Волчье время

Она украдкой взглянула на Вульфа. Его профиль подсвечивался зеленым сиянием приборной панели. Размашистые, будто рисованные углем брови накренились к переносице. Он был сосредоточен, но слегка улыбался. Руки уверенно лежали на руле. Он не давил на газ слишком сильно, но скорость все равно казалась головокружительной, как полет. Сердце продолжало колотиться, но теперь в нем росло нечто новое, хрупкое, как первый лед на озере. Этот парень с дурацкими шутками и искренней неловкостью не пялился на нее, как те, другие, в школе или на гонках. Он просто... был. И это пугало не меньше, чем успокаивало.

– Сейчас будет поворот, не пугайся, слегка вильнем, – предупредил Вульф, и машина мягко накренилась, входя в изгиб дороги.

Женевьева инстинктивно схватилась за дверь, но вместо паники почувствовала легкий прилив восторга. Нутро ухнуло и будто провалилось вниз, как на аттракционе. Ветер за окном свистел, музыка пульсировала в салоне, и на миг она ощутила себя не принцессой в клетке, а просто девушкой, мчащейся сквозь ночь.

И едва она позволила себе расслабиться, как перед глазами мелькнула вспышка. Издевка сознания. Собственная установка, разбивающая корку льда. Грубые руки, которые не спрашивали, не ждали, просто брали. Мужские руки. Не только дяди Барта – любого мужчины. Женевьева сглотнула, заставляя себя дышать ровно.

Вульф, видимо, заметил ее напряжение, потому что сбросил скорость.

– Ты как? Если слишком быстро, скажи. Я не из тех, кто любит хвастаться лошадьми под капотом. Учитывая, что лошади даже не мои.

– Нормально, – солгала Женевьева, но голос вышел хриплым.

Какой же она была дурой. Ни один самец на свете, кроме Хагена, не заслуживал доверия, а она вот так просто села в самый настоящий капкан!

Пальцы нащупали дешевую кожу куртки. Женевьева шумно вздохнула, и легкие вновь наполнились запахом Вульфа. За все их малочисленные встречи он ни разу не показался Женевьеве по-настоящему опасным. Он дал куртку, чтобы она прикрылась, извинился за взгляд, вместо флирта вел ужасные философские разговоры, пел застольные песенки и отвратительно шутил. Это было… мило. И слово это оказалось для Женевьевы столь же неожиданным, сколь и приятным.

Дорога выровнялась. Они въехали на какую-то большую ровную площадку, асфальт которой еще сохранил память о былой разметке. Атмосферу теперь задавал меланхоличный припев «Mutter». Женевьева откинулась на спинку, впервые позволяя себе чуть сгорбиться.

– Хочешь? – вдруг спросил Вульф и кивнул на руль. – Это бывшая автошкола. Здесь пусто, никто не увидит. Я научу.

Сердце опять ухнуло в пятки. Женевьева уставилась на него, чувствуя, как ладони становятся влажными. Водить? Она? В этой машине, с ним? Сомнения на мгновение захватили Женевьеву. Она, хоть и сопротивлялась, была привычна к контролю, к тому, что ее всегда вели, решали за нее. Но теперь ее раздирало еще и любопытство. А почему нет? Это же ее ночь. Ее свобода. Может, последняя в жизни.

– Ладно, – выдохнула она, удивляясь собственной смелости. – Но если разобьемся, вини себя.

Вульф поднял руки и вылез из машины, чтобы галантно открыть Женевьеве дверь. Она едва не стукнула его, когда он обратился к ней «Ваше Высочество», прежде чем самому нырнуть на пассажирское сиденье.

Сама же Женевьева, преодолевая неожиданную судорогу в обеих ногах разом, уселась на водительское, еще хранящее тепло Вульфа. Она неуверенно положила руки на руль, гладкий, хоть и слегка потрепанный. Дышать удавалось через раз, а ведь она даже не уложила ноги на педали.

– Справа газ, слева тормоз, – подсказал Вульф. – Но управляй только правой ногой, а то начнешь давить на обе педали разом.

– Я не такая тупая.

– Я тоже так думал, а потом забыл, какая сторона где, и устроил герру Шульцу очень веселые пару минут.

Он широко улыбнулся и кивнул на ключи.

– Заводи. Она не укусит. Всего-то несколько тонн, которые с радостью врежут нас в во-о-он тот столб.

Она поджала губы, чтобы не доставить ему удовольствие своим смехом, и сделала, как было предложено. Двигатель ожил, вибрация прошлась по телу электрическим разрядом. Волнение смешалось с восторгом. Она контролировала это. Сама!

