Волчье время

– Неужели у нее совсем нет увлечений и талантов? – свела брови Лиззи.

– Тяжело искать себя, когда большую часть своей жизни ты проводила на кухне, попутно меняя подгузники трем детям и следя за чистотой в доме. – Фрида слегка погрустнела. – Моим старшим братом она забеременела в шестнадцать, и папа уговорил ее не делать аборт. Потом появилась я, а затем и моя младшая сестренка. И все это в те времена, когда мы получали около пяти тысяч марок вместе с пособиями. До вычета налогов, если что.

– Какой ужас… – поморщилась Женевьева. – Из-за эгоистичного желания мужчины загнать себя в семейную кабалу…

– Она все равно была хорошей мамой. Пусть сейчас мы болтаем только о шмотках и звездах. То есть, это нормально, наверное, но я хочу хотя бы на денек вернуть ту маму, которая пекла мне лучшие крапфены1[6] на свете и дотошно проверяла мою домашку по математике.

Они дошли до шкафчиков. Женевьева заняла свой рядом со шкафчиком Фриды, ради чего той пришлось весьма грубо намекнуть одному парню съехать на пару рядов дальше. Лиззи же отошла на пару метров, но, сунув нужные учебники и тетради в сумку, быстро вернулась, будто боялась, что долгое отсутствие автоматически исключит ее из трио.

– Ладно уж, извините за нытье, – вздохнула Фрида и с чувством закрыла дверцу, с обратной стороны которой держала фотографию Тило Вольффа. – Не обещаю, что этого не повторится, но до этого еще нужно пережить экономику, историю и…

– Классическую литературу, – подсказала Лиззи, когда Фрида задержала на ней вопросительный взгляд.

– Бедняжка. В общем, встречаемся на этом самом месте в три. Без опозданий. Мамочка Фрида будет показывать вам Мюнхен, которого вы еще не видели из окон своих карет.

Глава 15

Дверь в «Störfaktor» была выкрашена в ядовито-розовый цвет и отделана по краям ржавыми заклепками, будто ее выдрали из борта какого-то футуристического гламурного корабля. Внутри пахло не просто пылью и старыми вещами. Это был сложный аккорд: дешевый табак, винил, кожа, лак для волос. Над головой сияли лампы в железных клетках. В хрипящих колонках под потолком гремели Die Ärzte.

Женевьева жадно впитывала незнакомую обстановку, пока Лиззи осторожно кралась вдоль одной из самых обширных полок у входа, занятой кассетами и CD. Фрида, уже успевшая схватить с круглой стойки пару берцев с кислотно-зелеными шнурками, весело прикрикнула:

– Лучше не трогай, милая. Там арт-хаусное порно на VHS, ты к такому не готова.

Женевьева прыснула со смеху и ласково потрепала зардевшуюся Лиззи по плечу, когда та подошла ближе. Вопреки собственным сомнениям, она не чувствовала себя здесь скованно. Да, по сравнению с ее обычным миром это была грязь, но именно так и именно в этой компании Женевьева впервые за долгое время ощутила себя… свободной. Не воинствующей бунтаркой, не принцессой, не выгодным активом на рынке невест, а просто восемнадцатилетней девчонкой с подругами на шопинге.

Черт, у нее были подруги! То, что в ее золоченом мире казалось ненужной и крайне опасной роскошью. И как иронично вышло – именно те, о ком мать всегда говорила как об «алчных низших слоях», те, к кому Женевьеву отправили в качестве сурового наказания, оказались приятнее целой плеяды доморощенных аристократок.

– Ты уверена, что здесь есть… подходящая одежда? – боязливо спросила Лиззи, когда Фрида повела их дальше, в женский отдел, увешанный переделанными на новый лад пин-ап плакатами. Так на одном из них красовался бокал с «Черной вишней», а возлежащая в нем полуголая девушка радостно указывала на надпись «Хочешь сорвать мою вишенку? Милый, я лучше ее проглочу».

