Волчье время

Внимание переметнулось на трассу, свет потух, а она так и осталась стоять в дыму, судорожно сжимая флажок, словно ждала удара. Грудь ее, утянутая слишком тугим топиком, часто вздымалась, а взгляд бегал по толпе, но не сосредотачивался на ком-то конкретном. После эйфории с ее выступлением это смотрелось ужасно не к месту, будто вместе с машинами унесся и ее бунтарский дух.

Наконец, она без былой игривости, но по-прежнему грациозно ушла с трассы и, еще раз неловко оглядевшись по сторонам, притулилась к сверкающей заниженными порогами BMW. Вульф не думал. Он просто действовал.

– Первый раз тут?

Ева вздрогнула, обхватила себя за плечи. Вульф увидел, как напряглись ее челюсти, но затем во взгляде мелькнуло узнавание. Она кивнула и снова стала теребить флажок, слегка морщась от сигаретного дыма. Окурок тут же отправился под подошву.

– Выглядело круто, – улыбнулся Вульф. – Особенно для первого раза.

– Было бы позорно завалить такую простую задачу. С ней бы даже младенец справился.

Ева отложила флажок на капот, и следующей жертвой ее беспокойных рук стали собственные заусенцы. Вульф присел рядом на почтительном расстоянии, помня, что принцесса не любила, когда к ней приближались.

– Не скажи. Эрих меня на многие гонки таскал, так что могу составить рейтинг проколов пит-лейна.

– Эрих?

– Мой токен-персонаж.

Вульф указал в сторону, где Эрих горячо спорил с каким-то байкером, возвышающимся над ним, как фонарный столб.

– Репрезентирует карликов в будущем байопике обо мне.

Ева улыбнулась, но предпочла прикусить губу, чтобы скрыть это. Вульф довольно покачал головой. В груди сделалось очень тепло, но в висках похолодело. Он не должен был так реагировать, не должен был смотреть, как наливается ярко-алым пухлая губа, когда выныривает из-под идеально белых передних зубов.

– А я пришла с Фридой, но в ее истории токен-персонаж это я.

Ева смешно надула щеки.

– Она меня и подбила на эту авантюру, а теперь ушла «посмотреть тачку» какого-то парня. Это было минут десять назад, а ее до сих пор не видно.

Теперь настала очередь Вульфа сдерживать ухмылку, но звук при этом вышел такой, будто он пытался проглотить кашель и чих одновременно. Ева непонимающе уставилась на него.

– Не хочу тебя расстраивать, но когда в таком месте парень предлагает «посмотреть тачку», это означает не совсем… процесс лицезрения автомобиля.

Рот Евы сложился в очаровательное «о», и Вульф снова покачал головой. Он не хотел ее смущать, но принцессе нужно было лучше подготовиться, прежде чем совать нос из замка. А раз вышло иначе, то ему, вероятно, стоило предложить услуги сопровождающего рыцаря. Без уведомления, разумеется. Вульф ведь помнил предупреждение Хагена.

– Принести тебе пива? Вайцен или шварцбир? Кто-то даже несколько ящиков кельша приволок.

– Я… не разбираюсь в сортах пива. Обычно я пью вино или шампанское, – с явным трудом призналась Ева, будто опасалась, что сейчас Вульф ткнет в нее пальцем с криком «буржуйка!» и начнет агитировать за права рабочих. – Просто… не слишком мерзкое, ладно?

– У пива нет опции «не мерзкое», – фыркнул он. – Но ладно, я что-нибудь придумаю. Только не уходи, окей? Даже если какой-нибудь симпатичный парень предложит посмотреть его тачку.

Ева закатила глаза, и это Вульф тоже счел очаровательным. А по пути к столам с выпивкой зарядил себе ладонью по лбу. Надо было это прекращать. Не общение, ведь, пожалуй, сблизиться с одной из судей конкурса было отличным планом, а эти дурные мысли о ее губах, лице и… заднице в обтягивающих штанах. Черт!

