Пепел и Вера

Огромная. Выше любого человека, которого он видел.

Плечи — шириной с телегу. Белая шерсть колыхалась на ветру — длинная, густая, с седыми прядями на загривке.

— Да ты прав, — пророкотал низкий, раскатистый голос. — Снега не было. Я с гор его принёс.

Матвей мгновенно сконцентрировался.

Пальцы сами нащупали звено цепи, лезвия тихо звякнули, готовые сорваться.

Взгляд — холодный, цепкий — скользнул по фигуре: рост, дистанция, оружие, уязвимые места.

Медведь развернулся.

Не спеша. Не угрожающе. Просто повернулся, занося на плечо огромную секиру.

Лезвие тускло блеснуло в лунном свете, покрытое рунами, которые, казалось, жили своей жизнью.

— Моё имя Сиволапый. Я — древний страж на границе миров.

Матвей фыркнул.

Ему было не по плечу разговаривать с нелюдями, но он не умел по-другому.

— Это мы ещё посмотрим! — бросил он.

Цепь сорвалась с руки.

Первый удар — быстрый, режущий, целящий в шею.

Сиволапый даже не взглянул. Просто повернул корпус — плавно, будто танцевал, — и лезвия просвистели в ладони от его головы.

— О как? — вырвалось у Матвея.

— Убери железку, мальчишка, — сказал Сиволапый без тени угрозы. — А то поранишься.

Матвей уже не слушал.

Ярость поднялась из груди. Он сблизился, цепь вращалась вокруг него, готовая ударить с любой стороны.

Сиволапый не двинулся с места. Просто выставил древко секиры.

Матвей запнулся — нога врезалась в дерево, тело потеряло равновесие, и он проскользил по снегу, разбрасывая ледяную крошку.

Цепь вылетела из рук, но он поймал её на лету, раскинул кинжалы в стороны и, как сжатая пружина, влетел в Сиволапого.

В его кулаке находилось шило — острый наконечник цепи, заточенный так, что рассекал даже старую броню.

Время будто зависло.

Снежинка — огромная, редкая — медленно падала прямо на лезвие.

Шило делило её на две идеальные половины.

Сиволапый смотрел на эту снежинку.

На его медвежьей морде мелькнуло не страх — любопытство.

Секира взметнулась, отбивая шило в сторону. Древко — толстое, окованное сталью — ударило Матвея в живот.

Мир лопнул.

Его отбросило назад. Он приземлился на четвереньки, кашлянул, и из горла выплюнул тёмную, вязкую кровь.

— Кто ты такой? — спросил он, поднимая голову. — Волкодлак? Берендей? На волхва ты не сильно похож! — язвительно произнёс он.

Сиволапый медленно опустил секиру, втыкая её в снег.

— Я уже сказал. Сиволапый. Страж границы.

Он наклонился к Матвею. Из пасти пахло сосной и старым мёдом.

— А вот ты, мальчик ты, человек с редким даром! Ходишь тут, размахиваешь им попусту. Я вижу в тебе то, что другие не в силах увидеть.

Сиволапый выпрямился.

— Когда-то я тоже был человеком. Но тьма, которой я противостою, слишком велика для человеческого лика. Была там одна умелица скрестила меня с медведем древней магией — в насмешку богам. Вот теперь хожу, мёд попиваю. Да род людской оберегаю.

Он покачал головой.

— Тебе ещё повезло. Я часть людей отсюда вывел.

Тут до лешего другие были. Резали, кололи, вспарывали. Как будто в такой же броне, как у тебя.

Я вывел тех, кого смог спасти.

— Я думал, такие как ты живут в берлогах да лесах густых, — язвительно бросил Матвей, показывая, что не выносит подобных созданий.

Сиволапый уже шёл вперёд, не оглядываясь, ломая лапами покорёженные створки ворот.

— И цепь убери, — бросил через плечо. — Со мной не пригодится.

Матвей медленно скрутил кинжалы, убирая оружие на пояс, и пошёл следом.

