Пепел и Вера

— Вы хоть видите, что творите? — спросил он в пустоту. — Вы хоть понимаете, какой ценой?

Тишина.

Только огонь потрескивал в опрокинутом котле, умирая.

— Ну вот, — прошептал Сиволапый, опуская голову. — Ещё одна. Ещё одна жизнь, которую вы сломали, даже не заметив.

Он поднял Марфу на руки — лёгкую, как пух, хрупкую, как осенний лист — и отнёс к медвежьей шкуре у стены. Укрыл тёплыми шкурами.

Сам сел рядом, спиной к камню.

— Дурёха, — повторил он уже без горечи, почти с нежностью. — Совсем дурёха.

Он помолчал. Посмотрел на догорающий огонь. Потом тихо, почти беззвучно, добавил:

— Теперь-то мне точно не сносить шкуры.

ГЛАВА 12. РАСПЛАТА ЗА ПРАВДУ

Сознание возвращалось медленно — сквозь боль, сквозь чужеродную тяжесть, которая давила на грудь, будто кто-то положил на него каменную плиту.

Матвей открыл глаза.

Мир плыл. Голоса вокруг были невнятными, чужими, будто говорили под водой. Он слышал слова, но не мог сложить их в смысл. Зато запахи врезались в сознание — кислый пот страха, железный привкус крови, терпкая горечь тревоги, что висела в воздухе, как туман перед грозой.

«колдовство»

«убил братьев»

«нечисть»

Он попытался пошевелиться — и понял, что прикован. Повернул голову и увидел тяжёлые, чёрные цепи, обвивающие его руки, ноги, грудь. Они притягивали его к грубому деревянному столбу, врытому в центр площади. Той самой площади, где ещё недавно он стоял победителем.

Теперь он был пленником.

Матвей дёрнулся. Цепи зазвенели, но не поддались. Они были не простыми — руны на звеньях тускло светились, подавляя силу, высасывая остатки энергии из его тела.

Он поднял голову.

Перед ним на площади стоял Сотник. Старый, шрамовый, тот, кто когда-то вытащил его из кровавой избы у Серебряного озера. Его голос гремел, обращаясь к толпе охотников, к старейшинам, к старосте, который прятался за их спинами.

— Он победил честно! Один против двоих, боги дали ему силу! — кричал сотник. — А вы выпустили ещё двоих! Кто они? Почему они двигались не как люди? Почему их глаза были чёрными, а вены — как корни, пропитанные тьмой? Вы обвиняете мальчишку в сговоре? Но тогда как объяснить этих?!

Сотник показал в сторону уже исчезающих теней.

Толпа молчала.

— Вы обвиняете его в том, чем сами затянуты? — Сотник обвёл всех тяжёлым взглядом. — Он выиграл поединок!

Староста ордена не выдержал.

Он шагнул вперёд, его лицо исказила гримаса, в которой смешались злоба, страх и что-то ещё — то, что не должно было быть на лице человека. Тьма будто пелена окутывала на краткое мгновение его тело.

— Ты смеешь перечить совету? — прошипел он. — Ты, старый пёс, который притащил эту заразу в наш орден?

— Я притащил мальчика, который выжил там, где не выжил бы никто из вас! — рявкнул Сотник. — Орден, что создавался очень давно, который карал мечом навью нечисть, теперь сам использует нечисть, чтобы убрать неугодных? Так выходит, всевидящий совет?!

Он не договорил.

Староста поднял руку. Из его ладони вырвался сгусток тьмы — не такой, как у теней, а другой, более плотный, более быстрый, более смертоносный. Чёрный снаряд просвистел в воздухе и вошёл в грудь Сотника.

Кровь брызнула на снег.

Матвей взревел:

— НЕЕЕЕЕЕЕЕТ! УБИИИИЙЦЫЫЫЫЫЫ!!

Сотник рухнул на колени. Из его рта потекла алая струя, смешиваясь с чёрным, что сочилось из раны. Глаза его потемнели — не сразу, а постепенно, будто тьма заливала их изнутри.

— Матвей — прохрипел он. — Я я вас всех уничтожу

Его голос срывался, разносился гулом по площади, и в нём слышалась не ярость — обречённость.

А вокруг зрачков начали проступать чёрные вены. Тонкие, как трещины на льду, они ползли по лицу, спускались к шее, исчезали под воротом доспеха.

Матвей рванулся в цепях.

— Что это такое?! — крикнул он. — Что вы с ним сделали?!

Староста усмехнулся, и в его голосе зазвучала маслянистая, почти ласковая нотка:

— Он обретёт силу, что не снилась ему. Он передумает на счёт своих слов и убеждений. Смертомор укажет ему истинный путь. Но чтобы достичь могущества, он должен пролить кровь врага. Врага наших убеждений.

Сотник поднялся.