– Здесь есть все!

Фрида двигалась стремительно, не давая времени осмыслить происходящее, уверенная в каждом взмахе руки. На вешалках звенел металл, хлопали замки, шелестела кожа и тонкий ацетат. Она вытаскивала вещи из хаоса и складывала их в охапку с таким изяществом, будто речь шла о бальных платьях.

В кучу летело все: черные джинсы «Diesel» с искусственно потертыми коленями, кружевная майка от «Miss Sixty», пахнущая чужим парфюмом, ремень «Von Dutch», блестящий, как бензиновое пятно. А в отдельной куче, сложенной с куда большей осторожностью, лежали джинсовые комбинезоны, багги и яркие приталенные футболки с невинными принтами вроде «Hello Kitty», выбранные специально для Лиззи.

Наконец они достигли просторного помещения, единственного из всех не заваленного тряпьем. Но Фрида быстро исправила и это, ловко рассортировав самую большую стопку на две маленькие и указав обомлевшим девушкам на выцветшие шторы примерочных.

– Пошевеливайтесь. Время – деньги. А еще через час тут будет не протолкнуться: студенты часто заваливаются сюда после пар. Поверь, я однажды нарвалась, так меня зажали, как кильку в бочке, я едва на шипованный ремень бедром не напоролась.

– Ты часто здесь бываешь? – поинтересовалась Женевьева, уже стоя за шторой и разглядывая несуразные майки и кроп-топы.

– Не очень. Маме резко перестало нравиться, что я так одеваюсь. Теперь мне официально разрешено носить только скучные лонгсливы с кружевными болеро или милые платьица. Отстой, а? Чтоб ты знала, я два года была готкой! Даже на встречи ходила. Ну, это до того, как я потеряла девственность с тем парнем. Мама так разозлилась, что церемониально сожгла все мои черные шмотки. Пришлось срочно переквалифицироваться в панка.

– Ты и сейчас не выглядишь… обычно, – хмыкнула Лиззи из кабинки по соседству.

– Сейчас я старше и мудрее, так что не хочу вешать ярлыки. Мне, в целом, и платья, и болеро, и виниловые шорты нравятся, просто теперь приходится следить за контекстом. Хоть с гимназией повезло, единственная отдушина.

– Это да. В моей прошлой академии вздернуть могли, если не так галстук повязан.

Женевьева хмуро смотрела на гору вещей, половина которых будто была украдена из гардероба стриптизерши. Даже заниженная посадка у джинсов, которые она так любила, оказалась чересчур. С трудом, но Женевьеве удалось отыскать буквально парочку приличных вариантов.

Еще с минуту ушло на то, чтобы уговорить себя их надеть. Это ведь был секонд-хенд, и Женевьева не была уверена, что они хотя бы стирают эти вещи. Впрочем, быстро она пришла к мысли, что хуже сыпи будет прослыть у подруг надменной выскочкой…

– На всех типа важных встречах приходится строить из себя пай-девочку Мама настаивает, что есть нормы приличия и бла-бла-бла. Типичная взрослая хрень. Я не хочу с ней ссориться, так что предпочитаю смириться.

– Вы часто ссоритесь? – поинтересовалась Лиззи и, судя по звукам, вышла из кабинки, чтобы повертеться у большого зеркала.

– Мы скорее цапаемся. Я не понимаю, зачем мы притворяемся теми, кем никогда не были. Как по мне, куда более достойным будет говорить прямо, что мы вылезли из дерьма.

Фрида тоже вынырнула наружу и бесцеремонно отдернула штору Женевьевы.

– И теперь будем вонять рядом с придурками, рожденными с серебряной ложкой в заднице.

– Как представительница оных… благодарю. Иногда нужно понюхать навоз, чтобы ценить аромат духов еще больше, – саркастически ухмыльнулась Женевьева, радуясь, что успела натянуть клеши и лонгслив с кружевным лифом, прежде чем оказалась на обозрении всей примерочной. – Ох, Лиззи, чудесно выглядишь!