Снег под ногами хрустел — настоящий, горный, пахнущий сосной и холодом.

— Куда ты их вывел? — спросил Матвей. — И как знал об опасности?

— По медвежьим тропам. В город Тормир. Что раскинулся возле гор.

Сиволапый помолчал, и в его голосе проступила тихая, давняя боль.

— Город, в котором я жил до того, как стал стражем.

— Жил давно, — невесело усмехнулся Матвей. — Ещё до того, как бабка-ведунья решила, что миру нужен полумедведь на границе миров.

Он остановился, поднял с земли комок снега, сжал в лапе.

Снег не таял. Будто боялся.

— Тормир — место древнее. Там руда светится. Руда, что заряжается аганитом.

Из неё выкованы ваши клинки. Те самые, что режут навь.

Матвей машинально коснулся пояса, где висела цепь.

— Я думал, это легенды.

— Легенды — это то, во что перестают верить, — сказал Сиволапый. — А я видел эту руду своими глазами.

Тормир стоит на сплаве кристаллизаций Оберегов . Потому тьма, что ширится, придёт сюда первым делом.

Он развернулся и посмотрел прямо на Матвея.

В его маленьких, умных глазах не было насмешки.

— Ты хочешь отмщения. Я понимаю. Но отмщение без знания — это просто убийство. А знание — в Тормире. В рунах на стенах. В камнях, которые помнят голоса мёртвых.

Он протянул лапу. Огромную, с когтями, похожими на обломки скал.

— Придёшь — покажу. Если, конечно, твоя ярость не сожрёт тебя раньше.

Матвей смотрел на эту лапу, на медведя, который когда-то был человеком, на снег, который шёл там, где его не должно было быть.

И не знал, что ответить.

Сиволапый сомкнул лапу.

Из-под когтей, между грубыми, потрескавшимися пластинами, вспыхнул маленький цветочек, сотканный из энергии севера.

Он светился ровно, как далёкая звезда в морозную ночь, и от каждого дуновения ветра звенел — тонко, едва слышно.

Матвей не хотел брать его.

Что-то внутри противилось — принимать дары от нелюдя, от того, кто говорил загадками и смотрел слишком глубоко.

Но рука протянулась сама.

Взяла.

Лёгкий. Холодный. Живой — бился в ладони, как сердце пойманной птицы.

— Что это?

— Жест доброй воли. Мой маленький дар, — сказал Сиволапый. — Не впадай в ярость, Матвей. Она сжигает изнутри. Я знаю.

Медведь разжал когти и шагнул назад.

— Иди ты со своими поучениями, на хер — начал Матвей, но не договорил.

Мир вокруг дёрнулся, поплыл.

Холод обжёг лицо. Снег взметнулся вихрем, и сквозь белую пелену он успел увидеть, как Сиволапый растворяется в сумерках.

А потом — тишина.

Матвей моргнул.

Вокруг — знакомые стены тренировочного лагеря. Факелы, тепло костров, голоса охотников, спорящих о чём-то своём, обычном, человеческом.

Он разжал ладонь.

Цветок исчез.

На его руке — на пальцах, на запястье, на сгибе локтя — остался тонкий, мерцающий слой инея.

Он не таял. Он дышал — холодом, древностью, обещанием.

Матвей потёр пальцы.

Иней не сходил.

Будто медведь пометил его. Своим. Навсегда.

Он спрятал руку под плащ, сжал челюсти.

«Резали, кололи, вспарывали в такой же броне, как у меня?» — мысль ударила под дых и застряла там, ледяным комом.

Он не знал, верить ли медведю. Но тот не врал. Слишком просто и больно звучали его слова.

Матвей не нашёл, что ответить.

Только сжал челюсти сильнее и шагнул в сторону костров, где горел огонь, спорили люди и пахло не кровью — дымом и живым теплом.

Высоко на вершине скал, где снег не таял даже в полдень, а ветер выл как раненый зверь, тень смотрела вниз.

