Пепел и Вера

Матвей взял цепь, проверил кинжалы. Взглянул на Марфу, которая стояла у стены, прижимая к груди свою палочку.

— Спасибо, — сказал он. Ей. И Сиволапому.

И вышел, растворившись в снежной мгле за порогом пещеры.

Марфа проводила его взглядом. Дверь захлопнулась, и в пещере повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в очаге.

— Он погибнет, — сказала она, не оборачиваясь. — Недостаточно силён для того, что ему сулит будущее.

Сиволапый тяжело вздохнул, отставил свою кружку.

— Чтобы стать сильнее, нужно выжить в самых тяжелых условиях. Поэтому он там.

Марфа резко повернулась. В её зелёных глазах горела тревога.

— Ты говорил, что он отмечен богами. Для каких целей им нужен он?

Сиволапый помолчал. Его взгляд ушёл в пламя, будто видел там то, что не дано видеть другим.

— Да, — просто ответил Сиволапый. — Он последний в своём роду. Роде, что похоронил свои тайны очень давно.

— Что за род? — спросила Марфа. — Откуда он? Не томи, медведь.

Её глаза вспыхнули зелёным светом.

Сиволапый встал, подошёл к стене, провёл когтем по древним рунам, высеченным в камне. Они засветились тусклым голубым светом, будто отзываясь на его прикосновение.

— Он из древних воинов, — сказал он. — Тех, чья воля была такой крепкой, что впитала силу Сердца-Оберега. Он последний, кто носит Оберег в своем сердце.

Марфа прижала руку к губам.

— Поэтому Смертомор так хотел его заполучить?

— Поэтому, — Сиволапый отпустил руны, и свет погас. — Тот, кто владеет им, владеет ключом к запечатыванию хаоса. Или к его освобождению.

— Ты и боги просто отпустили его? Позволили ему умирать?

— Боги смотрят издалека, — голос Сиволапого стал горьким. — Они не вмешиваются. Только шепчут. Только ставят перед выбором. А выбирать приходится самому.

Он повернулся к Марфе, и его лицо смягчилось.

— Ты зря за него переживаешь. Он выжил в Чернограде. Не один, конечно, но выжил. Это уже больше, чем многие.

— Я не переживаю, — буркнула Марфа, отворачиваясь. Подошла к очагу. — Он такой же, как и я. Предстоит противостоять тьме одному!

— Конечно, нет, — Сиволапый усмехнулся, но в усмешке не было ехидства. — Но когда он без рубахи, ты как клюква.

Он захохотал.

Марфа сделала взмах рукой. Полено взмыло в воздух и полетело в Сиволапого. Тот ловко поймал его, и пещеру огласил его раскатистый, медвежий хохот.

ГЛАВА 10. БОЖИЙ СУД

Матвей вернулся в лагерь на рассвете.

Снег скрипел под ногами, иней на руке светился ровно, будто предупреждал. Он прошёл через ворота, мимо часовых, которые отводили взгляды. Мимо костров, где охотники замолкали при его приближении.

Что-то было не так.

Сотник встретил его у своих дверей. Старый, шрамовый, с глазами, которые видели слишком много. Он молчал долго — так, что Матвей услышал, как падают искры в догорающем очаге.

— Ты не ходил на дальние гарнизоны, — сказал наконец Сотник. Не вопрос. Утверждение.

— Не ходил, — ответил Матвей. — Я был в Чернограде.

— Знаю. — Сотник вздохнул. — И они знают.

— Кто?

— Староста. Совет. Все.

Матвей сжал цепь на поясе.

— Я сражался против тени. С тем, кто когда-то был охотником. А теперь его нет.

Сотник кивнул. Потом тихо, почти на ухо:

— Зря ты вернулся обратно. Здесь теперь всё смердит страхом.

Он выпрямился.

— Иди. Тебя ждут.