Та смущенно улыбнулась, теребя лямку джинсового комбинезона, надетого поверх приталенной футболки неоново-желтого цвета. Так, без юбки и безразмерного свитера, Лиззи уж тем более не казалась полной: у нее были вполне очерченная талия, в привлекательном смысле широкие бедра и тонкие лодыжки, выглядывающие из-под закатанных брючин.

– А ты выглядишь отстойно, – шикнула Фрида и затолкнула Женевьеву обратно в примерочную. – Эти клеши были для топика, а лонг – для юбки. Ты что, монашка? Или королевский этикет запрещает показывать лишний сантиметр кожи?

– А мне кажется, выглядела она хорошо, – заступилась Лиззи.

– Для девственницы, – парировала Фрида. – А туда, куда мы идем после, таким ход заказан.

Кожа вдруг покрылась мурашками, будто кто-то распахнул окно в мороз. Женевьева застыла, глядя на свое отражение и не узнавая. Глаза расширились, как у оленя в свете фар, кровь отхлынула от щек. Симпатичное, пусть и откровенно стервозное женское лицо мгновенно стало напоминать… детское. Грохот музыки показался набатом в голове.

Женевьева тяжело сглотнула и слегка трясущимися руками стала стягивать лонгслив. Фрида просто шутила. Как и всегда, грубо и на грани. Это не был целенаправленный выстрел. Но попал он точно в цель.

– А может, я и есть девственница? – попыталась взбодриться Женевьева, но голос дрогнул. Штора снова отъехала, и теперь пришлось спешно прикрывать грудь руками. – Эй!

– Дай позавидовать. – Фрида шлепнула ее по рукам, вынуждая продемонстрировать спортивный лифчик, едва удерживающий чересчур пышные формы. – И не думай, что я дура. Ты правда девственница?

Она выглядела суровой, но в каком-то… материнском смысле. Голос сделался ласковее, но одновременно с тем тверже, будто она пыталась и поддержать, и успокоить. Лиззи тоже шагнула ближе, и обе они, встав по сторонам кабинки, отгородили Женевьеву от остального мира.

– В этом нет ничего такого, – настояла Лиззи и подбадривающе улыбнулась. – Я тоже больше сосредоточена на уроках, чем на парнях. К тому же, не всем хочется растрачивать себя на кого попало.

– Я не говорю, что это плохо или позорно. Но я и не считаю, что секс без обязательств – это «растрата». Твое тело ведь не ресурс, чтобы ты его выдавала. Но это мы с тобой отдельно обсудим, а пока пусть наша рыжая львица прекратит строить из себя запуганного олененка.

– Я не хочу об этом говорить, – прошептала Женевьева, чтобы не выдать плаксивости в голосе. Кожу на бедрах зажгло, как если бы их сжимали грубые ладони. – Какая разница?

– Большая. Слушай… все окей, если ты никогда не спала с парнем. Типа, Лиззи права, у всех разные увлечения, а парни слишком скучные, чтобы добавлять их в список. Так что прости, если моя шутка тебя как-то задела и…

– Я не девственница, – не выдержала Женевьева, и голос ее наконец сорвался до удушливого писка. – Довольна?

Она почувствовала, что дрожит. Щеки стали влажными, ресницы мгновенно слиплись. Черт, как же глупо… И позорно. Это было для нее одной, для ее комнаты, для подушки, за годы вместившей в себя все, что не могла высказать Женевьева словами. Плакать полагалось молча, так, чтобы никто не видел слабости. Потому что в ее мире слабости никто не терпел. Но сегодня молчание показалось пыткой. Ведь впервые в жизни Женевьева ощутила крошечную надежду на то, что ее поймут.