Она не имела формы. Не имела лица. Она была сгустком тьмы, более чёрной, чем ночь вокруг.

Она следила за старым стражем, который медленно брел по заснеженному склону, подальше от разрушенного гарнизона.

— Ты, — прошептала тень. Голос её был тихим, но каждое слово вгрызалось в скалы, оставляя на камне тонкие, чёрные трещины.

Пауза.

— Много раз ты срывал мои планы.

Ещё одна пауза. Тень сжалась, будто в усмешке.

— Но того, кого ты пытаешься защитить — голос стал тише, почти ласковым, отчего сделался ещё страшнее, — уже попался в мои сети.

Тень начала таять, растворяясь в черноте между скал.

Глава 5. УЗЫ

Матвея вызвали на совет на рассвете.

Он не спал. Иней на руке мерцал в темноте, не давая сомкнуть глаз. Цветок исчез, но холод остался — въелся под кожу, засел в костях. В пещере пахло сыростью, старым дымом и чем-то кислым — потом и страхом, который не выветривается даже после многих битв.

— Отвечай по-совести, — старейшина сидел во главе длинного стола. Его лицо скрывала тень от капюшона, пальцы, унизанные старыми шрамами, барабанили по дереву. За окном выл ветер, и Матвей слышал, как потрескивают угли в жаровнях.

Он выпрямился.

— Леший уничтожен. Часть гарнизона жива. Они в городе Тормире.

— Часть, — голос старейшины стал тише, опаснее. — Сколько?

— Две трети.

— Две трети, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Ты считаешь это успехом, Матвей?

Матвей молчал. Потому что ответ «я спас тех, кого мог» застрял в горле. Старейшина не хотел слышать правду. Он хотел цифр. Идеальных. Невозможных.

Матвей поднял голову. Взгляд его стал холоднее.

— Не все враги приходят с когтями, — сказал он тихо, почти вкрадчиво. — Некоторые приходят в доспехах и с чистыми руками.

Он не отвел глаз. В его голосе сквозила едва скрытая усмешка — та, которой он редко позволял себе пользоваться перед старшими.

Старейшина замер на мгновение. Пальцы перестали барабанить по столу.

— Ты на что намекаешь, охотник? — голос его стал тише и опаснее.

— Ни на что, — Матвей пожал плечами, но усмешка не сошла с его лица. — Просто констатирую. В гарнизоне не было следов ни одной твари. Только люди. Свои.

В горле пересохло. Слова давались тяжело, но он их не проглотил.

Старейшина долго смотрел на него — так, что Матвей услышал, как потрескивают угли в жаровне. Запах дыма и старой кожи ударил сильнее.

— Ты на грани, охотник, — наконец произнёс тот.

Матвей не ответил.

И в тот миг он услышал.

Не голос старейшины. Не скрип половиц.

Шёпот.

Тонкий, едкий, как запах гари после боя. Он вился у самого уха, скользил по затылку холодным пальцем. Матвей не разобрал слов — только интонацию. Сладкую. Ядовитую. Обещающую что-то, чего он не хотел.

Мир дёрнулся.

Крик.

Снаружи — короткий, захлёбывающийся. Не боевой. Предсмертный.

Люди забегали. Кто-то схватился за оружие, кто-то побежал к выходу. Матвей рванул первым, отшвырнув скамью. Запах страха ударил в ноздри — кислый, липкий, невыносимый.

Тело лежало у конюшни.

Свой. Охотник. Имя вылетело из головы — Матвей видел его всего раз, на тренировке. Молодой. Быстрый. Горячий.

Теперь — мёртвый.

Грудная клетка вмята внутрь, как от удара бревном. Бой был коротким — ни одного следа борьбы. Трава вокруг примята, но не вырвана.

«Не ожидал удара», — понял Матвей. — «Доверял тому, кто убил».

— Следы есть? — спросил подошедший сотник. От него пахло конским потом, железом и тревогой.