Староста ордена восседал во главе длинного стола. Лицо — каменное, глаза — колючие. Вокруг — старейшины, те, кто решал судьбы. Большинство из них уже вынесли приговор, ещё не выслушав ни слова.

Матвей вошёл. Встал перед ними, уперев руки в пояс. Цепь тихо звякнула.

— Охотник Матвей из рода — староста сделал паузу. — Рода...Впрочем, не важно.

Матвей нахмурился, сжал пояс так, что тот заскрипел.

— Где ты был, когда твой долг звал тебя на дальние рубежи?

— В Чернограде, — сказал Матвей.

— В Чернограде, — повторил староста, медленно, будто пробуя слово на вкус. — А не там, где тебе было велено. Не на гарнизонах, где ждали твоей помощи. Не с братьями, которые несли службу. А в городе, который уже годы считался мёртвым.

— Я нашёл там тень, — ответил Матвей. — Старого охотника. Того, кого вы считали павшим в бою. Он был...

Был? — перебил староста, подаваясь вперёд. — И тебя видели с ним. Видели, как вы сражались. Как ты убил его. Ты предал орден. Не пришёл туда, где был нужен. Убил брата. Что скажешь?

— Он был слугой Смертомора, — жёстко сказал Матвей. — Он стал тенью. Я освободил его от тьмы, в которой он жил.

— Освободил? — Староста усмехнулся, и усмешка его была похожа на оскал. — Ты убил брата. Своего по духу. Того, кто приносил клятву у того же огня, что и ты. И называешь это освобождением?

— Если бы вы видели его глаза, — начал Матвей.

— Я вижу твои глаза, — перебил староста. — Скажи нам, Матвей, не заключил ли ты с тварями из Нави уговор? За спинами братьев своих? Или же ты с нелюдями объединился?

— Нет, — ответил Матвей. — Древний страж, что хранит грань живых на порогах миров, поведал мне об угрозах, что кроются в тенях этого ордена.

— Страж? — вскочил один из старейшин, с лицом, исполосованным морщинами. — Какой ещё страж? Мы не знаем никакого стража. Мы знаем только, что ты вернулся не тем путём, каким уходил. Что тебя перенесла неведомая сила. Что ты встречался с ведьмой — с той, что торгует травами в Тормире и плетёт заговоры на крови.

Матвей стиснул зубы.

— Марфа — не ведьма в том смысле

— Она колдует! — выкрикнул другой старейшина. — Её видели с палочкой, из которой летят зелёные искры! Она шляется по горам в одиночку, и никто не знает, что у неё на уме!

— Она помогала мне, — сказал Матвей.

— О тенях? — Староста подался вперёд, переходя на крик. — Ты пришёл к нам и говоришь о тенях? Ты, кто пропал на три дня, кто вернулся с ранами, которые затянулись быстрее, чем положено? Ты, кто носит на руке метку, которая светится в темноте? Кто поручится, что ты сам не стал одной из них?

Матвей обвёл взглядом совет.

— Я не тень, — сказал он. — И никогда ею не стану. Я лучше погибну в бою, нежели приму дар Смертомора. А вы? Можете прятаться и дрожать, отказываясь верить в правду!

— Слова, — прошипел староста. — Одни слова. А по законам наших предков есть только один способ доказать правду.

Он поднялся, опираясь на посох, и его голос прокатился под сводами:

— Божий суд! Поединок! Если правда за ним — боги дадут ему силу.

— Божий суд, — тихо повторил сотник из своего угла. Голос его был глухим, как удар стали о камень.

Староста кивнул, не глядя на него.

— Божий суд. И пусть боги рассудят.

Матвей смотрел на него. На их лица. И понимал — они уже всё решили. Ему оставалось только драться.

— Глупцы и трусы, — сжимая челюсти, тихо сказал он.

— Кто будет моим противником? — спросил он.

Староста усмехнулся. Усмешка вышла кривой — не предвкушающей, а какой-то злой, больной.

— Вызвались двое.

Площадь перед домом совета оцепили факелами.

