Путь, которого не было

— Пора. Он ждёт, — сказал он таким тоном, словно делился прогнозом погоды.

Василий встал. Пришлось подниматься и мне. А не очень хотелось. Я вдруг подумал, что эта галерная скамейка — самая удобная в мире.

Идти оказалось совсем немного. Я даже не успел размять ноги. Власик постучал в ничем не примечательную дверь и вошёл, сделав жест, чтобы я не топал следом. Тихие голоса. Я попытался уловить, о чём они там говорят, но ни черта не разобрал. На пороге показался генерал.

— Проходите, Виталий Алексеевич, — он придержал дверь.

На полусогнутых я ступил за черту. В глубине кабинета, во главе длинного стола, сидел он.

Отец народов.

Отец народов

Я услышал, как кремлёвские часы пробили полдень. Ощущение было такое, будто тебя позвали на обед, а вместо этого велели копать яму. И ты копаешь, не зная, для кого она.

Я смотрел во все глаза на человека, от одной фамилии которого до сих пор трясутся не только мошенники и мздоимцы, но и те, кто привык диктовать условия из-за закрытых дверей. Банкиры там всякие…

Неожиданно мелькнула дурацкая мысль: может, рассказать ему про мою ипотеку? Вдруг одним звонком решит проблему…

Меня сковало каким-то непонятным страхом, что ли. Вроде он и не выглядел агрессивно. Сидел спокойно, чуть откинувшись на спинку стула. Но под ложечкой всё равно холодело, будто я прилёг на айсберг. Стоял, молчал, тупил — понятия не имел, как себя вести.

Он смотрел на мою морду пристально, с какой-то непонятной мне насмешкой. Я понятия не имел, что в моём фейсе его веселило. Нос нормальный, не лопоухий, усов нет. Хотя, может, именно это его и забавляло.

Он вдруг поднялся со своего места и направился прямо ко мне.

Представьте, что вас остановил гаишник: вы выпивши, без прав, на угнанной машине, да ещё и в чужой стране. Так вот, даже тогда этот гаишник показался бы вам закадычным другом, который вот-вот хлопнет по плечу. По сравнению с тем, что я испытал, видя, как ко мне приближается Сам.

Я попытался взять себя в руки, но они куда-то сбежали. Вместе с мозгом, да и со всем остальным. Так и стоял в оцепенении, смотрел на главную личность пятидесятых и не знал, что сейчас будет.

Где-то я читал в интернете воспоминания господина Черчилля: будто при виде товарища Сталина он сам, машинально, не ожидая от себя, вскочил с кресла и вытянулся по стойке «смирно». Не знаю, фейк это или нет, но лично мне тянуться было уже некуда.

В тот момент мой атрофированный мозг всё же пискнул: лучше бы я сейчас разбирался с банкирами, чем торчал тут.

Сталин подошёл вплотную, вглядываясь мне в глаза, словно пытался прочесть в них заклинание как построить коммунизм во всём мире. Он медленно приподнял правую руку и произнёс с акцентом:— Ну, здравствуй, что ли, Виталий! Чего встал столбом? Присаживайся. Как говорили в древности — в ногах правды нет.

Повторять ему не пришлось.

Я ухнул за стол, как марафонец, уставший вусмерть после трёх дистанций этого клятого марафона. Причём без водопоя.

И надо сказать, когда моя пятая точка наконец нашла опору, мозг будто вернулся ко мне — словно и правда просто выбегал на пару минут подышать. Уверенность начала потихоньку наполнять меня, и я, стараясь держать ровный голос, ответил:— Здравствуйте, товарищ Сталин. Чудная нынче погода, не так ли?

И тут же внутренне зажмурился. Мозг явно за гаражами эти пару минут ошивался, раз выдал такую ахинею.

Но Сталин и ухом не повёл. Он лишь мягко улыбнулся. Мне даже показалось, что мне это показалось — простите за тавтологию, но иначе не скажешь.