Матвей покачал головой. Кровь на траве. Вмятина в земле. Больше ничего. Ни когтей, ни чешуи, ни гнилой слизи.

— Человек, — сказал он. — Или тот, кто был человеком, — добавил сотник.

Ветер подул с севера. Холодный. Колючий.

— Бросай, — голос сотника отрезал мысли. — Этим займутся воины посильнее тебя. У тебя другие дела.

Матвей поднял голову.

— Какие?

— Тормир. Проследи, чтобы выжившие добрались. И узнай, почему город до сих пор не ответил на наши вестоносцы.

Матвей хотел возразить. Сказать, что убийца среди них. Что нельзя уходить, пока

— Это приказ, — сотник развернулся. — Не здесь и не сейчас, — бросил он и ушёл в темноту, не оглядываясь.

Матвей остался стоять над убитым.

Иней на руке горел холодом.

«Неладное здесь», — подумал он. — «И оно не снаружи пришло. Оно уже внутри».

Он посмотрел на лагерь. На знакомые лица, которые вдруг стали чужими. На каждого, кто мог оказаться тем, кого шёпот назвал своим.

И пошёл собираться в дорогу — нехотя, словно каждое движение давалось через силу. Пальцы не слушались, сжимая пряжки. Внутри всё кипело, но он заставлял себя двигаться, потому что другого выхода не было.

Матвей уже затягивал последнюю пряжку на поясе, когда тяжёлая ладонь легла ему на плечо.

Сотник.

Старый, шрамовый, с глазами, которые видели больше, чем могли выговорить губы.

Он молчал долго — так, что Матвей услышал, как догорают угли в ближайшем костре.

— Держи.

В ладонь лег мятый, тёплый пергамент. Пальцы сотника пахли дымом и старой кожей.

— Когда будешь возле Тормира прочтёшь.

Матвей хотел спросить «почему не сейчас», но сотник уже развернулся и ушёл в темноту, не оглядываясь.

Остались только пергамент и холодная, тягучая тревога.

Два дня пути.

Матвей почти не отдыхал. Спал урывками — прислонившись к дереву, сжимая цепь в руке. Иней на коже не таял. Иней на коже горел — не больно, а настойчиво, будто вёл его за собой.

К ночи первого дня поднялась метель. Снег летел не хлопьями — колючей, злой крупой, хлестал по лицу, лез за шиворот. Матвей сбился с тропы дважды, брёл почти на ощупь, выставив перед собой руку с мерцающим инеем, как факел. Ветер выл так, что, казалось, сама земля стонала.

Он нашёл укрытие под нависшей скалой — узкую расщелину, где снег не доставал. С трудом развёл костёр: руки дрожали от холода, трут никак не хотел разгораться. Когда наконец вспыхнули первые сухие ветки, Матвей привалился к камню и долго смотрел на огонь, не в силах ни о чём думать. Только тепло и свет.

Он грел руки, сжимая заледеневшие пальцы, слушал, как шипят дрова, и чувствовал, как боль понемногу отпускает. Где-то далеко, за стеной снега, выли волки. Или не волки. Матвей не проверял. Он просто сидел и дышал.

На рассвете метель стихла, но небо оставалось тяжёлым, свинцовым. Снег скрипел под ногами, и этот звук казался единственным живым в мёртвом лесу. Матвей шёл, не останавливаясь, не позволяя себе замёрзнуть. Когда пальцы немели, он растирал их, сжимал и разжимал кулаки, пока боль не возвращалась. Когда начинало клонить в сон, он заставлял себя идти быстрее, цепляя пряжками доспеха замёрзшие ветки.

К вечеру второго дня он выбрался к подножию холма. Внизу, в дымке, угадывались огни — не костры, а ровное, зеленоватое свечение, похожее на северное сияние, прибитое к земле.

Город Тормир открылся с вершины холма.

Древние стены. Светящиеся прожилки в скалах — руда, та самая, что заряжается аганитом. Город переливающегося огня.