Снег утоптали до чёрной, мёрзлой земли. Толпа расступилась, образуя широкий круг. Охотники — кто из любопытства, кто из страха, кто из тайной надежды.

Противники вышли из темноты.

Двое. Огромные, в доспехах, покрытых чёрной патиной. Лица скрыты шлемами, но глаза — злые, живые. Ещё не тени. Всё ещё люди. Те, кто не задаёт вопросов. Те, кто выполняет приказы.

Матвей узнал их. Оба — высшего порядка. Оба — жестокие убийцы. Старший по прозвищу Костолом — его видели на тренировках: он ломал противникам кости, даже когда те уже просили пощады. Младший — Хмара — с парой коротких серпов, которыми он сдирал кожу с поверженных тварей просто так, для забавы.

— Что же это такое? — крикнул Матвей. — Брат идёт на брата? Раньше поединки проходили против тех, кто совершил злодеяние над людьми. А сейчас лучших — против одного меня? — он усмехнулся. Голос его был спокоен, почти ленив.

— Такие уж времена, — оскалил зубы Костолом.

— Нам без разницы, когда проливать кровь, — подытожил Хмара.

— А как же честь ордена?

— Думаешь, брат, — прохрипел Костолом, — честь — это когда ты вернулся и пахнешь потаскухой ведьминской?

— Или когда убиваешь брата, — добавил Хмара.

— Я никого своих не убивал, — ответил Матвей. — Только тварей.

— А старый Горазд? — выкрикнул кто-то из толпы. — Его тоже тварью назовёшь?

Хмара растянул улыбку во всё лицо.

— Сначала я вспорю тебе брюхо, а потом подниму твое тело над этой площадью. Чтобы твоя кровь, ещё тёплая, топила снег.

Матвей усмехнулся.

— Очень много болтаешь.

Костолом шагнул первым. Тяжёлая секира взметнулась вверх и обрушилась вниз с такой силой, что земля под ногами Матвея вздрогнула.

Матвей ушёл в сторону. Лезвие секиры вонзилось в мёрзлую землю по самую рукоять, выбив фонтан грязи и каменной крошки.

Хмара атаковал с фланга. Серпы мелькнули в воздухе, целясь в поясницу.

Матвей раскрутил цепь. Кинжалы запели.

«Они не тени. Они просто люди. Их можно победить, не убивая».

Первый удар — цепь обвила запястье Костолома. Рывок. Огромный охотник пошатнулся, но не упал — только выругался сквозь зубы и рванул секиру из земли.

Хмара налетел снова. Серпы свистели, как змеиные языки. Матвей уклонялся, не принимая удары на цепь — только уходя, только скользя, только держа дистанцию.

«Не подпускать. Дальние атаки. Они тяжелее меня, медленнее».

Кинжал сорвался с цепи и вонзился в плечо Костолома — туда, где доспех расходился на сочленении. Чёрная кровь брызнула на снег. Костолом взревел, рванулся вперёд, и его секира описала широкую, сокрушительную дугу.

Матвей нырнул под неё. Цепь обвила ногу Хмары. Рывок — и тот рухнул лицом в мёрзлую чёрную землю, выронив серпы.

Костолом развернулся. Его лицо под шлемом было перекошено от ярости.

— Ты! — прохрипел он. — Ты! Раздавлю ублюдка!

— Я, — ответил Матвей, вкладывая в голос ледяное спокойствие. — Я, кто не присягал убивать своих. Я, кто не ломал кости тем, кто уже не мог защищаться. Я, кто пришёл сюда не убивать, а защищать.

Он шагнул вперёд. Цепь взвилась в воздухе.

Кинжалы вошли Костолому в оба бедра — ровно там, где проходили главные жилы. Огромный охотник рухнул на колени, зажимая раны. Кровь хлестала из них толчками — алая, густая, горячая.

Хмара попытался встать. Матвей прыжком оказался рядом, прижал его к земле коленом, приставил бритвенно острый клинок от цепи к горлу.