Среди залежей пива, шнапса, сливовицы и даже водки Вульф нашел почти не тронутый ящик с сидром. На его памяти его предпочитали тихие девчонки, которые после пары бутылок обманчиво сладкого поила заканчивали шотами текилы. Значит, Еве придется остановиться на первой, а то тащить пьяную вусмерть принцессу домой выйдет весьма накладно.

Но настоящей находкой стала последняя бутылочка Mohrenbräu, на которую Вульф отреагировал с энтузиазмом ребенка, нашедшего желанный подарок под рождественской елкой. Он прямо-таки пританцовывал, когда шел назад и напевал:

A kloans Glaserl Bier, a kloans Glaserl Bier,

des gfreit mi mehr als a Schmuserl mit dir!

A kloans Glaserl Bier, a kloans Glaserl Wein,

drum lass ma’s Leben lustig sein!

– Это что, австрийский диалект? – хмыкнула Ева, с благодарностью принимая сидр. – Звучит ужасно.

– Эй! В тридцатых вам всем нравилось.

Сидр у нее едва носом не пошел, а плечи затряслись от беззвучного смеха. Вульф разулыбался, будто только что сорвал куш, и снова плюхнулся на бампер рядом с Евой. Та наконец сделала глоток и, подумав, удовлетворенно кивнула.

Музыка теперь казалась куда тише, а весь свет будто сошелся в одном месте, создавая ореол огня вокруг растрепавшихся волос. Настоящая Артемида. Взгляд Вульфа скользнул вниз от ее рта, обхватившего горлышко бутылки, к шее, к тонким ключицам, к пышной груди… и четко выступающим сквозь тонкую ткань напряженным соскам.

Вульф быстро отвернулся, но Ева все равно заметила. Едва проклюнувшееся удовольствие мгновенно улетучилось с ее лица, щеки заалели. Она сложила руки на груди, прикрываясь, и поджала губы.

– Здесь холодно. Это… нормально, – откашлявшись, сказал Вульф и стянул свою кожанку. – Вот, возьми. И прости, я не хотел… смущать.

– Ничего. Я знала, что так будет. Ты же мужчина.

Она сказала это так, будто быть мужчиной приравнивалось к настоящему преступлению. А после, зажав бутылку между бедрами, без промедлений надела куртку и запахнула ее на манер шали, словно престарелая учительница. Вульф с виноватым видом почесал затылок.

– Я не хотел пялиться. Я и не собирался. Просто засмотрелся на волосы, а потом как-то… Ладно, в любом случае это звучит убого, так что я просто заткнусь.

Ева долго молчала, а затем, собрав конденсат с бутылки, брызнула каплями в Вульфа. Взгляд при этом у нее был по-настоящему убийственным, а голос – стальным, будто она читала заклинание.

– Nunc tibi me posito visam velamine narres, si poteris narrare, licet1[8].

Вульф просиял. О, так она видела! Помнила. Это было не время для победной ухмылки, но он все равно ее не сдержал.

– Приятно знать, что оказался Актеоном, а не Сипретом.

– Я не настолько разбираюсь в греческой мифологии.

– Сказала та, кто только что отчитал меня на латыни.

Он вздернул бровь, но все же пояснил:

– История там похожая, но Актеона Артемида превратила в оленя, а Сипрета – в женщину.

– То есть, даже по мнению древних греков быть женщиной – наказание.

Взгляд Евы не потеплел ни на йоту. Она отпила, не отводя глаз от Вульфа, будто хотела просверлить у него во лбу дыру. Предательское сердце ускорило свой ход, ладони вспотели. Все внутри Вульфа словно мигало красным светом и сиреной вопило: «Исправь сейчас же!».

– Можно я снова спою песню и все будет хорошо?

– Ну, самцы в природе так и делают: поют, красуются, а потом и насилуют.