– Теперь передачи. Клади руку на рычаг.

Она вцепилась в набалдашник как раз в тот момент, когда он протянул к нему ладонь. Кожа у него была теплой и сухой, и Женевьева разозлилась на себя за то, что заметила это, хотя тут же отдернула руку. Вульф виновато улыбнулся, убрал ладонь и еще раз жестом пригласил ее взяться за рычаг.

– Трогать не буду. Просто объясню принцип. Вот.

Его рука замерла над ее так близко, что она почувствовала тепло снова. Но Вульф не касался, как и обещал, просто держал ладонь над ее, объясняя принцип работы. И вскоре Женевьева, увлеченная, даже забыла о том, что когда-то показалось ей опасностью.

– Можешь… положить, – пересилив себя, почти прошептала Женевьева. Вульф взглянул на нее вопросительно и ей пришлось кивнуть, потому что повторить она была не в состоянии.

Он медленно, очень медленно уложил свою ладонь поверх ее. Касание было легким, как перышко, не давящим, не захватывающим. Женевьева вздрогнула и не сразу поняла, что это был импульс… облегчения? Это прикосновение не вызывало тошноты, не влипало в кожу иглами. Оно было уважительным, обучающим. Женевьева почувствовала мозоли, запах скипидара стал ближе, и вместо паники пришло странное тепло. Не только физическое, но и ментальное.

– Вот, молодец. Теперь жми на газ.

Машина дернулась. Их обоих слегка качнуло назад. Женевьева закрыла лицо руками, но он только беззлобно рассмеялся.

– О, только один раз? А ты талант! – Он вдруг замолчал и совсем-совсем слегка ткнул ее пальцем в костяшки. – Эй, ты что, расстроилась? Я ж говорю, в мою первую поездку в машине можно было яйца взбивать. Так что это нормально, все так начинают. Попробуй еще раз.

Она попробовала. И ещё. Каждый раз страх отступал дальше, сменяясь азартом. Вульф объяснял терпеливо, не торопя, и больше старался ее не трогать. Когда машина наконец тронулась ровно, Женевьева ахнула от восторга.

– Ну вот! – похлопал Вульф. – Можно идти получать права. Ну, там еще мелочь вроде правил ПДД, но это так, дел на пять минут.

Она фыркнула и так ловко вильнула по дороге, что он, так и не пристегнувшийся, шлепнулся о дверь. Его нарочито стариковское ворчание разбавилось ее ехидным смехом. И к моменту, когда на асфальте уже вырисовались следы шин от резких поворотов, не осталось ни страха, ни волнения, ни тени дяди Барта. Только грохочущий голос Тилля Линдеманна, рев мотора и свобода.

– Спасибо, такси «Центрифуга», – мастерски изображая тошноту, пробормотал Вульф и плюхнулся обратно на водительское место. – Но больше вашими услугами я не воспользуюсь.

– А тебя никто спрашивать не будет.

Она поерзала на сидении, словно щенок, не умеющий справиться с приливом радости. Ее еще немного потряхивало от адреналина и удовольствия, а в голове приятно гудело.

Вульф молча вырулил на одну из многочисленных улочек Мюнхена, где дорога подсвечивалась не столько фонарями, сколько вывесками магазинов. Всюду бродили молодежь и подростки, громко играла разномастная музыка. Пахло едой, слегка влажным сентябрьским воздухом и потом.

Женевьева не задавала вопросов, когда Вульф указал на одно из кафе, окна которой были украшены стилизованным под арабскую вязь названием, половина которого уже изрядно истерлась, так что прочтению не подлежала. Кафе казалось тем самым типом закусочных, которые держатся на чистом упорстве владельца: крошечное помещение, выложенное блестящей плиткой, витрина с подсохшими помидорами и хрустящими огурцами, вертел, лениво вращающийся под желтоватой лампой. За стойкой стоял восточной внешности мужчина, широкоплечий, густобровый, с голосом, дрожащим от тяжелого акцента. От прилавка тянуло жареным мясом, теплым хлебом, дымом специй и чем-то сладким, похожим на гранатовый соус.

– Гамарджоба! – весело выкрикнул Вульф и наклонился к Женевьеве, чтобы прошептать: – Это Аслан. Он всем говорит, что турок, на самом деле грузин.

– Надеюсь, между вами не встанет поляк.