Он сел напротив и минуту продолжал рассматривать меня, словно я был квадратом Малевича, и он никак не мог понять, как эта мазня может столько стоить.

— Удивительные вещи происходят в этом мире, — наконец нарушил он молчание. — Сижу, смотрю: напротив — мой внук из далёкого будущего. И не верю. Точнее, верю, но не понимаю. Но принимаю.

Я попытался найти хоть какой-то ответ. И он уже повис на кончике языка, как вдруг меня, словно в боксёрском поединке, отправили в нокдаун. Я уловил смысл сказанного этим страшным и великим человеком: он признал меня за родственника. Он признал меня внуком.

— В тебе есть черты Василия, этого раздолбая, — продолжал мой прапрадед. — А вот с огнём ты не дружен. Напряжённый, словно пришёл просить прибавку к зарплате.

Я сидел, глазел на него и не мог поверить: он шутил со мной. Просто, почеловечески. Так, всё. Нужно собраться и чтото сказать, а то подумает ещё, что я его игнорирую.

— Огонь есть, — наконец мой язык ожил. — Спички отсырели в этих стенах.

Сталин усмехнулся.

— Шутишь, да? Значит, осваиваешься. Хорошо. Ты пришёл ко мне по делу — выслушаю. Ты пришёл ко мне за помощью — если смогу, помогу. Ты пришёл ко мне как внук — напою чаем, и поговорим с тобой по-родственному.

Я хотел прямо сказать, что это не я пришёл, а меня пришли, но осторожность вовремя дала мне подзатыльник. Ещё не в тех я отношениях с прапрадедом, чтобы умничать о таких вещах.

Вместо этого я ответил, что от чая не откажусь и с удовольствием поговорю на любые темы — хоть про погоду, хоть про коварных инопланетян. И спросил, как мне его называть.

Он поднял густые брови, словно я спросил, кто он вообще такой. И предложил мне два варианта: Иосиф Виссарионович или товарищ Сталин.

Это немного остудило меня. Несмотря ни на что, он ясно показал: дистанцию нужно соблюдать. По крайней мере, в Кремле.

Звонок решил вопрос с чаем, и через несколько минут между нами на столе красовался самовар и пара тарелок с какимито пряниками и дольками лимона.

За чаем мы болтали, как давние друзья. Ну как болтали — вождь постоянно задавал мне вопросы обо мне, а я, как школьник у доски, отвечал, пытаясь выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

Сталина интересовало всё: где родился, как родился, с кем родился, почему вообще родился… В общем, самые обычные вопросы.

Разумеется, я понял его задумку: он хотел разговорить меня, показать, что всё спокойно и всё по-домашнему. Но именно это меня и начало напрягать. Я нюхом чуял, что потом пойдут совсем другие вопросы — не из плоскости личной жизни. И как мог, морально подготовился к повороту беседы.

Но поворот был мягким, спокойным.

— Когда Василий мне первый раз рассказал о тебе, — начал Иосиф Виссарионович, — я не поверил. Думал, напился опять, дурак. Потребовал Власика разобраться. Просмотрел бумаги. Знаешь, мы многого не знаем о мире. Вот почему ты смог пройти сквозь время, а люди Власика — нет? И я не знаю. И никто не знает. Ты ведь не знаешь? — Он прищурился, поглядев на меня.

— Увы, — мне не пришлось притворяться расстроенным. — Не знаю. Знал бы — уже дома был бы.

Сталин приподнял обе руки.

— Что так? Не нравится у нас?

Я заверил, что нравится, но в конце рискнул и добавил, что всё равно привык жить там. Вождь спросил почему — потому что там так хорошо или потому что там у меня всё? Я снова задумался: что меня туда тянет? Но ответил, что просто там моё время — здесь я чужой и никому не нужный.