Матвей остановился на краю обрыва. Иней на руке больше не светился.

Он достал пергамент. Развернул.

Буквы прыгали перед глазами — не от усталости. От древнего, почти забытого начертания.

На пергаменте:

Матвѣє. Въ рѧдѣхъ ордєна ползѫтъ жѫтъıѧ тѣни. Виждѫ ѧ. Чѫвствѫ ѧ. Мєтка на рѫцѣ твоѥи — нє чѫдо. Азъ просилъ єсмь стараго стража о защитѣ твоѥи. И нынѣ вѣмъ: єдиная вѣра въ лѹчьшєѥ — то єси ты.

Перевод:

«Матвей. В рядах ордена ползут жуткие тени. Я вижу их. Я чувствую их. Метка на руке твоей — не случайность. Я просил старого стража о защите твоей. И теперь знаю: единственная вера в лучшее — это ты.»

Матвей перечитал дважды. Трижды.

Пергамент дрожал в пальцах. Ветер выл в ущелье, срывая снег с вершин.

«Вера в лучшее — это ты».

Он спрятал письмо за пазуху.

И пошёл вниз, к воротам Тормира.

Цепь на поясе тихо позвякивала.

По дороге он пытался собрать обрывки.

Сотник. Старейшина. Шёпот. Тело охотника, которого убили своим же оружием — без борьбы, без защиты. Словно он верил убийце. А потом — этот полумедведь, Сиволапый. Страж границы. Он говорил загадками, но не врал. Слишком просто и больно звучали его слова.

Матвей чувствовал — всё это связано. Иней на руке. Убийство. Тени, о которых писал старейшина.

Он не понимал всего. Но одно знал точно: тот, кто был человеком, а теперь стал полумедведем — тот, кто смотрел на него ледяными глазами и называл себя стражем, — тот должен знать.

Матвей ускорил шаг. Вопросы жгли изнутри сильнее, чем холод.

За его спиной, в тени скал, что-то шевельнулось. То ли ветер. То ли взгляд.

Глава 6. ГОРОД ПЕРЕЛИВАЮЩЕГОСЯ ОГНЯ

Матвей вошёл в Тормир, когда солнце уже коснулось вершин гор.

Внутри город жил.

Не той тревожной, затаившейся жизнью, как в лагерях охотников. А настоящей — шумной, яркой, почти вызывающей.

Везде, куда ни глянь, светилась руда. Она была вплавлена в стены домов, в мостовую, в фонарные столбы. Мягкий, зеленовато-голубой свет струился из каждого камня, будто сам город дышал северным сиянием. Недаром в народе его называли Тормиром — Городом Светящихся Жил.

Дома здесь лепились друг к другу, но не теснились — стояли ладно, с толком. Нижние этажи — из дикого камня, тёмного, с рыжими прожилками; верхние — из тёмного же бруса, с узкими окнами-бойницами, за которыми угадывалось тепло свечей. Крыши — крутые, из почерневшей дранки, кое-где поросли мхом. Над некоторыми поднимались коньки в виде звериных голов — волчьих, медвежьих, петушиных. Смотрели они с высоты на улицы, будто живые, будто сторожили город от лиха.

Кое-где меж домами вились крытые переходы — деревянные, резные, с лепниной, где руны переплетались с виноградными лозами и солярными знаками. По ним, говорили, ходили городские стражники, а в непогоду — и простой люд, чтобы не мочить ноги в грязи.

Кузни работали даже ночью. Молоты били в такт, искры взлетали выше крыш, смешиваясь с рудным светом. Стук металла, шипение воды, раскалённой добела, чей-то хриплый крик — «Подай меха!» — всё это сливалось в железный, упрямый ритм, от которого, казалось, сам воздух вибрировал.

Над одной из кузниц висела вывеска с медведем, держащим молот. Глаза у медведя были из руды — они светились в темноте живым, насмешливым огнём. Матвей задержал взгляд на секунду — и вдруг почудилось, что медведь ему подмигивает. Он покачал головой, отгоняя мороку.