– Et tu, Brute?1[11]

Он схватился за сердце и сделал вид, что собирается упасть на ближайший столик, но ловко вывернулся в последний момент и оказался перед стойкой. Женевьева неловко мялась рядом, украдкой оглядывая непривычные интерьеры и разномастный народ.

Все это казалось таким диким, будто она приехала в другую страну, а не просто свернула от центра Мюнхена. Это было средоточием того, что ее отец именовал «плебейским», а мать – «нищенствующим». Женевьеве же казалось, что определение «свобода» подходит во сто крат лучше.

– Какой будешь?

Вульф указал на ламинированный листок возле кассы, где с рисунками были перечислены виды донеров. Женевьева нервно сглотнула. Стоило ли сказать, что она даже не понимала, что это такое, эти его «донеры». Хотя он и сам должен был знать… А если нет, не сочтет ли он ее снобкой? Пришлось ткнуть в первое, за что зацепился взгляд.

– Два с бараниной, – кивнул Вульф турку-грузину и широко улыбнулся. – Добавь в один побольше перца.

– Любишь острое? – спросила Женевьева, чтобы чем-то занять тишину, пока он разглядывал напитки в гудящем холодильнике.

– Это единственное, что позволяет моему бренному телу ощущать себя живым, – загробным голосом ответил Вульф и снова рассмеялся. – Короче, да, люблю. Или просто привык. В детстве готовил сам, так что единственное, что спасало от вкуса сожженной подошвы – это приправы. – Он задумчиво постучал пальцами по стеклу. – Что Ваше Высочество изволит? Газировку или «Gerolsteiner»?

– А просекко нет? – подыграла она, обмахиваясь ладонью. – Минералку. И спасибо.

– Рад служить королевству!

Он отвесил ей поклон и достал из холодильника две бутылки, колу и «Gerolsteiner», порыскав в глубинах, чтобы за бутылками негазированной отыскать именно минеральную.

– Почему ты готовил сам?

Оставив напитки на кассе, они уселись на потрепанного вида стулья в ожидании заказа. Вульф сел криво, закинув ногу на ногу, а руку – на спинку. И это было так не похоже ни на одного парня, которого Женевьева встречала прежде. Даже в новой школе все старались держать осанку или сидели как карикатурные мачо, широко раздвинув ногу и расправив плечи. Вульф же будто вечно был в движении, рябил, как воздух на глади воды.

– Потому что у меня не было роты служанок?

Он весело фыркнул.

– Папаша не готовил. Он пил. А когда не пил – спал. А когда не спал – пил. Я даже не знаю, чем он вообще питался и как не откис от такой жизни. Но, в общем, когда фрау Шульц не была так добра, чтобы вместе со своим выводком кормить еще и подкидыша, готовить приходилось самому.

– О…

– Ой, нет. Только не этот жалостливый взгляд! Я нормально справлялся. Брал еду в церкви, варганил себе на пару дней грестль или картофельный салат. Иногда даже творожные кнедли получались, но обычно только с фрау Шульц. Она нас с Эрихом заставляла помогать ей лепить шарики. Самый кайф был, когда им родственники из Чехии привозили настоящее варенье из сливы.

Он произнес это так легко, но Женевьева все равно почувствовала тонкий, но от того не менее значимый слой боли, которую он прятал за этими ужимками и улыбками. Почувствовала не потому, что была провидицей, не из-за киношной «духовной связи», а из-за того, что сама поступала так же. Только вместо улыбок был оскал, а вместо шуток – колючки.

– А… мать? – помедлив, спросила Женевьева. В ее мире мать, хоть и являлась тенью отца, была чем-то неотъемлемым, обязательным.

– У меня нет мамы. Ну, то есть, меня определенно кто-то родил, не из пробирки же я взялся. Но я ее никогда не видел. Даже фоток нет.

Вульф закинул руки за голову и пожал плечами. Может, когда-то потеря и волновала его, но за дальностью лет рана зажила, оставив лишь пустоту. Женевьева задумалась, что хуже: плохая мать или ее отсутствие? От второй мысли колючие мурашки взбурлили под кожей. При всей скверности отношений с мамой, Женевьева не могла представить, если ту вдруг вырвут из ее жизни.

– Мне жаль, – искренне сказала Женевьева и слегка пнула ботинок Вульфа своим. – Хотя приятно знать, что однажды какой-то девушке повезет, и в кухонном рабстве окажется не она, а ее мужчина.