— Как не нужен? — возмутился он. — Василий за тебя меня просил. Я сижу с тобой, чай пьём. А ты — "ненужен"…

И я не мог понять: то ли он сердится, то ли просто размышляет вслух.

Он неожиданно встал, прошёл к своему рабочему месту, взял трубку и бумаги, вернулся. Медленно раскурил трубку, буркнув: «Кури, если хочешь», положил перед собой листы и начал бегло их просматривать.

Я полез за папиросами в карман, да вспомнил, что они давно закончились. Курить хотелось категорически, но почему-то я не решался спросить у моего собеседника про курево. Может, он только трубку и курит, и моё «есть закурить?» выглядело бы нелепо.

Сталин между тем нашёл нужные строчки на бумаге, выпустил дым и сказал:

— Вот здесь. Ты говоришь, что не знаешь, кто виновен в том, что Советский Союз перестал существовать. Что ты родился уже в Российской Федерации. Это так, Виталий?

Я подтвердил, стараясь не прятать взгляд. Он спросил, почему же у нас в школе не учат истории. Пришлось говорить правду, что по истории у меня была твёрдая тройка, да и то потому, что я исправно мыл кабинет истории и приносил деньги на шторы.

— Плохо, — ответил мне вождь. — Плохо у вас там воспитывают молодёжь. И это наше упущение тоже. Но я не верю, что ты говорил правду. Но допытывать тебя не стану. Мы сами разберёмся…

Я представил себе эти разборки, и мне стало не по себе. Он же сидел и хмуро молчал. Я прямо чувствовал, что он чем-то расстроен.

— Скажи мне как на духу, Виталий, — наконец произнёс он, — ведь это значит, что всё, что мы делаем, зря? Пять лет прошло с войны, а мы не можем ещё мирную жизнь у себя восстановить везде. И сейчас мы ведём борьбу с элементами, которые пытаются уничтожить первое в мире государство рабочих и крестьян. Мы бьём их везде: от украинской степи до лесов Прибалтики, от Кавказа до Дальнего Востока. И получается, что они всё равно победят?

Я сидел и не знал, что мне отвечать. Хорошо, что ему не нужны были мои ответы. Он сам себе задавал вопрос — сам отвечал:

— Нет, не зря. Может, как раз ты и есть метка судьбы, предостережение нашей Родине из будущего. Нам нужно найти ошибки, исправить их и победить в этой борьбе. Иначе капиталисты уничтожат нас.

Он ещё минут десять рассуждал в том же духе, и меня вдруг начали завлекать его речи. Я поразился самому себе — ибо раньше я особо не увлекался политикой. А сейчас мне становилось интересно.

— Ты согласен со мной, Виталий? — я вздрогнул от его неожиданного вопроса.

— Со многим, о чём вы говорите, согласен, — подтвердил я.

Он усмехнулся в усы.

— А с чем не согласен?

Я замялся. Он посмотрел на меня и лишь махнул рукой.

— Ладно. Что об этом говорить. Это я потом подумаю.

Он перевернул несколько листов, и я вдруг заметил на одном из них: «Отчёт государственной комиссии по докладу Сталина В. А. Производство полимеров». Я аж вздрогнул. Именно в нём Берия, видимо, и написал своё категоричное «нет».

Сталин заметил мой взгляд. Кивнул.

— Мы вернёмся к этому отчёту. А сейчас скажи мне: там, у вас в будущем, обо мне помнят?

Я уверил, что помнят.

— А как относятся ко мне и нашим свершениям?

Тут я опять попал в дурацкое положение: как не обидеть и не выглядеть вруном. Но решился говорить ближе к правде. Я рассказал, что отношение к нему примерно пятьдесят на пятьдесят.

Он слушал внимательно и потом сказал:

— Не буду больше ничего о будущем спрашивать. — Он отвернулся и помолчал, будто подбирая слова. — Скажи только: когда я умру?