— Лежи, — сказал он. — Или я перережу тебе глотку. Не хочу. Но могу.

Хмара замер.

Матвей поднялся. Оглядел площадь.

— Правда за мной, — сказал он, глядя на совет.

На снегу остались два тела. Кровь растекалась под ними, чёрная в свете факелов, смешиваясь с грязью и пеплом.

Костолом уже не двигался — только дышал тяжело, хрипло.

— Ну уж нет, — вскочил Хмара, подхватывая серпы. — Так позорно проиграть отбросу! Я порежу тебя, ублюдок!

Он взорвался в сторону Матвея.

— Я тебя предупреждал!

Одним резким движением Матвей дёрнул руку. Цепь ловко обвила шею Хмары.

— Умри же! — Матвей дёрнул цепь.

Голова с хребтом отделилась. Тело Хмары пробежало ещё немного и рухнуло, заливая кровью снег и людей. Голова пролетела на цепи почти по всей площади и упала с громким чваканьем, с застывшим неожиданным лицом.

Кто-то из толпы отвернулся. Кто-то зажал нос — запах железа и внутренностей уже начал подниматься над площадью.

Староста побледнел. На его лице застыла гримаса — смесь злобы и растерянности.

— Колдовство, — прошипел он. — Его цепь зачарована. Он не мог победить их честно, не иначе как тёмной силой.

— Что? — выдохнул Матвей. — Ты сам видел! Я не использовал ничего, кроме

— А метка на твоей руке? — перебил старейшина с морщинистым лицом. — Она светилась во время боя! Мы все видели!

— Ты нечист, Матвей, — заговорил третий, и в его голосе не было сомнений. — Иней на руке, возвращение через закрытые врата, встречи с ведьмой в горах

— Ты приносишь скверну в наш орден, — заключил староста. Он поднял руку, и в наступившей тишине его голос прозвучал как приговор. — Но божий суд не окончен.

Матвей поднял голову.

— Что?

— Им не нужен суд это всё ради одного!

— Ты победил людей, — сказал староста, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на торжество. — Но сможешь ли ты победить тех, кто уже прошёл через тьму?

Из темноты, откуда-то из-за спин охотников, вышли двое.

Матвей замер.

Он знал их. Знал по именам, по историям, по легендам, которые шептали у костров. Великие охотники. Те, кто носил звание Сверх порядка. Те, чьи имена произносили с уважением.

Они пали. Теперь стояли перед ним — с чёрными глазами и пустыми лицами. Из-под их доспехов сочилась тьма. Вены на шеях почернели и вздулись, как корни старого дерева.

— Тени — пронеслось по толпе. — В ордене? Матвей был прав? Что происходит?

— Божий суд продолжается, — сказал староста.

Матвей понял — дело дрянь.

Раны от первого боя ныли, но не кровоточили. Травы Сиволапого сделали своё дело — тело держалось.

«Если я проиграю — меня убьют. Если откажусь — признаю вину. Да и честно сказать — отказаться я не могу. Выбора нет».

Он прислушался к сердцу.

Матвей закрыл глаза на миг.

Сердце пропустило удар. Затем ещё один. И скажем так — разом оно билось всё громче, всё быстрее.

А потом забилось — не быстро, а глухо, тяжело, как кузнечный молот. Кровь зациркулировала по жилам с такой силой, что в ушах зашумело, будто он стоял под водопадом.

Мир изменился.

Факелы вокруг площади замерли. Языки пламени застыли, будто нарисованные. Снежинки, летящие с неба, повисли в воздухе — каждая со своим узором, со своей формой.

«Я никогда не заходил так далеко».

Тени двигались медленно. Их клинки, которые ещё секунду назад были размытыми полосами стали, теперь можно было разглядеть. Каждую зазубрину. Каждую трещину на лезвии. Каждую каплю чёрной крови, застывшую на гардах.

Матвей открыл глаза.