Она улыбнулась, но от собственных слов стало как-то… неприятно. Не из-за посыла, ведь Женевьева искренне верила, что мужчины, особенно в обычных семьях, зачастую склонны перекладывать все домашние дела на женщину. Дело было… в подтексте, в самом начале ее фразы. У Вульфа будет девушка. И он станет для нее готовить, возить ее на машине, давать ей свои куртки. И она, эта девушка, не станет трепыхаться от каждого неосторожного прикосновения.

– Еще одно доказательство, что раб мечтает не о свободе, а о своих рабах, – высокопарно заявил он и поднялся за готовым заказом. – Хочешь поесть здесь? А то я знаю одно прикольное место недалеко отсюда, можно полюбоваться огнями города и все такое.

Женевьева прикусила губу, делая вид, что задумалась. Глупо было отказываться, раз уж у них сегодня организовалась стихийная экскурсия по Мюнхену. Точнее – по его Мюнхену. Тому, который Женевьева никогда не знала, но который оказался в тысячу раз интереснее, чем стерильная атмосфера поместья или помпезная обстановка гимназии.

Глава 18

За стуком сердца Вульф не слышал ни музыки, ни собственных мыслей, пока наконец не припарковался под железнодорожным мостом недалеко от Розенгартена. А затем каждый шаг по насыпной дорожке отзывался хрустом в висках.

Ему нравилось это место. Здесь было тихо, не водилось туристов, приятно тянуло цветочным ароматом из садов. Вот только Вульф не учел, что здесь не было фонарей, а потому он, по сути, отвел малознакомую девушку в тихое место без свидетелей. И теперь очень переживал, как бы она не сочла его маньяком.

– Все нормально?

Вульф уселся на каменные ступени и похлопал рядом с собой. Он хотел было бросить куртку под зад Евы, чтобы та не мерзла, но вспомнил, что уже отдал свою косуху. А после об этом напомнил и влажный ветер, тянущийся по берегу Изара.

Ева кивнула и устроилась рядом, но на дистанции, как и всегда. Вульф положил между ними плеер, и свет его крошечного экранчика разогнал тени. Очень тихо теперь играли не Rammstein, а «Kamikazefliege», альбом какой-то девчонки, которую Рудольф видел на концерте в Берлине и очень рекомендовал. После гитар и баса музыка казалась почти меланхоличной, но Вульфу нравилось, да и в атмосферу попадало отлично. Настолько, что даже немного щемило в груди, как бывает при просмотре отличного кино.

Он распаковал свой донер и отхватил внушительный кусок, прежде чем поднял взгляд на Еву. Та церемониально разложила сверток лаваша у себя на коленях и смотрела на него так, будто ей велели пеленать младенца.

– Это надо есть, а не смотреть, – усмехнулся Вульф и потряс своим донером, как пример. – Да, это не красная икра и не филе мамонта, как у вас на дорогих столах, но тоже вполне съедобно. А конкретно этот донер даже без голубей.

Ева скривилась и толкнула его ногу, но наконец взяла донер в руки и… попыталась откусить его посередине. Вульф едва сдержал смех.

– Серьезно? Дикарка.

Он закатил глаза и теперь уже ловко увернулся от атаки.

– Вот, смотри на меня. Это ж как банан, но жирный и с чесночным соусом.

Он продемонстрировал ей совершенно секретную технику поедания донера и жестом пригласил повторить. Ева, нахмурившись, так сжала бедный лаваш, что наверх рванули капли соуса. Внутренний Эрих отмочил совершенно ужасную шутку, которую Вульф обязательно бы рассказал, но вряд ли девушка, боящаяся даже прикосновений, будет рада юмору про оральный секс.

Когда она откусила, выдавив всего-то пятую часть начинки в бумажный сверток снизу, лицо ее приняло такой сосредоточенный вид, будто внутри лаваша находилось не мясо с овощами, а математические формулы. Жевала Ева долго, и Вульф все никак не мог отвести глаз. Она была как ребенок, впервые вставший на ноги, но боящийся сдвинуться с места, чтобы не упасть.

Наконец она сглотнула, и глаза ее вдруг расширились, засияли. Вульф не смог сдержать широкой улыбки. Отлично, он развратил принцессу плебейской едой. Плюс один в карман пролетариата.

– Вкусно?

– Очень!

Она с энтузиазмом покивала и снова вгрызлась в донер. Теперь начинка в пакете смешалась с выдавленным соусом. Вульф покачал головой. Придется потом научить Ее Светлость любимому трюку – поеданию хрючева прямо с бумажки.