Сказать, что я был ошарашен этим вопросом, — значит не сказать ничего. Я смотрел на вождя так, как, вероятно, смотрит приговорённый, стоя на эшафоте, на судью, который только что зачитал приговор и любезно интересуется, что он выберет — виселицу или гильотину. А дело в том, что я понятия не имел, когда Сталин уйдёт в мир предков. Не интересовался раньше. Мозг лихорадочно метался в поисках хоть какой-то информации. Он мыслил глобально: Гагарин полетел в космос. Когда? Вроде в 60х. Кто тогда рулил? Сталин? Или уже Хрущёв? Или, может, уже Брежнев? Хоть убейте, но я не знал этого. Что ответить? Все эти мысли пронеслись секунд за пятнадцать…

— Стой, Виталий, подожди! — почти выкрикнул Сталин. — Не говори. Не надо. Не должен человек знать о своём последнем часе. Неправильно это. Не полюдски.

Я выдохнул. Посмотрел на свои руки. И вдруг мне отчаянно захотелось выпить. Чего-нибудь покрепче.

Но передышки он мне не дал. Секундой позже спросил:

— Лучше скажи. Будет хоть кто, кто меня оплакивать будет?

А вот тут я знал. И не из школьных занятий. А из роликов в интернете, что попадались мне.

— Да, Иосиф Виссарионович, — грустно ответил я. — Будут оплакивать. Почти вся Москва выйдет прощаться с вами. Даже давка будет. Говорят, несколько человек погибнет в ней.

Сталин вскинул брови и нахмурился.

— А вот это неправильно, — твёрдо сказал он. — Что мне уже до того будет, чтобы люди там гибли? Нельзя так хоронить. Ладно, я займусь этим. Никакой давки не будет. Это говорю я. Сталин.

Цена одной идеи

Вождь сидел молча, явно обдумывая информацию, что я на него вывалил. Я же полировал стул и уныло поглядывал на его трубку. Знаете же, как это бывает: чем ближе объект вожделения, тем сильнее его хочется. А я хотел курить. Наверное, ещё бы минута и я попросил бы у Сталина огонька.

Но тут он встал и в задумчивости прошёлся по кабинету, подошёл к столу, что-то взял, сунул в карман. Потом снова уселся напротив меня.— Ты что, совсем не куришь, Виталий? — неожиданно спросил он меня, раскуривая свою знаменитую трубку.Я пробормотал, что курить-то курю, да забыл курево дома, пока собирался сюда. Он удовлетворённо кивнул, достал из кармана пачку сигарет и положил передо мной на стол. Это была заграничная пачка. Вроде немецкая.— Бери, — сказал он чуть тише, почти не глядя на меня. — Кури. Это мне ещё в сорок пятом Рокоссовский привёз угостить. Трофейные. Но я не люблю сигареты. Не моё. Так и пылятся у меня на столе. Словно тебя ждали.Я смотрел на эту пачку, как на раритет. Потом плюнул на всё и достал сигарету. Вождь подтолкнул ко мне спичечный коробок — так буднично, будто мы на кухне у тёщи чай пьём, а не в кабинете, где решаются судьбы континентов. Я взял, чиркнул спичкой, затянулся…

Мы синхронно с наслаждением выдохнули дым. И в этот момент меня накрыло какое-то дурацкое ощущение: будто мы дед и внук, которые выходной на даче провели. Вскопали огород, устали, теперь сидим, курим. Семейная идиллия, ни дать ни взять. Только бутылки не хватало.

Я бросал на него короткие взгляды, пытался угадать, о чём он думает, но это было бесполезно. Всё равно что пытаться разгадать кроссворд на древнегреческом.Сталин это, конечно, заметил. И прямо рубанул: мол, если есть вопрос, то не тяни, не надо тут ложной скромности.Я помялся, но все же решился задать вопрос о том - легко ли править целой страной в одиночку. Если бы я спросил у него не хочет ли он на выходные съездить на луну, то он удивился бы не меньше.— Почему в одиночку? — спокойно переспросил он. — Я не царь, чтобы в одиночку. И я не правлю, а управляю. Это огромная разница.Мы ещё минут пять про это говорили. Я даже разок с ним поспорил. Сам не понял, откуда смелость взялась. А потом он вдруг будто переключился. Лицо стало другим, жёстче. И он сразу перешёл к делу.