Вульф молчал несколько секунд, а затем, когда выиграть в гляделки не получилось, спрыгнул с бампера и встал прямо перед Евой. Он отрывистым движением встрепал себе волосы, приложил кулаки к груди, будто собирался танцевать танец цыпленка, и, покачивая локтями, продекламировал:

– Немецкий турист гуляет в Тироле и встречает старого тирольского фермера, косящего луг. Турист спрашивает: «Прекрасный день сегодня, да?», а тиролец ему отвечает: «Да-да». Турист продолжает: «Много красивых гор здесь.» Тиролец снова: «Да-да!». Турист все не унимается: «Чудесный воздух!», а тиролец опять: «Да-да!». Турист: «Но много глупых людей здесь». Тиролец: «Да-да, но после отпуска они все уезжают домой».

У Евы аж рот приоткрылся от шока. Зато теперь она смотрела на него удивленно, а не зло. Так что Вульф, нисколько не смутившись, продолжил:

– Что сказали бы немцы инопланетянам, которые только что приземлились на Земле? Паспорт и разрешение на посадку, пожалуйста!

Он повертелся, сделал пару неясных пасов руками и слегка пошлепал по коленям, будто пытался танцевать шуплатлер2[9]. На этот раз Ева снова прикусила губу, а щеки ее, покрасневшие от выпивки, слегка дрогнули. Но она по-прежнему не произносила ни слова, так что Вульф, предприняв еще несколько попыток поразить ее своим неисчерпаемым запасом идиотизма, предупредил:

– Не-а, Ваше Вашество, вы меня не перемолчите. Я в детстве раз двадцать страдал расстройством желудка, а в туалете был только освежитель и сборник анекдотов, так что я прекрасно знаю состав аэрозоля и штук двести самых тупых шуток за девяносто пятый год.

– Омерзительно, – сказала она, но в голосе уже не было прежнего металла.

– Честно, – парировал Вульф и уселся обратно. – Лучше так, чем врать и лепить из себя того, кем не являешься.

Повисло долгое, но не тягостное молчание. Вульф медленно тянул пиво, вслушиваясь в далекое эхо рева моторов, и краем глаза следил за Эрихом. Тот уже обосновался среди разодетых в рваные джинсы девчонок и вел себя с лихачеством заправского ловеласа.

– Так какая мифология тебе нравится? – вдруг спросил Вульф.

– М?

– Ты сказала, что не очень разбираешься в греческой – что, как по мне, враки, – но у всех в детстве был период фиксации на какой-либо мифологии. Мне интересно, что нравилось тебе.

Ева задумчиво поводила ногтем по горлышку бутылки. Она снова начала расслабляться, и Вульф наконец выдохнул. Этот пожар ему удалось потушить, но впредь стоило быть осторожным. Это не матрайская девчонка, к которым он привык, с ней надо обращаться на манер музейного экспоната: не подходить близко, не трогать и не глазеть. Опционально – еще и не дышать.

– Скандинавская, наверное. Моя вторая няня была шведкой, много рассказывала про Одина и всех остальных. Ну, в приличном варианте, конечно.

– Никаких беременных восьминогими конями Локи?

– Да, и даже без кишок Вали и Нари. Но я потом сама прочла об этом в книгах, так что не все потеряно. На самом деле, в истории со Свадильфари интересен не только момент с рождением Слейпнира.

– Ты про то, что боги обманули бедного великана и все равно убили его, хотя он буквально по доброте душевной предложил построить им укрепленные стены вокруг Вальхаллы? Или про то, что они вот так просто согласились отдать ему бедную Фрейю?

Вульф посмеялся, когда брови Евы опять поползли вверх.

– Что? Я тоже когда-то читал книжки.

Она многозначительно хмыкнула и наконец перестала разглядывать горизонт. Теперь взгляд ее не стремился прожечь в Вульфе дыру, и разговор потек свободно.

– Уверена, в этом месте никогда не велось более ботанского разговора.