Сердце начало замедлять свой бешеный ход. Он так старался держаться всю дорогу, хоть его трясло от близости, как мальчишку на первом свидании. А когда она позволила ему взять себя за руку… Черт, теперь он понимал мужчин прошлого, сходивших с ума от вида женских лодыжек.

Шум бегущей воды смешивался с музыкой и грохотом на железнодорожном мосту Браунау. С одной стороны темнел небольшой лесок, с другой переливались огни ночного Гизинга, а сверху сияли звезды. Вульфу случалось сидеть так и прежде, но никогда он не делил этот момент с кем-то. Считал, что это глупости, выдумки режиссеров или писак – делиться «своим» местом. А теперь… Казалось, не было ничего правильнее этого.

– А когда ты решил стать художником? – вдруг спросила Ева и потянулась к минералке.

Вульф ненадолго задержал взгляд на ее пухлых губах, обхватывающих горлышко, прежде чем спохватился и ответил:

– Это не я, за меня все там решили.

Он шутливо указал бутылкой на небо и безрадостно усмехнулся. Он всегда терялся, когда его спрашивали про искусство. Потому что у всех авторов были ответы: вдохновение, мысль, тема, смысл… А у него был только порыв. Будто кто-то брал его за руку и вкладывал в нее кисть. И в моменты, когда та скользила по холсту, Вульф не думал ни о технике, ни о тенях, ни о чем. Просто… был. Словно проводник для чего-то иного, что покидало его вместе с объяснениями, стоило порыву иссякнуть.

– Прозвучит безумием, но… Я просто знал, что должен рисовать. А потому делал только это. Снова и снова, пока не начало получаться хотя бы сносно. И пока все вокруг занимались стоящими вещами, я был по уши в краске, угле или…

Он не закончил, вместо этого осушив половину бутылки. Ева смотрела на него внимательно, будто и правда пыталась понять. Вряд ли, конечно. Какое ей было дело до такого парня, как Вульф?

– Это приятное знание?

Вопрос заставил его хмыкнуть. Никто не формулировал это так… Обычно говорили что-то вроде: «Но ты ведь как-то учился» или «Не бывает, чтобы прям совсем не задумываешься».

– Да… Пожалуй, да. Будто у меня есть какая-то высшая цель, если можно ее так назвать. И процесс мне нравится, даже если результат получился дерьмовый. А оно часто так и бывает.

– Не напрашивайся на комплименты. Ты отлично рисуешь… пишешь, то есть. Мне очень понравился твой портрет.

Она одарила его слегка смущенной улыбкой и отложила сверток, еще хранящий почившие остатки донера. Вульф указал ей на щеку, где виднелся след от соуса, но Ева никак не могла найти нужное место, так что он сам потянулся к ней и, дождавшись едва заметного кивка, ловко стер пятнышко с нежной кожи.

– Это просто набросок, – ответил он слегка хрипло, нервно растирая соус между пальцев. – И ты так говоришь, потому что предвзята. Уверен, остальные изобразили тебя в рюшах и кринолине.

– Возможно. Но моя предвзятость как-то меняет факт, что мне понравилось?

Она пожала плечами, и он не смог спорить с таким мощным аргументом.

– И если ты чувствуешь, что это высшая цель, то, может, так и есть? Я не особо верю в бога, но…

– Тогда у бога плохое чувство юмора. Потому что я беден, а бедные художники долго не живут. Они либо ищут нормальную работу, либо спиваются.

– Есть еще третий вариант.

Он указал на нее пальцем, как бы предупреждая заткнуться, и состроил такую мину, будто прямо сейчас собирался устроить выговор. Она расхохоталась, прикрывая рот рукой. Полы его косухи разошлись, открывая вид на плоский живот и топ. Вульф был уверен, что Ева поправит куртку, но та напротив, откинулась назад, опираясь на ладони.

– Ты же вроде работаешь.

– Да, но… это будто не всерьез. Не знаю, как объяснить. Я словно постоянно жду, что вот сейчас все изменится, что я вдруг резко стану богат и смогу писать, сколько влезет. Будто работа – это всего-то ступенька к огромному миру творчества. Но надо быть реалистом. Скорее всего, я проживу жизнь в бесславии и умру простым маляром.

– Какой ты фаталист…

– Наверное. Либо все прекрасно, либо ужасно. Третьего не дано. – Он поджал губы. – Я просто… не знаю, чем еще заниматься. Вся моя жизнь – это искусство. Я учился только ему, понимаешь? Это как вкачать персонажа только в одну ветку навыков. И вот порой, когда снова нечем заплатить за квартиру, я задумываюсь… а не сложил ли я все яйца в одну корзину… А у нее дырявое дно.