Его движения были неестественными — резкими, дёргаными, будто кто-то дёргал за ниточки. В его руке материализовался огромный молот — чёрный, с рунами, которые пульсировали в такт его сердцу.

Он замахнулся.

Матвей смотрел в его глаза. Там, за чернотой, за тьмой, что заливала зрачки, ещё теплилось что-то живое.

— Цепи — сказал Сотник. — Одним рывком я взял те, что на стыке проржавели.

— Беги, малец, — прошептал он.

Молот замер в воздухе. Сотник боролся — с собой, с тьмой, с тем, что в него вселили. Его рука дрожала. Чёрные вены вздулись, будто готовые лопнуть.

— Беги, Матвей, — повторил он громче. — Я не могу я не

Он посмотрел на свои руки. На молот. На цепями прикованного Матвея.

И принял решение.

Сотник развернул молот и с размаху обрушил его на свою голову.

Раздался глухой, влажный хруст — кости ломались, как сухие ветки под ногами. Кровь, чёрная и алая одновременно, брызнула во все стороны, заливая снег. Запах железа и горелой плоти ударил в ноздри, смешиваясь с морозным воздухом.

Тело рухнуло, как подкошенное, и ещё секунду дёргалось в агонии, прежде чем затихнуть навсегда.

Глаза Матвея бегали по телу Сотника, не в силах остановиться на одном месте. Они скользили по сломанному черепу, по искорёженному молоту, по руке, которая ещё сжимала рукоять, даже когда тело уже не двигалось. Он не мог смотреть — и не мог отвести взгляд.

Где-то вдалеке, за толпой, потрескивал огонь. Единственный живой звук в этой мёртвой тишине.

Тишина.

Матвей смотрел на тело от лежал на снегу, и его кровь растекалась вокруг, смешиваясь с грязью и пеплом.

— Нет, — прошептал Матвей. — Нет, нет, нет

Он рванулся. Цепи зазвенели. Матвей напрягал каждый мускул в своём теле, так что вены на лбу вздулись от напряжения. И цепи лопнули.

Староста отступал назад, его лицо исказила паника:

— Не мыслимо не может быть

Толпа загудела. Шёпот прокатился по площади — кто-то кричал «это сила богов!», кто-то «он проклят!», кто-то просто молчал, в ужасе глядя на разорванные цепи.

В толпе, среди сотен лиц, один человек стоял неподвижно. Его глаза были широко раскрыты, а по щеке, от виска к подбородку, медленно стекала капля пота. Она замерзла на середине пути, когда Матвей поднял меч.

Матвей подобрал упавший меч и уже замахивался на старейшину:

— УМРИИИИИИИИИИ! МРААААЗЬ!

И в этот миг иней на его руке вспыхнул.

Не слабо, не ровно — яростно, ослепительно, белым огнём, который выжег тьму вокруг. С неба начал падать снег — сначала редкий, потом гуще, а потом поднялась метель.

Ветры завыли.

Снег кружился, заметая площадь, скрывая тела, охотников, старейшин. Всё исчезло в белой пелене.

Иней на руке Матвея загорелся так ярко, что он зажмурился.

А когда открыл глаза — его не было на площади.

Только падающие снежинки кружились там, где он только что стоял прикованный к столбу.

Только тело Сотника, засыпаемое снегом.

Матвей исчез.

Оставил после себя только холод.

ГЛАВА 13. Я ИХ ВСЕХ УНИЧТОЖУ

В пещере Сиволапого было тихо.

Марфа отдыхала у стены, укутанная в медвежью шкуру, и смотрела на огонь. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — плата за то заклинание, что она сотворила. Сиволапый сидел рядом, помешивая что-то в котелке, и поглядывал на неё.

А потом старый страж замер.

Шерсть на его загривке встала дыбом. Он поднял голову, принюхался — глубоко, всем нутром, как зверь, чующий надвигающуюся бурю.

— Марфа, — чуешь? — спросил он, не оборачиваясь.

Марфа подняла голову. Её зелёные глаза расширились.

— Да, — сказала она. — Холодом запахло. Иней. Опасность?

Сиволапый встал, отставил котелок. Его морда исказилась в гримасе, где смешались усталость и понимание.

— Я оставил его на руке, чтобы в случае смертельной опасности он уберёг этого избранника богов.

В центре пещеры воздух задрожал. Сначала — едва заметная рябь, будто кто-то бросил камень в невидимое озеро. Потом рябь превратилась в кружение — воздух закрутился воронкой, поднимая пыль и мелкие камешки с пола. А потом из этой воронки образовалась сфера — мутная, пульсирующая, с белыми всполохами инея по краям.

Сфера лопнула.

Из неё вылетело тело — израненное, в крови, с диким криком, в котором смешались боль и ярость. Лезвие разрезало воздух в долю секунды, упёрлось в стену и с ярким звоном сломалось об камень.

Матвей рухнул на колени посреди пещеры. Доспех был разорван, цепь болталась на поясе, из нескольких кинжалов недоставало.