Прапрадед подтащил к себе отчёт комиссии. Я напрягся. И у меня сразу появилось дурацкое чувство, будто я где-то накосячил, и это наконец заметили.

Он начал зачитывать мне определения и комментарии Берии из этого отчёта. По ним выходило, что проект дорогостоящий, нецелесообразный и империалистический. Я сидел и думал: ну как можно так всё перековеркать? Будто специально искали, к чему придраться.

На каждую ремарку из отчёта я пытался дать опровержение, но Сталин всё время поднимал руку и мне приходилось затыкаться. Наконец он положил отчёт на стол и вопросительно посмотрел на меня.

— Вот что я скажу, Иосиф Виссарионович, — начал я, чувствуя, как у меня подгорает от этого явно липового отчёта. — Может, Берия и хороший управленец, но тут он не понимает вообще, что пишет.

Вождь вдруг улыбнулся и кивнул, мол, продолжай.

— Все выводы, которые вы зачитали, неверные. Причём в корне. Производство полимеров — вариант намного дешевле, чем того же металла. Иначе бы в мире он не был так востребован. В моём времени, я имею в виду.

Я просто сыпал аргументами: про себестоимость, про спрос, про то, как полимеры вообще везде используются. Сам не заметил, как разошёлся. Иногда Сталин снисходительно усмехался, слушая меня, и я сбивался, принимался что-то доказывать, объяснять. Но он лишь махал мне рукой: «Продолжай». И я выкладывал дальше, разбивая каждый пункт отчёта в пух и прах.

Вождь не перебивал, и от этого мне даже спокойнее стало. По крайней мере он слушал внимательно, иногда прищуриваясь, словно взвешивал все "за" и "против". Я закончил и он встал, снова разжег трубку, прошелся от стола к стене и обратно— Может, ты, Виталий, и прав. Со своей стороны, — сказал он задумчиво. Но в ту же секунду лицо у него стало жёстким, собранным. — Но Лаврентий тоже прав. Вот смотри: чтобы запустить производство этих самых полимеров, нужны деньги. Колоссальные деньги. Ты говоришь: «Будем торговать со всем миром и получать валюту». Но чтобы торговать с миром, нужен не один завод. Десять. Если не больше.

Он обошёл стол, положил мне руку на плечо:— Ты инженер. Знаешь, сколько денег нужно, чтобы хоть один завод построить? А у нас же уже строится немало заводов и фабрик по всему Союзу. Это ведь нужно перераспределить как-то. Изменить планы.

Хрен его знает, сколько тут стоит один завод. Наверное, и правда дорого, они же не на пару лет строят, а на века. Всё капитально, всё повзрослому.У меня появилась мысль:— Товарищ Сталин, я не знаю, в какие суммы обходится строительство целых заводов, но уверен, что можно прилично сократить все затраты на строительство, слегка изменив подход к строительству.

Он убрал руку, отодвинулся и сел прямо рядом. И посмотрел мне в глаза.— И как? — задал он вопрос, выпустив кольцо дыма.

Я не колебался ни секунды.

— Сейчас вы строите капитально. Бетон, сталь, кирпич. Всё это вместе с логистикой, планированием и прочим, относящимся к строительству, — немалые деньги. Ещё один немаловажный фактор — нет мобильности. И невозможность работы производства в малонаселённых пунктах. Я предлагаю строительство мобильных цехов.

Я не мог прочитать, что было в глазах у него, но заметил, как его рука с трубкой дрогнула. Что это? Я его зацепил или он сердится? Я молча смотрел ему в глаза. Он же не отрывал взгляд от меня. Наконец он положил трубку на стол и чуть нагнулся ко мне.