Он растирал костяшки пальцев, смотря в тень леса. Странно было о таком говорить… Никогда прежде он не делился этой ерундой. Да и с кем? С Эрихом, у которого от уха до уха одна извилина натянута? Или с Рудольфом, который мыслит двоичным кодом? Хотя даже эти варианты казались логичнее, чем изливать душу принцессе. Но пути назад не было: он уже с готовностью выплеснул на нее ведро своих глупых проблем.

Ева долго молчала, задумчиво рисуя пальцем на камне неровные узоры, прежде чем неуверенно начать:

– Ты просто боишься попробовать себя в чем-то еще. А пока не попробуешь, не узнаешь. Я не хочу поучать, ведь я… такая же. Но у тебя хотя бы талант есть. А я просто… бунтую. Когда училась с прочими аристократическими придурками, все было проще, а теперь, когда вижу нормальных людей, понимаю, что даже мой бунт бесполезен, а я сама просто… обычная.

Она сделала паузу, глубоко вдохнула и продолжила быстро, словно боялась потерять запал смелости:

– У меня нет талантов и даже увлечений. Я просто делаю что-то и радуюсь, если оно позлит родителей.

Она печально хмыкнула.

– У меня абитур в этом году, а я понятия не имею, куда поступать и что делать со своей жизнью.

Вульф нахмурился. Было до трепета приятно, что она поделилась с ним чем-то таким важным, но одновременно с тем внутри поселилась тревога за нее. Ева казалась ему несгибаемой эринией, которая опасалась лишь внешнего, но не внутреннего. Но даже она боялась. И страхи ее удивительным образом перекликались с его собственными. Бог определенно насмехался над ним. Или над ними обоими.

– Я думал, у таких, как ты, все на десятилетия расписано.

– Вообще-то, да, – она цыкнула. – У Хагена, у моих бывших одноклассниц. Они еще в начальной школе знали, поступят в Оксфорд или TU и на какую специальность, чем будут заниматься, за кого выйдут замуж и как назовут детей.

– Не поверю, что у тебя нет ничегошеньки, что нравилось бы.

– Мне… нравится донер.

– Отлично, откроем свою кебабную. Я отвечаю за оформление, ты – за рекламу.

– Хагена возьмем поваром.

– Очевидно. Парень явно спец по напиткам.

Они рассмеялись. Ева поправила волосы и стала наматывать огненную прядь на палец, глядя то на Вульфа, то на мост за его спиной, будто пыталась отвести взгляд, но никак не получалось. Вульф и сам почувствовал, как горят уши. Планировать это дурацкое будущее с ней оказалось… приятно.

– Манфред.

– А?

– Ты сказала про имена детей, и я задумался. Я бы назвал сына Манфредом.

– Красиво. А мне придется выбирать шесть имен.

– Это очень… точное число. – Он едва не подавился газировкой. – Ты планируешь захватить всю Германию королевскими отпрысками?

– Нет, – она хихикнула. Совершенно очаровательный звук. – Я вообще рожать не собираюсь. Просто Фрида иногда раскладывает таро, и она нагадала мне, что у меня будет шесть детей.

Он представил ее, окруженную шестью младенцами, и прыснул со смеху. О, она бы сошла с ума, но… это смотрелось бы даже симпатично. Она и еще шесть рыжих львят. Ну, может, два или три из них – брюнеты.

Вульф мысленно дал себе оплеуху. Слишком уж расслабился и позволил мыслям опять блуждать.

– А почему? Ну, рожать не собираешься. Я без осуждения, просто интересно.

– Не хочу становиться домашней рабыней. И совершенно не умею ладить с детьми. К тому же… какая из меня мать? У меня же даже примера нормального не было.

Неуверенности в ее ответе было куда больше, чем всего остального. Вульф сомневался, знает ли Ева наверняка, что не умеет обращаться с детьми, но предпочел об этом не расспрашивать. Вместо этого озвучил то, о чем и сам часто думал:

– Да ну, это наоборот повод разомкнуть круг на себе. Вот меня папаша поколачивал, так что я точно знаю одно: ни за что не ударю своего ребенка. Ты либо становишься копией родителя, либо его противоположностью, как по мне. И пусть я знаю тебя совсем немного, но… у тебя достаточно силы духа, чтобы стать хорошей мамой. Ну, если захочешь. Звучит как давление, да?