Лиззи среагировала первой. Она шагнула в кабинку и притянула Женевьеву к себе, желая утешить в объятиях. Сработало с точностью до наоборот: Женевьева разревелась пуще прежнего и так крепко вцепилась в Лиззи, что та ойкнула. Но не отстранилась. И Женевьева не отстранилась тоже.

Она не помнила, когда в последний раз обнимала кого-то, кроме Хагена. И это оказалось так… приятно. Так до нечестного приятно, ведь это могло быть всегда: эти тепло, поддержка и нежные поглаживания по голове. Это должно было быть всегда. Не только от подруг, но и от той женщины, что называла себя матерью.

Слегка приподняв голову, Женевьева встретила взгляд Фриды. Тот показался ей печальным и одновременно с тем понимающим.

– Давно? – тихо спросила она, и Женевьева до крови прикусила губу. – Черт, милая…

Она сделала шаг и заключила их обеих в объятия. Стало жарко, но Женевьева не обращала на то внимания. Внутренний холод, сковавший ее минутами ранее, медленно таял в жаре дружбы. Того чудесного, всесильного явления, которого она сторонилась, как огня.

– У меня бабка ведьма, я попрошу ее сделать на него заговор, чтоб у него член отсох.

– Не надо, – наконец выдавила Женевьева, все же найдя в себе достоинство отстраниться. – Я перешагнула через это.

– А должна была перешагнуть через его труп.

Лиззи прыснула и так мило прикрыла рот ладошкой, что Женевьева тоже не удержалась от фырканья. Фрида присоединилась следом. И вот они, в слезах и полуголые, хихикали, как последние идиотки.

Женевьева утерла слезы протянутой Фридой салфеткой и, процедив тяжелый вдох, снова глянула на себя в зеркало. Глаза опухшие, волосы спутаны, нос распух… Но это была она. Не та напуганная девочка. А девушка, наконец осознавшая, что имеет право плакать и что это не будет поднято на смех.

– Ты поэтому носишь такие закрытые вещи? В джинсах у тебя вечно боди или длинная футболка. Даже кропы с длинными рукавами.

Женевьева кивнула, с грустью глядя на выбранную Фридой одежду. Она всегда с завистью смотрела на девушек, которые могли позволить себе носить яркие, броские вещи с такой легкостью, будто в мире не существовало мужского внимания. Женевьева же, надевая юбку, замечала каждый сальный взгляд.

– Не хочу звучать как идиотка с «бездомным просто следует купить дом», но… Нельзя заворачиваться в старушечьи тряпки из-за одного мудака. Ты ведь такая красивая! И у тебя роскошная фигура. Это надо подчеркивать. Не для них. Для себя. Это ведь как с макияжем. Ты красишься ради удовольствия, чтобы чувствовать себя раскованнее. И с одеждой это же. Плевать на мужчин, главное, чтобы ты ловила свое отражение и думала: «черт, она горяча!».

– И чтобы другие девушки делали комплименты, – подхватила Лиззи. – Это куда приятнее, чем мужские.

– Я не знаю… – замешкалась Женевьева. Доля правды в словах Фриды была. Разве не были в этом большие победа и смелость, нежели прятки за «правильными» вещами, словно в панцире?

– Давай так: ты попробуешь примерить тот топик и джинсы. Не понравится – никаких проблем.

Со вздохом Женевьева задернула штору. Когда она вышла к рассевшимся в креслах-мешках подругам, те аж подскочили. Сама Женевьева же неловко покрутилась, стараясь не обращать внимания на непривычную тесноту.

Темно-зеленый топик, судя по рваному краю когда-то бывший футболкой с логотипом «Zehn kleine Jägermeister»1[7], едва доходил до пупка и так плотно сидел в груди, что проступали контуры даже бесшовного спортивного лифчика. Посадка же у джинсов оказалась настолько низкой, что можно было увидеть полоску нижнего белья.