Она улыбнулась. Не закусила губу, не отвернулась и даже не прикрылась ладонью. Внизу живота что-то противно, но тепло затрепетало. Вульф и сам расплылся в улыбке и точно знал, что выглядит как полнейший идиот. Хотя после танца и анекдотов терять было уже нечего. Если Ева не сбежала от него тогда, значит, эта стратегия оказалась куда выигрышнее банальной мачистской.

– А мне нравится. – Вульф пожал плечами. – Обычно о таком поболтать не с кем. Эрих только про тачки и женщин разговаривать хочет, Рудольф помешан на цифрах и работе, а парни из бригады даже не найдут на карте Скандинавию. Только вот я один такой умный и прекрасный.

– Рудольф – это еще один твой друг?

– Сосед по квартире. Мы втроем снимаем жилье в Фельдмохинге. Руди милый, хотя странный парень. У него какой-то жутко богатый папаша, а он все равно живет с нами и отказывается от всех родительских подачек. Говорит, в деньгах нет ценности, если ты заработал их не сам.

– Про концепцию аристократии ему, в таком случае, рассказывать не стоит. А бригада… Ты имеешь в виду, в мастерской?

– Нет, буквально строительная бригада. Я маляр. А в лучшие дни мне даже доверяют помогать мастерам с воздушной росписью.

Признаться в этом вышло странно легко. Как бы Вульф ни кичился честностью, но вот так просто сказать понравившейся девушке, что ты так низко находишься на социальной ступени, представлялось ему сложнее. На удивление, Ева не выразила ни малейшего шока, а даже толкнула его ногу мыском ботинка в дружеском жесте.

– Поднатореешь, будешь новым Франком Цвинком.

Это было сказано так легко… Конечно, в ее мире все было проще, и она наверняка не видела беды в том, что Вульф – маляр. Вряд ли она даже понимала, что это значит. И он должен был бы счесть это плюсом, но почему-то наоборот – осознание этого неприятно кольнуло в груди.

– У меня пока в планах конкурс выиграть и стать самым модным портретистом Баварии.

– Если это «пока», то боюсь представить, что ты собираешься делать после.

– Ну, ты знаешь, как у нас, австрийцев: сегодня это, завтра то, от рисования до мирового господства разгон два шага.

– Он твой родственник или что? Это уже вторая шутка.

– Я эту хрень от всех подряд слушаю полжизни, начиная с момента, когда впервые нарисовал четыре и палки с огуречиком на листке, и заканчивая вторым провалом на вступительных в академию. Представь, каково мне?

– Страдалец.

– Именно! Меня нужно прижать к груди и пожалеть.

Он сделал вид, что льнет к ней, хотя в действительности придвинулся едва ли на пару сантиметров. Но Ева все равно опасливо отклонилась, что в очередной раз подтвердило теорию об экспонате.

Неловкость нивелировали пронесшиеся мимо машины: сперва Volkswagen, затем, самым последним и с большим отставанием от прочих, старающийся изо всех сил старичок Opel. Вульф даже отсалютовал ему пивом.

– А гонка обычно долго длится?

– Сегодня три круга. Это вроде как финал их соревнований. Я сам-то не очень разбираюсь, это Эрих у нас мастак по гаечно-моторным делам. Мне вообще такие места не очень нравятся, я обычно вечера иначе провожу.

– Рисуешь?

– Во-первых, фрау Виттельсбах, правильно говорить пишешь, – шутливо исправил Вульф, парадируя манеры Колина Ферта из «Гордости и предубеждения». – Во-вторых, нет. Я делаю наброски в основном в электричке по пути на работу или пока жду эту самую электричку, потому что ваш транспорт по точности сравним со стариком с деменцией. Что тебе наверняка не известно, потому что у тебя есть личный водитель.

– Он водитель семьи, а не только мой.

