ничего. Определим её в Кельвейры.

Он поправил перчатку.

— А дальше Её Величество сама решит, что с ней делать.

Повисла гробовая тишина. Кельвейры? Я медленно моргнула. Я никогда раньше не слышала этого слова.

Глава 2.

— Собирайся.

Я моргнула. Просто смотрела на отца несколько секунд, пытаясь понять, что именно сейчас произошло. Собирайся... Куда? Зачем?

Я перевела взгляд на маменьку. Она стояла неподвижно. Слишком неподвижно. Пальцы крепко сжимали край платья.

— Папенька... о чём Вы?

Отец шумно выдохнул. Его челюсть напряглась. Я знала этот взгляд. Знала слишком хорошо.

Он появлялся всегда, когда терпение начинало покидать его.

— Альтея, не заставляй меня повторять дважды.

— Но я...

— Сейчас.

Он повысил голос. Совсем немного. Но внутри у меня всё равно что-то дрогнуло. Я растерянно оглянулась. На маменьку. На незнакомца. На слуг - никто не смотрел мне в глаза. И именно это напугало меня сильнее всего.

Гость медленно достал из кожаного футляра большой свиток. Тяжёлая бумага развернулась с сухим шуршанием. Красная печать с золотым львом, побеждающим змею, блеснула на свету.

Мужчина прокашлялся и начал читать:

— По указу её величества и по решению Королевского совета объявляется следующее:

«В связи с подтверждённой задолженностью графа Ривеля перед короной и казной королевства имущество рода временно переходит под королевское управление.

Поместье Ривель, прилегающие земли, доходы и слуги переходят под покровительство короны сроком на десять дней. Если долг не будет полностью погашен за указанный срок, семье предлагается право вступить в договор служения.

Согласно договору, один наследник рода — сын или дочь — поступает под служение её величеству и принимается в часть Кельвейров. Принятый под корону получает:

— содержание и обучение при дворце;

— защиту и обеспечение;

— положение при королевском дворе.

Семье же назначается ежемесячное денежное содержание в счёт погашения долга и сохранения памяти о принятом Кельвейре.

Поместье Ривель остаётся под королевской опекой и передаётся назначенному хранителю до окончания срока служения.»

...

Тишина. Я медленно моргнула. Слова будто проходили сквозь меня.

один наследник рода...

сын или дочь...

Кельвейры...

Я медленно перевела взгляд на отца. Почему-то именно в этот момент мне стало страшно. Потому что он не выглядел удивлённым. Он уже всё знал.

— Всё верно, милсдарь.

Отец медленно улыбнулся, а потом провёл рукой по волосам, будто только что выиграл долгую игру. Меня передёрнуло. Он выглядел довольным.

Маменьку словно подменили. Ещё несколько мгновений назад она сидела рядом со мной, читала книгу и улыбалась. Теперь её лицо побледнело.

— Нет!

Её голос ударил по комнате так резко, что я вздрогнула.

— Она никуда не поедет!

Отец резко повернул голову.

— Не слушайте её.

Он натянуто усмехнулся.

— Моя жена в последнее время чувствует себя не лучшим образом. Она не понимает, что говорит.

— Не понимаю?!

Маменька шагнула вперёд. В её глазах я никогда не видела столько ярости. Никогда.

— Это я не понимаю?!

Она посмотрела прямо на него.

— Ты продаёшь нашу дочь! И кому?!

Её голос сорвался.

— Короне!

Отец резко схватил её за руку. Слишком сильно.

— Прекрати.

— Альтея никуда не поедет! - она попыталась вырваться. — Слышишь меня?! Только через мой труп!

Я не двигалась.Не могла. Слёзы медленно подступили к глазам. Нет... Это какой-то сон.

Плохой сон. Я медленно посмотрела на отца.

Он правда меня продал? А этот гость ещё смеет стоять здесь и оценивать меня, будто я вещь. Будто кусок ткани. Будто лошадь. Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулаки.

Я подошла ближе и встала у лестницы, будто между мной и выходом ещё оставалось что-то, что можно было остановить. Расставив руки, я почувствовала, как дрожат пальцы.

— Я пойду только в одном случае: обеспечьте маменьке лучшего лекаря королевы. Спасите её.

В комнате воцарилась тишина.

Гость слегка приподнял бровь и хмыкнул, словно не ожидал услышать подобное. За спиной услышала тихий, почти сорвавшийся шёпот:

— Нет...

Маменька покачала головой. Мужчина медленно поправил манжеты и посмотрел на меня уже иначе.

— Будет вам лекарь.

Он слегка склонил голову.

— Желание Кельвейры для нас — первостепенно.

Я не ответила. Только кивнула.

Ноги сами понесли меня наверх.

Ступеньки поднимались одна за другой, но я почти не чувствовала их. Внизу ещё слышались голоса, шаги, шуршание одежды, маменькин кашель... а я вдруг поняла, что слышу всё это так, будто уже нахожусь далеко отсюда.