– Нет, – покачала головой Фрида, задумчиво щелкая пальцами. – Эти джинсы не сюда. Подожди, кажется, я видела отличные брюки…

Она вернулась через минуту и с гордым видом сунула Женевьеве ярко-красные кожаные штаны… А затем велела избавиться и от лифчика, потому что так якобы будет лучше. Так что в следующий раз Женевьева вышла из примерочной со скрещенными руками и приставным шагом, будто боялась, что штаны, так плотно обтянувшие зад и бедра, станут скрипеть.

– Руки по швам, солдат, – усмехнулась Фрида и сама прижала ладони Женевьевы к бедрам, вынуждая ее обратить взгляд в зеркало. – Ну вот, настоящая роковуха.

Женевьева молча стояла перед зеркалом, как манекен. Ткань новой одежды будто имела собственный пульс. Холодная кожа стягивала бедра, упругая, скользкая, как змея. Топ тянул грудь, не позволяя дышать свободно, чтобы не оголить больше нужного. И все же… в этом было что-то странно живое, логичное и… правильное? Будто тот бунт, что культивировала в себе Женевьева годами, вдруг обрел настоящую, живую форму.

Посадка у брюк была выше, так что от пояса до края топика оставалось чуть больше пяти сантиметров. Женевьева провела ладонью по животу, по той самой полоске кожи, которая при посторонних раньше всегда была спрятана под многослойными тканями приличия. Она не чувствовала себя ни грязной, ни греховной. Необычной – да. Но не неправильной.

Она пошевелила плечами, выпрямила спину, откинула прядь волос с плеча. Отражение смотрело дерзко, с прищуром, губы сжались в надменной полуулыбке. Это было утверждение. О праве занимать место в пространстве, не думая о чужом мнении.

– Только что хныкала, что не будет такое носить, а уже строит из себя Тайру Бэнкс, – поцокала языком Фрида и рассмеялась, приобнимая подругу за плечи. – Ты красотка. И к черту лифчики, милая. Нужно пользоваться этим чудесным временем до тридцати, когда соски не тянутся к полу.

– Дура, – захохотала Женевьева и оттолкнула Фриду, чтобы еще раз покрутиться перед зеркалом. Лиззи молчаливо взирала на нее с улыбкой, и это звучало громче любых слов. – И что, куда ты собиралась нас затянуть? Надеюсь, не в район вокзала?

– Хм… ну, учитывая, что за вас наверняка можно было бы установить двойной тариф… – Фрида задумчиво постучала выкрашенными в черный ногтями по подбородку. – Но нет. Сегодня в программе только старый добрый Оберзендлинг. Ночь, пиво, горячие гонщики и возможность побыть грид-герл. Думаю, если ею будешь ты, машины даже с места не тронутся.

Она игриво шлепнула Женевьеву по бедру и мечтательно закатила глаза, будто уже представляла вонь жженой резины, выхлопов и пота.

– Я не смогу пойти, – тихо откликнулась Лиззи. – У меня дополнительные занятия по юриспруденции, а потом еще нужно сделать домашку.

– Да ладно тебе! – Фрида плюхнулась рядом с ней. Женевьева осторожно, поскрипывая, опустилась с другой стороны. – За один вечерок ничего не случится! Если боишься, что предки будут выносить мозг…

– Нет.

Лиззи посмеялась, словно такое предположение и правда было чем-то уморительным.

– Я сама хочу. Я поступаю в следующем году, нужно готовиться.

– Сама хочешь? – удивилась Женевьева.

– У нас в семье все юристы. Это логично, что я последовала примеру. Не знаю, буду ли я работать в фирме, но мне правда хочется помогать людям.

– И они тебя… не заставляют?

Брови поползли вверх. Сама мысль об этом казалась Женевьеве дикостью. То есть, в мире существовали семьи, где родители не просто не наседали на ребенка, а еще и вырастили его так, что тот сам захотел пойти по их стопам?

– Нет! Это же глупо. Насильно из меня хорошего специалиста не сделаешь. Хотя мама настаивала, чтобы я попробовала себя в разном, больше всего мне нравится читать про дела, разбираться в мотивах и все такое.