– Pfiat Gott… Конечно. – Он закатил глаза. – В общем, с транспортом у вас тут беда. Уже чудо, если хотя бы придет, а если при этом еще не опоздает, то вообще дар божий. А вечера я провожу за чтением всякого или просмотром футбола. Рудольф болеет за «Баварию», так что сподобился провести нам хорошее кабельное.

– Мы с Хагеном тоже иногда смотрим. Ему нравится следить за быстрыми перемещениями, говорит, похоже на муравьев. Особенно ему нравится Танне3[10].

– Сейчас он как-то подсдулся, хотя раньше был чертовски хорош в штрафных. А… он как сейчас? Ну, Хаген. Когда я видел его в последний раз, он отравил парня, а ваш папаша явно был не в восторге.

– Все в порядке.

Сказала она это так, что сразу стало ясно: в порядке не было вообще ничего. Кажется, Ева почувствовала весь скепсис Вульфа, ведь вскоре добавила:

– Хаген очень… увлекающийся парень. Он хотел меня защитить, но сделал это со всем размахом.

– Тот мудак этого заслуживал. – Вульф сделал большой глоток пива. – Ты знаешь, что именно он наблевал твоему отцу на ботинки?

– Определенно приятный штрих к тому дерьмовому дню.

Она заулыбалась шире, будто это и правда было хорошей новостью. Вульф присвистнул. Что ж, в баварском королевстве определенно было не так спокойно, как писали СМИ.

– Наверное, было тяжело вот так позировать. В мастерских обычно тоже есть натурщики, но они наученные, привыкшие, а тебя вот так просто заставили…

– Да ладно. Я же просто сидела, а все эти люди… работали. Наверное, какой-нибудь Маркс увидел бы в этом воплощение нашего общества: знать считает себя самой уставшей, пока занята лишь молчаливым наблюдением за работой пролетариата.

– Никогда не видел, чтоб сидр так крепко в голову бил. Обычно такие разглагольствования после пары стопок шнапса начинаются.

– Иди ты.

Она снова пнула его мыском, и Вульф обрадовался даже такому касанию. Что за идиот. Но не успел он одернуть себя, как внимание Евы переключилось куда-то в сторону, на объявившуюся в толпе кудрявую брюнетку в очень заниженных джинсах. Наверное, Фрида. Найдя Еву, она явно собиралась пойти, но заметила еще и Вульфа, и лицо ее озарила игривая улыбка. Фрида подмигнула подруге и, сделав весьма недвусмысленный жест, примкнула к первой попавшейся компании.

У Вульфа засосало под ложечкой. Черт, Ева сейчас наверняка решит, что лучше пойти к подруге, а не болтать с придурком вроде него. Но она, продемонстрировав Фриде средний палец, на удивление даже не сдвинулась с места.

– В общем, мне было не тяжело. Хотя неприятно, признаюсь. Не люблю, когда на меня пялятся, как на… вещь. Будто я ваза какая-то.

– По твоему сегодняшнему выступлению так и не скажешь.

– Это Фрида настояла. Вроде как мне нужно раскрыться. Мы даже… типа репетировали.

– А, шоковая терапия. Я так однажды Эриху в кровать муравьиную ферму его сестры высыпал, чтобы он не ныл из-за пауков в нашем шалаше.

– Сработало?

– Э… ну, как сказать… Не знаю, кого шлепали в ту ночь чаще: муравьев или меня. Затылок потом несколько дней гудел.

Ева тихо рассмеялась, но звук этот прозвучал для Вульфа громче всякой музыки. Трепет в груди усилился. О, он уже чувствовал, что будет ненавидеть и обожать этот вечер.

– Но Эрих правда больше не ныл! Потому что сжег шалаш на следующий же день. Но его отец потом построил нам домик на дереве, так что пришлось воевать уже с другой живностью. Оказалось, мы сделали незаконную пристройку к беличьей квартире. Мы, конечно, платили ей орехами, но она все равно иногда на нас стрекотала и бегала по потолку. Пару раз даже Эриху на голову нагадила.