— Ты — инженер из будущего, — произнёс он. — Ты один знаешь больше, чем мы. Так говори до конца.

Я мысленно поставил себе лайк «заинтересовал» и продолжил:

— Могу я воспользоваться вашими письменными принадлежностями?

Он удивился, но показал рукой, что можно взять. Я прошёл к его рабочему месту, взял пару листов бумаги, карандаш и вернулся.

— Мы не будем возводить громадины, рассчитанные на целые города. Мы будем строить ангары из металлоконструкций.

Я начал наспех чертить план и устройство этих ангаров, попутно объясняя, что это такое и с чем это едят.

— Металл у нас есть. Всё соединяется болтами — не нужно никакой сварки. Стены из листов железа. Утеплитель найдём какой. Бетон — только напольное основание. Вытяжка, вентиляция — копейки. Монтаж — около месяца. Запуск производства через пару месяцев. Не нужно ждать год и более. Все производственные мощности будут готовы раньше, чем станки, это я вас уверяю. Такой промышленный объект можно поставить где угодно. Хоть на болоте.

Я ещё минут пятнадцать всё ему объяснял и расписывал. Он снова запыхтел трубкой и теперь слушал ещё более сосредоточенно, чем ранее.

— Это в будущем так у вас работает? — уточнил он, когда я закончил.

— Это в будущем работает везде. И у нас, и в Штатах, и в Китае, — заверил я.

Он снова встал.

— Два месяца, — словно сам с собой говорил он. — И за полгода начало производства. Может, даже раньше.

Он повернулся ко мне:

— Какой продукт ты говоришь можно выпускать, который будут все покупать?

Тут я разошёлся уже не на шутку. Я выложил всё, что вспомнил. Он прошёл к телефону, поднял трубку:

— Кузнецова ко мне. Срочно.

Потом взглянул на меня.

— Подождём его. Он сейчас нам необходим. А пока время обеда. Виталий, отобедаешь с дедом, а?

Я понятия не имел, кто этот Кузнецов и чем он нам нужен, а вот желудок дал сигнал, что не против, чтоб в него чего-нибудь закинули.

— Согласен, Иосиф Виссарионович. Только…

Он внимательно смотрел на меня.

— Там в соседнем кабинете ваш сын. Может, втроём пообедаем?

Не знаю, что на меня нашло, когда я решил выпалить эту фразу. Сталин долго рассматривал меня, и в его взгляде мне почудилось уважение. Он снова поднял трубку:

— Николай, пригласи Василия.

***

Обед прошёл в нормальной обстановке. Сначала мне почудилось, что между ними натянуто, но вождь народов быстро сгладил впечатление, перекинувшись парой-тройкой фраз с Василием. Тот, между прочим, не выглядел напряжённым или растерянным и между делом возмутился, что с авиационными деталями опять беда — качество ниже плинтуса.

Я уже хотел было влезть с полимеро-заменителями, но вовремя себя одёрнул. Хватит. Вождь и так заинтересовался, какого-то Кузнецова вызвал. Чего раньше времени мельтешить?

Честно говоря, я ожидал, что обед будет шикарным: какие-нибудь мясные отбивные, фрукты, копчёная рыба и прочее. Но принесли какой-то борщ, тушёную картошку с овощами и компот. Борщ мне, кстати, совсем не понравился.

И я не мог понять: то ли Сталин специально такой обед заказал, чтобы показать, что в Кремле всё попростому, то ли и правда ел то же, что и большинство граждан СССР. Странное чувство.

К концу ужина атмосфера и вовсе разрядилась. Я рассказал какой-то забавный случай с рыбалки и впервые увидел, как вождь смеётся.

Зашёл Власик, сообщил, что прибыл Кузнецов.— Пусть подождёт, — ответил Иосиф Виссарионович. — Обед же.