Торговцы сворачивали лавки, но базар не пустел — его сменяли вечерние ряды: мясные, хлебные, травяные. Пахло копчёной рыбой, квашеной капустой, мёдом, жареным мясом — и ещё чем-то сладковатым, ягодным, что тянулось из-за угла, из тесной, прокопчённой харчевни. Гул голосов, скрип телег, звон монет, лай собак, детский визг — всё сливалось в сплошной, живой шум.

У входа в харчевню дымились котлы с похлёбкой, пахло луком и лавровым листом. Рядом пёкся хлеб — Матвей почувствовал, как свежая, хрустящая корочка хрустит на зубах, и понял, что голоден.

Тормир не спал.

Матвей шёл медленно, впитывая этот свет, этот шум, эту жизнь. После мёртвой тишины гарнизона, после снега и крови — здесь было почти неправдоподобно.

Он свернул на базарную площадь.

И застыл.

Девушка стояла у травяной лавки, перебирая пучки сушёных кореньев.

Она была невысокой, но ладной — не хрупкой, а скорее крепкой, как те, кто привык много ходить и работать руками. Плечи покатые, пальцы длинные, цепкие.

На ней был грубый плащ с накинутым капюшоном — ткань выцвела и местами протёрлась до нитей. Из-под капюшона выбивались волосы цвета спелой пшеницы — густые, чуть вьющиеся, непослушные. Она носила их в косе, но несколько прядей всегда выбивались и вились у висков.

Когда она повернулась, Матвей увидел глаза.

Миндалевидные. Зелёные.

Такие зелёные, что рудное сияние города померкло.

Лицо у неё было с мелкими, почти кукольными чертами: аккуратный нос, высокие скулы, чуть припухшие губы. Брови — тёмные, чуть сдвинутые к переносице, придавали лицу выражение вечной сосредоточенности. Кожа — бледная, с лёгким отливом молока, без румянца, какой бывает у деревенских девушек от печи и хлопот. Она казалась не то ведуньей, не то торговкой, не то кем-то, кто привык быть сама по себе.

Она что-то говорила торговцу — тихо, с нажимом, торгуясь за мешочек с травами. Она не спорила — сверлила его взглядом. Когда торговец начал загибать цену, девушка не стала пререкаться — просто развернулась и сделала шаг прочь. Тот окликнул её, сбавил цену. Она не обернулась. Прибавил ещё — тогда она остановилась, не поворачивая головы, и сказала:

— По рукам.

Её пальцы — тонкие, быстрые — перебирали монеты. В них чувствовалась лёгкость и в то же время цепкость хищницы, привыкшей считать каждую копейку.

Матвей стоял как вкопанный.

Цепь на поясе молчала. Иней на руке не жёг. Даже ветер, казалось, стих, чтобы не мешать ему смотреть.

«Старый страж говорил, — подумал он, — что в Тормире я найду не только ответы. Но он не говорил, что ответы будут смотреть на меня зелёными глазами».

Матвей мотнул головой, отгоняя глупую мысль. Какие, к лешему, ответы? Просто девушка. Просто торгуется. И взгляд ну, взгляд. Может, узнала охотника. Может, боится.

«А не ведьма ли она, часом?» — мелькнуло в голове.

Она подняла голову.

Их взгляды встретились.

На долю мгновения — не больше, чем нужно снежинке упасть на землю — девушка замерла. Её зелёные глаза расширились, будто она увидела не просто путника, а что-то знакомое. То, что ждала. Или боялась.

Потом капюшон упал ниже. Она опустила глаза, сунула мешочек в сумку и быстро пошла прочь, растворяясь в светящейся толпе.

Матвей хотел шагнуть следом. Но ноги не слушались.

Он стоял на базарной площади Тормира, среди рудного света и ночной суеты, и всё, что он мог — смотреть вслед пшеничным волосам, пока они не скрылись из виду.

— Кто ты? — прошептал он в пустоту.