Мысль о том, что не стоило вываливать на принцессу все его неприглядные приключения, испарилась в то же мгновение, что она одарила его новой улыбкой. Вульф и правда распушился, как довольный птах.

– Звучит как чертовски веселое детство, – суммировала Ева, хотя Вульф был уверен, что она упрекнет его в простонародности.

– А у тебя что-то такое было?

Она перевела взгляд на небо, задумалась. Вульф любовался ее профилем: ровным носом, длинными ресницами медного цвета, скругленной линией челюсти, едва различимыми веснушками у висков. Зеленые, как молодая листва, глаза поблескивали. Ева слегка пожевывала внутреннюю часть губы и хмурила брови, что придавало ее лицу особенное, невинное выражение. И тогда она не была похожа ни на эринию, ни на Артемиду, ни даже на принцессу. Просто… девушка. Печальная, умная и невероятно притягательная.

– Ну… однажды мы с Хагеном выпросили у садовника собственный участок в саду и засадили его очень красивыми нежно-розовыми цветами, – наконец начала она, возвращаясь вниманием к Вульфу. В этот раз он не стал отворачиваться. – Я не знаю, где Хаген брал черенки, но к концу года у нас там все цвело, даже шагу ступить было нельзя. А мы буквально запрещали туда приближаться, ведь это была наша суверенная территория. И вот, однажды, гордые, мы попросили садовника позвать маму, чтобы наконец показать всем наши труды… И вот тогда-то и выяснилось, что мы половину сада засадили чертовски ядовитым сортом олеандра.

– Уверен, твой братец об этом знал, – фыркнул Вульф. Ева ответила тем же.

– О, поверь. У него наверняка до сих пор где-нибудь склад склянок с олеандровым соком на случай войны.

Она ойкнула, встрепенулась, прямо-таки оживилась.

– О, а еще однажды мы охотились на призрак Людвига! Хагену тогда только купили «Ахерона», его лодку, и мы по вечерам часами плавали по озеру с самодельными приборами, чтобы найти и допросить Людвига. Хагена особо интересовала его связь с Вагнером.

– И как, нашли?

– Ну, однажды мы отыскали старый медальон в почти утонувшей коряге, и Хаген решил, что это знак, потому что на кулоне была гравировка «Л». Потом, правда, оказалось, что это была не «Л», а «А», просто задвоенная, а потерял кулон вообще сын наших соседей с другого берега, Александр Аденауэр. Причем он к тому моменту был уже взрослый. Но все равно пришлось отдать.

– Отстой.

Они чокнулись, и Вульф наконец прикончил свое пиво. А когда поднялся, чтобы отнести свою и ее бутылку в ближайшую самодельную урну, в кармане приятно звякнули ключи. И в слегка помутневшую от выпивки голову пришла совершенно гениальная идея.

– Хочешь, покажу тачку?

Ева уставилась на него с немым укором, в котором, впрочем, читалось и веселье. Вульф не сразу понял, где прокололся.

– Ну, типа… правда покажу тачку. Прям машину, на колесах… BMW!

– Не разбрасывайся неизвестными словами. В моем мире существует только Rolls-Royce.

Она показала ему язык и все же спрыгнула на асфальт. Подол кожанки Вульфа хлопнул по ее бедрам, прежде чем она снова в нее закуталась и остановилась рядом. Вульфу пришлось вспоминать, как переставлять ноги.

– Тут рядом есть свободная трасса от закрывшейся школы вождения. Устрою тебе «Пушечное ядро».

– Уже чувствую, что пожалею, – проворчала Ева, но не сбавила шаг.

– Уже поздно. Я тебя официально записал в пассажиры. Жалобы принимаются после гонки. Ну, если выживем. Хотя… не знаю, как насчет тебя, а я, если сегодня и убьюсь, то точно в отличном настроении.