Лиззи смущенно улыбнулась, глядя на реакцию подруг, будто ожидала подначки, но встретила лишь молчаливую поддержку.

– Папа уже даже предложил мне стажировку у них, но я планирую как минимум пару лет проработать юристом pro bono. Это кажется мне более честным.

– Мы наткнулись на вымирающий вид, – театрально ахнула Фрида и тут же потрепала Лиззи по волосам. – Это круто. Я вот до сих пор не уверена точно, чего хочу. Придется брать свободный год после гимназии, наверное. А это всегда риск сторчаться.

– Не могу представить тебя наркоманкой. Только алкоголичкой, – шутливо хмыкнула Лиззи и на удивление ловко увернулась от тычка. – В общем, на гонки я с вами не пойду, но официально приглашаю потусоваться у меня дома. Мама будет рада, что у меня наконец появились подруги.

– О, как мило. – Фрида привлекла их обеих в объятия. – Торжественно клянусь быть паинькой и не болтать при твоей маме о том, что могло бы подорвать твой авторитет ботанши.

Женевьева улыбнулась вслед за ними, хотя внутри слегка екнуло от зависти. Если бы она познакомила Фриду и Лиззи с мамой, ту бы хватил инфаркт и инсульт одновременно. Но Женевьева быстро отогнала это чувство. Ведь для нее это тоже было чудом. У нее появилась не одна подруга, а сразу две. И до сих пор она не осознавала, насколько сильно в том нуждалась.

Глава 16

Вульф ботинком притушил окурок и в очередной раз хмуро оглянулся на Эриха. Тот с восторгом щенка бегал от машины к машине, и из-за крыш виднелась только его шевелюра, титаническим количеством геля уложенная в «спайки». Эрих решил, что должен выглядеть круто, чтобы подцепить хотя бы парочку крошек пит-лейна, и даже умудрился втиснуться в одну из кожанок Вульфа. Тот факт, что Вульф планировал надеть похожую, его не смутил, так что теперь они походили на братьев, которых мамаша нагуляла от разных отцов.

Гам стоял неимоверный, а поднявшийся ветер превращал его в бессвязное эхо. Рычали моторы, звенели бутылки, какофонией сливались сразу три магнитолы и два бумбокса. Вульф до сих пор недоумевал, как Эрих уговорил его притащиться сюда. Он бы лучше поспал, чтобы завтра отработать смену как надо. Их бригаду нанял какой-то резко разбогатевший бывший прораб их конторы, решивший заняться элитным жильем, а значит был шанс получить зарплату повыше.

Но как бы ни хотелось, отчалить было нельзя. Кто-то ведь должен проследить, чтобы карлик с горя после проигрыша пятисот марок не поставил вдвое больше на еще какое-нибудь дерьмо. А еще эта тачка, которую он прихватил из мастерской… Знал бы бедный владелец, заказавший диагностику инжекторной системы, что его BMW будет варварски использована как «магнит для цыпочек». Вульфу аж пришлось ключи у Эриха забрать, чтобы тот, напившись, не вздумал вписаться в гонки сам.

Вульф окинул взглядом горизонт. Трубы чадили в темное небо, звезды заволокли тучи. Очень далеко сияли мюнхенские огни. Здесь же все было подсвечено слишком яркими лампами, многочисленными фарами и неоновыми жердями, выхватывающими несуразные тени на асфальте.

– Видал, какие тачки! – пищал от восторга Эрих, любовно поглаживая капот старенького Opel. Иронично, но в этот же момент из одного из бумбоксов громко заиграла «I’m in Love with My Car».

– Присунь в выхлопную трубу и успокойся, – вздохнул Вульф и плюхнулся на капот криво припаркованного Alfa Romeo.