— Ну что ж, — сказал он, и голос его звучал так, будто он был на другом конце ущелья. — Давайте закончим.

Тени атаковали.

Первый — с клинком в каждой руке. Его удары были быстрыми, как змеиные укусы. Но Матвей видел их за миг до того, как они должны были достичь цели. Уходил в сторону, уклонялся, парировал цепью.

Второй — с тяжёлой секирой, чёрной, будто выкованной из самой тьмы. Он рубил, не глядя, и каждый его удар заставлял каменную брусчатку трескаться и разлетаться осколками.

Матвей кружил между ними, как осенний лист между ветвями.

«Я быстрее них. Но ненамного. И их двое».

Цепь свистела в воздухе. Кинжалы били то с одной стороны, то с другой. Но тени уклонялись с лёгкостью, пугающей своей нечеловеческой грацией.

Один клинок полоснул по плечу — не глубоко, но больно. Кровь брызнула на снег.

Второй удар пришёлся в бедро. Матвей зарычал, уходя в скольжение, теряя равновесие.

«Они сильнее. Я не смогу их победить. Не так».

Он отступал. Тени наседали.

Один из них нанёс удар, от которого камень под ногами Матвея раскололся надвое. Матвей отпрыгнул, но второй тени удалось задеть его цепь — кинжалы разлетелись в стороны, оставив в руке только шило на конце.

Матвей остался почти без оружия.

Тени надвигались.

И в этот момент — из ниоткуда, сквозь гул крови в ушах — он услышал голос.

Тихий. Зелёный. Её.

— Загляни в своё сердце, Матвей.

Мир замер.

Не так, как от разгона крови. Иначе. Глубже. Будто само время остановилось и ждало.

Что-то шевельнулось в груди. Там, где билось сердце, пульсировало нечто большее. Не кровь. Не плоть.

Он чувствовал его — Сердце-Оберег. Оно спало в нём долгие годы. И вот теперь проснулось.

Свет — золотой, тёплый — разлился по его жилам. Каждая вена, каждая артерия подсветилась изнутри, засветилась сквозь кожу. В области груди, под рёбрами, пульсировал источник — яркий, как солнце в полдень.

В глазах Матвея вспыхнуло что-то древнее, яростное, живое.

Тени замерли на миг.

Этого мига хватило.

Матвей рванул цепь к себе — она сама прыгнула в ладонь, будто живая. Кровь в жилах пела. Сердце билось ровно, сильно, так, что удары отдавались в земле.

И он атаковал.

Это был не бой. Это была стихия.

Цепь танцевала вокруг Матвея, как смерч. Кинжалы, которые ещё секунду назад валялись в снегу, взмыли в воздух и присоединились к танцу, подчиняясь его воле.

Он двигался быстрее, чем когда-либо. Быстрее, чем мог представить.

Тени атаковали вместе — клинки и секира обрушились на него с двух сторон. Матвей не отступил. Он шагнул вперёд, под удар, и в этот миг его цепь обвила запястье первой тени. Рывок — и рука с клинком отлетела в сторону, разбрызгивая чёрную кровь.

Он не глядя отбил секиру второй тени — шило на конце цепи встретило лезвие, высекло сноп искр. Ещё рывок — и тень пошатнулась, открывая грудь для удара.

Кинжалы вонзились в неё с двух сторон — один в сердце, второй в горло.

Первая тень рухнула.

Вторая успела замахнуться, её клинок нёсся прямо в лицо Матвею. Он ушёл вниз, под удар, и цепь обвила ногу тени. Рывок — и тень рухнула на спину.

Матвей наступил ей на грудь, прижал к земле. В руке — шило, острое, как жало змеи.

— Ты был великим охотником, — сказал он. — Я помню твоё имя. Я чту его. Поэтому — уходи с миром.

И вонзил шило в глазницу.

Чёрная кровь хлынула на его руки, на доспех, на лицо.

Тишина.

Площадь молчала.