Я вошла в комнату и остановилась посреди неё.

Солнечный свет всё так же лежал на полу золотыми полосами. На подоконнике стояли засохшие цветы, которые я обещала полить ещё два дня назад. Кровать оставалась неубранной, на кресле лежала шаль маменьки, а возле зеркала — деревянная заколка, которую Ромэн когда-то привёз мне из города.

Я медленно провела пальцами по её поверхности. Горло сжалось. Только сейчас до меня дошло - я собирала не вещи. Я собирала свою прошлую жизнь. За дверью постепенно стихали удаляющиеся шаги.

Я опустилась на колени возле старого сундука и открыла его дрожащими руками.

Что вообще берут люди, когда уезжают навсегда? Платья? Украшения? Книги?

Я растерянно посмотрела вокруг, потом взяла первое, что попалось под руку: маленький серебряный кулон с прозрачным камнем внутри.

Маменька подарила его мне много лет назад и говорила, что раньше он принадлежал её матери. Я никогда не снимала его надолго. Следом в сумку отправилась старая деревянная заколка. На ней был вырезан маленький лев.

Тогда я смеялась над подарком и называла его уродливым, но выбросить так и не смогла. После недолгого молчания взяла со стола маленький кожаный блокнот. Почти пустой.

Внутри было всего несколько страниц с моими записями, рисунками и глупыми мыслями. Когда-то я хотела записывать туда истории.

Рука замерла, потом быстро положила его в сумку. Туда же отправилось небольшое письмо. Запечатанное. Без имени. Я никогда не открывала его. Нашла ещё ребёнком среди старых вещей маменьки. Почему-то тогда мне показалось неправильным читать чужое.

Потом сняла с полки книгу, которую читала мне маменька. Ту самую. С потрёпанными краями и пожелтевшими страницами. Потому что внезапно испугалась, что однажды забуду звук её голоса.

Мне всё ещё казалось, что это сон. Такой же, как тот, в который я провалилась совсем недавно, пока слушала маменьку за чтением очередного сочинения поэта. Тогда я представляла далёкие земли, чужие города, неизвестного принца и свободу, о которой читала лишь в книгах. Всё казалось красивым, тёплым и лёгким.

А теперь я стояла посреди собственной комнаты и складывала свою жизнь в дорожную сумку.

Я провела рукой по ткани любимого платья, по краю книги, по деревянной заколке Ромэна и внезапно поймала себя на странной мысли: во сне я всегда куда-то уезжала. Только почему-то никогда не думала, что однажды это случится по-настоящему.

Глава 3.

Чемоданы были собраны.

А я — нет.

До сих пор не верилось, что всё может закончиться так быстро. Ещё утром я сидела рядом с маменькой, слушала её голос, смотрела на солнечный свет на полу и думала о вещах, которые казались такими важными. А теперь должна была уехать. Уехать от маменьки. От строгого отца. От Ромэна, который сейчас даже не знал, что происходит. От слуг, которых знала с детства. От дома.

Я медленно спускалась по лестнице, придерживая тяжёлый чемодан. Переодеваться не стала. На мне всё ещё оставалось любимое бежевое платье. Не хотелось его снимать. Будто вместе с ним ещё могла забрать часть дома с собой.

У дверей стояла маменька. Увидев меня, она вдруг закрыла лицо ладонями и расплакалась. По-настоящему. Не тихо, как раньше. Она тут же шагнула ко мне и крепко обняла, будто пыталась удержать.

— Когда ты только успела так вырасти?.. — прошептала она дрожащим голосом.

Я уткнулась лицом в её плечо. От неё всё ещё пахло лавандой, книгами и чем-то очень домашним. Горло болезненно сжалось. Моё решение было взвешенным и правильным. По крайней мере, хотела так думать. Я понимала, что, возможно, вижу её в последний раз, но всё равно наклонилась ближе и тихо прошептала:

— Не волнуйся... скоро увидимся.

И впервые за этот день я солгала.

Я медленно отстранилась от маменьки, но руки всё равно ещё несколько секунд не отпускали её плечи. Хотелось задержаться. Ещё немного. Ещё хотя бы одну минуту. Запомнить её лицо, зелёные глаза, запах лаванды, тепло рук.

Но времени мне никто не дал.

— Леди Альтея.

Голос королевского визиря прозвучал сухо и без единой эмоции.

— Карета ожидает.

Я подняла взгляд.

Он уже стоял возле дверцы, сложив руки за спиной. Казалось, его раздражала каждая лишняя секунда, проведённая здесь. Он несколько раз постучал пальцами по перчатке и посмотрел в сторону лошадей.

— Мы и без того задержались достаточно.

Я крепче сжала ручку чемодана. Маменька вновь всхлипнула позади. Нет. Если сейчас обернусь — не смогу уйти. Я сделала шаг. Потом ещё один.