Эрих начал бурчать, но Вульф не слушал. Мысленно он в сотый раз перечитывал письмо, которое получил сегодня утром прямиком от курьера. Снова качественная бумага, печать, изящный почерк. Он прошел. Не выбыл. Справился. И это должно было ввергнуть его в эйфорию, но первым, о чем подумал Вульф, стал не выигрыш, а… Ева. Женевьева.

Видела ли она его набросок? Понравился ли он ей? Не сочла ли она это слишком пошлым? Помнила ли она его вообще? Да, она обратилась лично к нему, когда приветствовала всех, но вокруг нее наверняка вилась целая толпа ухажеров, так что один выскочка-австриец вполне мог затеряться.

Глупость. Вульф потер лицо и потянулся за еще одной сигаретой. Он должен был думать о конкурсе, о деньгах, о славе. Не о девушке, которую видел трижды, а говорил и вовсе единожды. И все же каждый раз, когда лихой мысли удавалось свернуть на эту дорожку, от образа Евы на мгновение перехватывало дыхание.

Он снова и снова прокручивал в голове тот разговор в галерее. То, как через физическую опасливость пробивался ее норов. Словно дикую львицу заперли в теле котенка. Как шедевр, яркость которого затемнило время. Но холст можно было отреставрировать, а котенок однажды неминуемо вырастет.

– О, смотри! – дернул за рукав Эрих, указывая пальцем в выстраивающиеся в ряд машины. – Мой румын! Вот увидишь, он этих сосунков оставит глотать пыль.

– Поцелуй его там наудачу.

Эрих показал ему средний палец и, с удивительной скоростью перебирая своими коротенькими ножками, отбыл. Вульф остался в одиночестве, окруженный полупьяной толпой и дерьмовой музыкой. Надо было все же уломать Рудольфа пойти с ними…

А ведь он пытался. Даже ужин приготовил. И пусть кайзершмаррн слегка подгорел с одной стороны, ванильное мороженое то вполне компенсировало. Но Рудольф все равно отказался составить им компанию даже на пару часов, хотя Эрих торжественно обещал, что они подцепят девчонку и ему.

Последние дни Рудольф и вовсе казался каким-то странно подавленным. Может, устал от учебы или работы? Браун давил? Вульф мысленно пообещал себе, что спросит. Да, за пару лет сожительства они не стали лучшими или даже просто хорошими друзьями, но Рудольф был отличным парнем и заслуживал, чтобы о нем волновались.

Громче обычного взревели моторы, и на самую широкую часть намеченной трассы выехали четыре разномастных автомобиля: от новенького Volkswagen с турбонаддувом до Opel Astra, которая, судя по виду, застала название Kadett. Свет стал ярче, сосредоточившись в одной точке – чуть спереди между машинами. Толпа загудела, приветствуя не водителей, а девчонку в кожаных брюках. Конечно. Пик вечера.

Вульф без энтузиазма проследил за виляющей бедрами новоявленной королевой гонки. Яркий свет превращал ее убранные в высокий хвост рыжие волосы в бурлящее пламя, а кожа выглядела почти фарфоровой, хотя обычно здесь ценились активные пользовательницы автозагара. Но вид сзади, стоило признать, был хорош. Хотя спину она держала так, будто шла на прием в Бельвю, а не махнуть пару раз флажками в шашку.

Дойдя до столпа света, девушка эффектно сделала разворот, взмахнула волосами и подмигнула толпе. Улюлюканье бы обязательно оглушило Вульфа, не окажись он уже ошеломлен тем, кого видел перед собой. Это была не королева гонки, а принцесса. Причем самая настоящая.

И смотрелась она… черт, потрясно. Особенно когда отставила бедро и элегантно взмахнула флажком, соблазнительно прикусив кончик языка. В воздух взмыли клубы черной пыли от стираемых об асфальт шин. Запахло бензином, а все возгласы, мысли и музыку перекрыл визг. Мгновение, и все четыре машины рванули с места, рычащими точками исчезая на горизонте.