Охотники, старейшины, даже староста — все смотрели на Матвея, стоящего над двумя поверженными тенями. Его жилы всё ещё светились изнутри золотым светом. Иней на руке горел ярче, чем когда-либо.

Матвей сделал шаг назад.

Потом — второй.

А потом ноги подкосились.

Свет в жилах угас. Сердце сбилось с ритма, забилось хаотично, болезненно. Всё поплыло перед глазами.

Он рухнул на колени. Затем — на снег, лицом вниз, туда, где ещё дымилась чёрная кровь теней.

Кто-то кричал. Кто-то звал его по имени. Голос старосты — злой, испуганный. Голос сотника — прорывающийся сквозь гул.

Матвей не слышал.

Он смотрел в небо, где снежинки падали медленно, будто каждая летела к нему специально.

И перед глазами — лицо. Пшеничные волосы. Зелёные, как молодая листва, глаза.

— Заглянул, — прошептали его губы.

Потом тьма.

ГЛАВА 11. ДУРЁХА

В пещере Сиволапого было тихо.

Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, покрытые древними рунами. Старый страж спал в углу, свернувшись клубком, его седая шерсть мерно вздымалась.

А потом руны зажглись.

Сразу все.

Они вспыхнули багровым огнём, запылали, зашипели, будто кто-то лил расплавленный металл в камни. Сиволапый вскочил в один миг — шерсть встала дыбом, глаза расширились, когти вырвались из подушечек лап.

— Боги — прохрипел он, озираясь. — Что происходит-то?

Стены пещеры замерцали, заколебались — и в воздухе начали всплывать образы. Площадь. Факелы. Двое огромных охотников, наступающих на одного.

Матвей.

Сиволапый узнал его по цепи.

— Не уж то? — рыкнул он.

Он шагнул к очагу, протянул лапы к пламени, будто пытаясь достучаться до тех, кто за ним.

— Вы не должны этого делать! — прорычал он в пустоту. — Хватит! Он не готов!

Пламя взметнулось вверх, выстрелило искрами. Из самого сердца огня донёсся голос. Не громкий, не властный — усталый. Женский. Тот, кто видел слишком много судеб.

— Страж, — голос Макоши разлился по пещере, заставляя руны пульсировать в такт словам. — Нити сплелись. Не вам решать, когда завяжется узел.

— Решать? — Сиволапый оскалился, обнажив клыки. — Вы играете с судьбами обычных людей! Вы смотрите на них, как на пешки в вашей древней игре! А когда они погибают — вы просто меняете переменные!

— Судьба выбрала его задолго до того, как мы обратили на него внимание, — ответила Макошь.

Сиволапый ударил лапой о каменный пол, так что трещины пошли.

— Он сейчас там, один против

Дверь пещеры распахнулась с такой силой, будто её вышибли с другой стороны. На пороге стояла Марфа — запыхавшаяся, с растрёпанными пшеничными волосами, снег ещё не растаял на её плаще. Её зелёные глаза горели.

— Птицы донесли, — выдохнула она. — Его вызвали на поединок! Орден уничтожит его! Смертомор уже там!

— Знаю, — рыкнул Сиволапый, не отрывая взгляда от очага.

— Там двое! — Марфа шагнула внутрь, её голос сорвался. — Убийцы, головорезы! Тени! Он один!

Сиволапый наконец повернулся к ней. Его морда была искажена гримасой, в которой смешались ярость, страх и бессилие.

— Боги показывают мне это с наслаждением, — сказал он. — Они хотят, чтобы я смотрел.

Он снова повернулся к очагу.

— Пощадите его, — сказал Сиволапый, и в его голосе впервые за долгие века прозвучала не злоба — мольба. — Не возлагайте это бремя на него. Он юн. Он не просил этой судьбы.

Марфа подошла ближе. Её глаза вспыхнули — зелёным пламенем, тем самым, что Сиволапый видел у её бабки, у прабабки, у всех женщин древнего рода.