Каменные ступени, по которым столько раз бегала в детстве, теперь казались длиннее обычного. Ветер слегка трепал волосы, а подол платья касался ног.

Возле кареты стояли гвардейцы: высокие, неподвижные, словно статуи. Один из слуг уже поставил мой чемодан внутрь. Визирь приоткрыл дверцу и нетерпеливо кивнул:

— Прошу.

Я подняла ногу на ступеньку, замерла, всё же не выдержала: обернулась. Маменька стояла у дверей поместья и плакала, прижимая руки к груди. Отец стоял рядом. И даже не смотрел на меня. Что-то внутри болезненно сжалось. Я быстро отвернулась и села в карету. Дверца закрылась слишком громко, будто поставила точку.

Карета тронулась. Перед глазами мелькал наш сад. Визирь поправил занавеску и обернулся в мою сторону:

— Леди Альтея, Вы сделали правильный выбор. Надеюсь, однажды поможете своей семье снова встать на ноги. И насчёт лекаря я помню.

Я подняла взгляд. Визирь, который ещё совсем недавно смотрел на меня как на очередной пункт в списке, вдруг заметно изменился. Голос стал спокойнее, взгляд мягче, а прежняя холодность словно растворилась.

— Кельвейрой стать — большая честь.

Я нахмурилась.

— Правда? Пока что больше похоже на красивое слово для продажи людей.

Мужчина усмехнулся и слегка покачал головой.

— Вы ещё слишком мало знаете о дворце, леди Альтея. Мы с Её Величеством не любим раскрывать истинные намерения сразу.

— Зачем?

Он перевёл взгляд в окно, где за стеклом медленно проплывали деревья.

— Ради порядка. Ради статуса. Ради будущего королевства. Вам известно, что у нас веками не приветствовалось смешение крови между родами. Принцы женятся на принцессах, герцоги ищут герцогинь, дворяне держатся дворян.

Он замолчал, будто решая, стоит ли говорить дальше.

— Её величество хочет от Кельвейров чего-то нового. Эксперимента, если пожелаете. Людей, которые смогут соединить миры, между которыми раньше строили стены.

Я медленно сжала пальцами ткань платья.

— А взамен?

Визирь посмотрел на меня.

— Преданность короне.

На секунду он задумался.

— И ей самой. Не как королеве. - Он слегка улыбнулся. — Как человеку.

— А какая выгода от этого для девочек?

Визирь слегка приподнял бровь, но отвечать сразу не стал.

— Королева расскажет сама.

Он наклонился к небольшому деревянному сундучку, стоявшему рядом, и достал оттуда кусок свежего хлеба и маленькую баночку с чем-то странным светло-бежевого цвета. Я с интересом наблюдала, как он спокойно намазывает густую массу на хлеб.

— Что это?

Мужчина поднял взгляд.

— Это называется хумус. Недавно её величество увлеклась заморской кухней и теперь заставляет весь двор пробовать её находки. Бобы с различными травами, маслами и специями. Желаете?

От одного слова бобы у меня внутри всё неприятно сжалось. Я скривилась.

— Пожалуй... откажусь.

— Как пожелаете.

Визирь пожал плечами и с таким спокойствием отправил кусок хлеба в рот, будто несколько минут назад моя жизнь вовсе не перевернулась с ног на голову, а я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за всё это время смотрю не в окно и не думаю о доме. Я думаю о каком-то странном хлебе с бобами, почему-то это показалось мне ужасно глупым.

***

Дорога тянулась уже несколько дней. Сначала мне казалось, что путешествие будет мучительно долгим: скрип колёс, тряска кареты и бесконечные деревья за окнами. Но постепенно я начала замечать, что время почему-то стало проходить быстрее. Визирь оказался гораздо страннее, чем я думала.

В первый день он казался холодным человеком, который умеет только смотреть свысока и причмокивать губами. Во второй выяснилось, что он постоянно носит с собой шахматы. А на третий день уже смотрел на меня так, будто я его лично предала.

— Нет... нет-нет, так нельзя.

Я едва сдержала улыбку.

— Почему нельзя?

— Потому что я не видел, как вы забрали моего коня.

Я пожала плечами:

— Нужно было внимательнее смотреть.

Визирь медленно опустил взгляд на доску. Потом на меня. Потом снова на доску.

— Вы играли раньше?

Я задумалась.

— Папенька иногда заставлял гостей играть со мной. Обычно после третьего проигрыша они начинали говорить, что мне просто везёт.

Он прищурился.

— Подозреваю, сейчас Вам тоже начинает очень везти.

Через несколько дней мы остановились на небольшом рынке у дороги. Пока гвардейцы занимались лошадьми, я незаметно исчезла между лавками. Когда вернулась — держала в руках маленький мешочек орехов, сладости и ленту для волос. Визирь нахмурился.