Следом он повернул голову к Василию:— Вот что, сын. Ты иди пока, но дождись — я тебя позову. Хорошо?Василий кивнул, сделал глоток компота и вышел.Сталин сказал мне:— Сейчас всё повторишь Кузнецову. Всё, что говорил мне. Мне любопытно узнать его мнение. Понял меня?

Вошедший мужик ничем примечательным не отличался. Среднестатистический гражданин СССР. Он поздоровался со Сталиным, взглянул на меня, но, так как знать не знал, что я за фрукт, просто протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатием.

Когда расселись, Сталин в двух словах рассказал ему о проекте. Кузнецов слушал молча и внимательно, словно от этого зависела траектория Земли вокруг Солнца.

Сталин дал мне слово, и я, как попугай, двадцать минут повторял то, что изначально выкладывал ему. На цельнометаллических ангарах щёки у Кузнецова дрогнули, он кашлянул и во все глаза внимал мне.

— Ну что думаешь, Василий Прохорович? — спросил Сталин, когда я замолчал.

Тот пошевелил пальцами, словно перебирал ими невидимые карты.

— По правде, затрудняюсь даже что-то сказать. Идея… идея интересная. Но вряд ли это когда-нибудь приживётся.

Я мысленно застонал: что за консерватизм тут творится…

— Но, — продолжал он, — в пробных целях можно попробовать. А вы, молодой человек, — инноватор, — обратился он ко мне, — как вам такое пришло в голову? Где вы обучались?

— Не важно это, — за меня ответил Сталин. — Ты вот говоришь, что это не приживётся… А если я скажу, что приживётся? Ведь смотри, как всё просто.

Кузнецов беспокойно зашевелился.

— Ну, если вы скажете… — промямлил он.

— Давай без «вы», — отрезал Сталин. — Мне важно твоё личное мнение, опытного человека. Ты же министр лёгкой промышленности, не я.

— Это может сработать, — осторожно ответил тот. — Но как узнать? Не спорю, рассказ этого молодого человека выглядит убедительным, но мы никогда раньше таким не занимались… Риски…

Я уже рот открыл, чтобы вставить хоть слово, но тут, как назло, зазвонил телефон. Сталин подошёл к столу, снял трубку:— Слушаю! Так. Чего ты панику наводишь, Лаврентий? Разберусь. Я сказал, разберусь. Всё!

Берия. Видимо, узнал, что я тут, и сразу пошёл в лобовую. Решил лично давить на Сталина, чтобы зарубить проект.Я почувствовал, что закипаю.

Вождь повернулся ко мне:— Ладно, Виталий. Иди пока домой! Я разберусь с этими бумагами и дам тебе знать. Николай тебя отвезёт, я распоряжусь. Спасибо, что навестил, не забыл. Иди.

В общем, выходил я из кабинета ровно так же, как и заходил — на подкошенных. Потому что понимал: Берия что-то имеет против меня, и он вышел напрямую на отца народов.

Мир грёз с привкусом водки

Развалившись на заднем сидении «Победы», я хмуро таращился в окно. Каждый раз, когда мне кажется, что всё сделано мною правильно, ситуация бьёт меня по физиономии. Будто я и не инженер из будущего, а боксёрская груша. И снова мысли путались, словно в лабиринте Минотавра. Только вот нить Тесея я забыл где-то дома.

Небо хмурилось, прохожие, предвидя дождь, старались быстрее убраться с улиц, а мне почему-то наоборот захотелось пройтись. Я попросил Власика остановить машину и выпустить меня. Он глянул на меня через зеркало заднего вида, чуть нахмурившись, будто я просил невозможного.

— Вы уверены, Виталий Алексеевич? А вдруг в это время товарищ Сталин захочет вам позвонить?

Я сообразил, что он просто боится нарушить приказ вождя доставить меня точнехонько до дома. И решил не спорить. Но как только машина укатила от парадной, я побрёл в центр города.