— Оставьте его в покое! — крикнула она, обращаясь к богам. — Хватит с него горя и боли, хватит потерь!

В пещере загудело.

Руны, которые только что пылали багровым, вдруг разом стихли. Голос Макоши исчез.

Но тишина продлилась недолго.

Марфа откинула голову назад, её тело выгнулось дугой — будто что-то входило в неё, заполняло, переполняло. Она перехватила дыхание и замерла на миг.

А потом заговорила.

Но голос — не её.

Древний, многоголосый, как шелест леса, как шёпот реки, как треск костра и гром над горами. Голос самой Прави.

— Мы видим его, — прозвучало из её уст. — Мы всегда видели. Мы не можем закончить то, что было за долго до вас.

— Можете! — крикнул Сиволапый, отступая на шаг. Его шерсть всё ещё стояла дыбом, но теперь — не от ярости. От страха. — Можете, всегда могли!

— Не можем, — ответил голос. — Тени вышли против него. Если он не примет дар — он погибнет. А если погибнет он — погибнет и надежда.

— Какая надежда? — прошептал Сиволапый.

Но Марфа — существо, в которое она превратилась — уже не слышала.

Её глаза горели зелёным огнём так ярко, что в пещере стало светло, как днём. Она взмыла в воздух, повинуясь воле, что текла сквозь неё.

— Он не знает о даре, — голос её гремел под сводами. — Он не может им управлять. Если я не помогу — он умрёт.

— Если поможешь — оборвёшь нить его жизни! — рявкнул Сиволапый. — Он должен сам принять этот дар! Не сопротивляясь! Не борясь с ним! Иначе Оберег в его крови разорвёт его изнутри! Он сам станет хаосом, подобно Смертомору!

Марфа опустила взгляд. В её глазах — сквозь зелёное пламя — блеснули слёзы.

— Я не могу допустить гибели ещё одного, — прошептала она.

Сиволапый шагнул к ней.

— Марфа, послушай

Она подняла руки, воздела их к потолку пещеры. Её губы зашевелились, произнося слова на древнем, забытом наречии. Том, на котором говорили первые ведуньи. Том, что не выучишь — можно только унаследовать в крови.

Сиволапый узнал эти слова.

И ужаснулся.

— Стой! — зарычал он, бросаясь вперёд. — Дуреха! Не делай этого! Боги явятся за ним сами! Не вмешивайся!

— Боги его погубят, — ответила Марфа. — Я же укажу ему путь.

Из неё вырвалась сила.

Не искры. Не сгустки пламени. Огромная, неудержимая волна чистой магии, которая сметала всё на своём пути. Стол разлетелся в щепки. Связки трав взметнулись под потолок, рассыпаясь в пыль. Котёл с похлёбкой опрокинулся, заливая огонь.

Сиволапого отбросило к стене. Он врезался в камень с такой силой, что руны за спиной треснули, а из груди вырвался хрип.

— Марфа — прохрипел он, сползая на пол. — Твою же мать

А она уже завершала заклинание.

— Загляни в своё сердце, — прошептали её губы.

И невидимая сфера выплеснулась из неё — туда, за пределы пещеры, через горы, через леса, к далёкой площади, где Матвей стоял перед двумя тенями.

Сила ушла.

Всё стихло.

Марфа безвольно рухнула на пол.

— Пошли эти боги — выдохнула она.

Её глаза закрылись. Пшеничные волосы разметались по камням.

Сиволапый отлепился от стены, потирая ушибленный бок. Подошёл к ней, присел на корточки. Осторожно — почти нежно — коснулся лапой её плеча.

— Зачем? — спросил он тихо. В его голосе не было злобы. Только горечь. — Для чего, дуреха?

Марфа не ответила. Её дыхание было ровным, но слабым. Слишком слабым для той, кто только что говорила голосом богов.

Сиволапый поднял голову к потолку, к погасшим рунам, к тому месту, где ещё минуту назад звучал голос Макоши.