Толпа не ответила.

Иней на руке вспыхнул — холодный, тревожный — и тут же погас.

Матвей посмотрел на свою ладонь. Он не знал, что это значит. Но чувствовал — эта девушка, эти глаза они как-то связаны с тем, что с ним происходит.

Он сжал цепь на поясе и шагнул в толпу.

Глава 7. ТЕНИ В ТОРМИРЕ

Выживших Матвей нашёл на окраине города, в старом складском квартале, где рудный свет был тусклым и редким. Они ютились в бывшей кузнице — человек двадцать, перепачканные сажей, с красными глазами, которые видели слишком много. Пахло здесь потом, горелой тканью и чем-то сладковато-кислым — хворобой, что приходит, когда люди долго живут в тесноте и страхе. Кто-то тихо постанывал, прижимая к груди перевязанную руку. Ребёнок плакал, уткнувшись в юбку матери — не громко, устало, будто привык, что никто не придёт на помощь.

Матвей вошёл тихо, осматриваясь. Рука сама легла на цепь — привычка.

Люди замерли. Смотрели на него — на доспех, на цепь, на холодное, обветренное лицо.

— Вы вы из ордена? — спросил кто-то из глубины. Голос дрожал.

— Да, — коротко ответил Матвей.

Тишина стала тяжёлой. Женщина, сидевшая ближе всех, вжалась спиной в стену. Мужик с перевязанной головой отодвинулся, заслонив собой девчонку лет десяти.

— Не бойтесь, — сказал Матвей. — Я не причиню вам вреда.

— Говорили — прошептала старая женщина из угла. — Болтали люди, что в ордене нынче не всё ладно. Слышь, завелась там какая-то порча, что своих же режут, как баранов на заклании.

— Бабка, молчи! — одёрнул её кто-то.

— А чего молчать? — не сдавалась та. — Мой внук в гарнизоне служил. Письмо передал перед самой бедой: «В ордене, мол, нечисто, бабушка. Не верь никому в чёрных плащах». С тех пор ни слуху ни духу.

Матвей сжал челюсти. Сказать, что это неправда? Он и сам не знал. Старейшина, шёпот, убитый охотник у конюшни Своими руками, своим же оружием.

— Страж нас вывел, — подал голос молодой парень с подбитым глазом. — Белый медведь. Сказал: ждите здесь. Придёт кто-то. Не даст пропасть.

— И этот пришёл, — прошептала женщина, смотря на Матвея. — Орденский.

— Надеюсь, не за тем же, за чем те, другие? — спросил мужик, не убирая руки с топорища.

Матвей медленно снял руку с цепи.

— Другие — это кто?

— А кто ж его знает, — мужик сплюнул. — Ходил тут один. В чёрном. Глаза — что угли, жуть нагонял. Требовал ведьму выдать. Спрашивал, не видала ли кто девку с пшеничными волосами.

Он понизил голос до шёпота:

— Глаза-то у него угольные, пустые. Словно вовсе не живой.

Матвей почувствовал, как иней на руке кольнул холодом.

Он не стал ничего объяснять. Просто спросил:

— Куда пошли?

— В горы, — ответил парень. — К мельнице. Старой. Там, говорят, тень завелась.

Матвей нашёл следы у старой водяной мельницы.

Чёрные пятна на камнях, поверх снега. Обгорелая трава торчала из-под наста, будто её жгли недавно. Запах — палёное, кислое — разъедал ноздри.

Матвей огляделся. Вокруг — ни звука. Только ветер выл в разбитых стенах.

«Здесь была борьба», — подумал он, проводя рукой по обугленному бревну. — «Опалённые деревья, разбитые камни Она сражалась. Или с кем-то, или с чем-то. Или просто тренировалась. Но зачем в таком месте?»

Он присел на корточки, осмотрел следы на снегу. Глубокие, торопливые. Не его — чужие. И ещё какие-то — тяжёлые, широкие, будто волочили кого-то.