Глава 17

Машина встряхнулась, будто просыпаясь, и внутри сразу стало тесно. Не из-за пространства – его-то было достаточно, – а из-за того, что воздух внезапно наполнился присутствием Вульфа. Маслянистый запах обивки смешивался с его теплым, сухим ароматом, чуть терпким, не похожим ни на что из того, к чему привыкла Женевьева. Им пропиталась куртка, в которую она до сих пор куталась, им веяло и от самого Вульфа, но от кожи его, едва уловимо, пахло чем-то спиртовым, вроде скипидара, какой, наверное, использовали в мастерских.

Женевьева села опасливо, не до конца прикрыв дверь, будто была готова уйти в любой момент. До сих пор не верилось, что она на это решилась. Мало того, что проболтала с незнакомцем почти полчаса, так еще и согласилась уйти с ним туда, где от толпы оставались только огоньки на горизонте.

Страх знакомым удушьем поднимался к горлу, но его замедляло нечто иное, новое, открывшееся в Женевьеве в тот момент, когда она переборола себя и вышла в столп света перед автомобильными фарами. Она уже начала эту игру, пасовать будет глупостью… и трусостью.

Вульф хлопнул своей дверью громко, привычно, а потом перегнулся через весь салон, чтобы прикрыть и вторую. И от Женевьевы не укрылось, как неестественно он вывернулся, чтобы при движении не коснуться ее самой.

Двигатель глухо заворчал. Машину слегка тряхнуло, и сердце Женевьевы почему-то тоже. Она пальцами сжала край сиденья, стараясь сесть ровно, будто от осанки зависело ее достоинство. Взгляд судорожно заметался по салону, пытаясь сосредоточиться на всем и ни на чем одновременно. Горела приборная панель, позвякивал брелок-пистолет в ключах зажигания, мигали символы на магнитоле. Вульф что-то покрутил, и салон затопил голос ведущей с Antenne Bayern, объявившей, что следующей композицией станет абсолютный хит чартов – Ms. Jackson.

– Ну и отстой. Тут есть трансмиттер?.. – ворчал Вульф, рыская по приборной панели, пока не вытащил несколько проводков, с помощью которых с удивительной легкостью подключил к магнитоле свой затертый черный плеер. – Не возражаешь против Rammstein? У меня новый альбом их скачанный есть.

– «Mutter»?

Женевьева хмыкнула, когда его глаза округлились.

– А ты думал, я только Брамса и Вагнера слушаю?

– Ну… может, Генделя еще.

– Чтоб ты знал, перед тобой сидит одна из представительниц фан-клуба Рихарда Круспе.

– Узнал бы раньше – не позвал бы кататься.

Она засмеялась, и сдавливающее чувство страха окончательно притупилось. После недолгого шипения из магнитолы полились первые гитарные рифы «Ich Will». Нога будто сама начала отбивать знакомый такт, а губы нашептывали слова.

– Пристегнись, гонщица.

Вульф улыбнулся, глядя на нее с непонятным ей теплом. Дождавшись, когда щелкнет металл, он бросил на нее последний взгляд, словно проверял, все ли хорошо. А затем машина тронулась…

Женевьеву качнуло и вдавило в кресло. Сердце снова гулко застучало в горле, и она крепче сжала искусственную кожу, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

– Прости, отвык. Давно не водил, – поморщился Вульф. Женевьева попыталась улыбнуться. Получилось, вероятно, ужасно криво.

Машина рванула вперед, и мир за окном смазался в полосы огней далеких фонарей, размытых силуэтов деревьев и редких вспышек фар встречных автомобилей. Женевьева вжалась в сиденье, чувствуя, как вибрация мотора отдается в костях, словно машина была живым существом, несущим ее в неизвестность. Страх снова поднял свою уродливую голову, но теперь он смешивался с иным чувством, даже не тем, что подарила Фрида, а… искрящимся, как адреналин в венах. Это было... возбуждающе? Нет, скорее пугающе свободно, словно Женевьева наконец сорвала с себя невидимые оковы поместья, материнских нравоучений и отцовских ожиданий.