И он кричал. От всепоглощающей тьмы, что поднялась из самой глубины.

— Я их всех уничтожу! — голос его сорвался на хрип. — Я убью их всех!

— Где я?! Зачем?! Верните обратно! Я их всех убью!

Он пытался встать, падая от бессилия, снова поднимался — и снова рушился на колени.

Сиволапый стоял в стороне, скрестив лапы на груди.

— Его надо успокоить, — сказал он негромко. — Сейчас его рассудок не готов.

Марфа не ответила. Она закрыла глаза, её губы зашевелились, читая заклинание — тихое, тягучее, на языке, которого Сиволапый не понимал, но чувствовал всем нутром. Зелёное свечение заструилось от её пальцев, окутывая голову Матвея, проникая внутрь, успокаивая воспалённые нервы.

Матвей замер.

Крик оборвался.

Он дышал тяжело, хрипло, но уже не кричал. Только смотрел в одну точку пустыми, красными глазами.

— Легче? — спросила Марфа, убирая руки. Её голос был тихим, но в нём слышалась такая усталость, будто она сама только что вернулась с того света.

Матвей глядел на неё. С презрением. С горечью.

— Это всё нелюдское, — сказал он. — Ваше ведьминское. Грязное.

Он сказал это тихо, но в голосе звучала такая глухая ненависть, что Марфа на мгновение отшатнулась.

— Да, — сказал он. И вдруг — коротко, невесело усмехнулся. — Я ничего не чувствую. Даже язык онемел.

«Он совсем сломлен», — подумала Марфа, глядя на него. — «Сколько ему ещё предстоит Надо достать эту тьму из его сердца. Напрочь вытравить. Иначе она сожрёт его раньше, чем Смертомор».

Сиволапый фыркнул. Подошёл ближе, присел на корточки перед Матвеем.

— Ну и слава богам, — сказал он. — А то твои бранные речи уж слишком грязные. Я бы не хотел, чтобы моя пещера запомнила такие слова.

Марфа сердито посмотрела на Матвея.

Матвей поднял голову. Глаза его были всё ещё пустыми, но в них понемногу возвращалось осознание.

— Долго продлится? — спросил он.

Марфа посмотрела на него. Долго. Внимательно. Будто пыталась разглядеть что-то под слоем боли и грязи.

— Зависит от боли, — сказала она. — Что тебя грызёт.

Матвей опустил взгляд. На свои руки, покрытые чужой кровью. На доспех, разорванный в нескольких местах. На цепь с кинжалами — на ней не хватало двух лезвий.

— Сотник, — сказал он тихо. — Он заслонил меня. Говорил про орден. Встал на защиту. Они что-то сделали, и его глаза потемнели. Он знал, что я не нужен. Цепи. Он знал чтобы не стать таким же, он размозжил себе голову.

В пещере повисла тишина.

Сиволапый медленно выдохнул. Марфа прикрыла глаза.

«И теперь я» — Матвей сжал кулаки, и костяшки побелели.

— Я их всех уничтожу, — сказал он. Спокойно. Без крика. Без надрыва. — Всех. Каждого, кто предал. Каждого, кто смотрел и молчал. Каждого, кто носит тьму в своём сердце.

Сиволапый поднялся, положил тяжёлую лапу ему на плечо.

— Успеешь, — сказал он. — Но сначала — приди в себя. Мёртвый мститель никому не нужен.

Матвей не ответил.

Он просто сидел на коленях посреди пещеры, весь в крови, и смотрел на огонь.

Сиволапый тяжело поднялся, разминая спину. Кости хрустнули — громко, на всю пещеру.

— Ай, ну вас, — проворчал он. — Пойду я баню затоплю. Да медовуху достану. Особого спаса.

Он уже двинулся к выходу, но на полпути обернулся, ткнув лапой в сторону Марфы.

— Ты хоть чай поставь в котелке-то! — рявкнул он. — Или нахряпаемся медовухой?

Он приподнял одну бровь. Потом медленно, с хитринкой, протянул:

— Неееет раз мы тут тризну справляем, достану я свою сикеру!

Марфа подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — усталость, согласие.

— Пожалуй, нахряпаемся, — сказала она. — По-медвежьи.

Сиволапый аж подпрыгнул от неожиданности. Его мохнатое лицо расплылось в довольной ухмылке.

— Вот это будет сабантуй! — громыхнул он. — Гусли проверим! Да грустную песнь протянем!

Матвей, всё ещё сидевший на коленях, поднял голову. В его глазах забрезжило непонимание.

«Какая нахер тризна» — думал он про себя. — «Орден — предатели. Тьма сгущается. А они тут пировать думают?»

Он попытался вернуть медведя обратно, но голос сорвался на хрип:

— Вы чего, пить собрались? — спросил он. — У нас армия Смертомора и орден под боком. Нам думать надо, как выжить.

Марфа дунула на прядь волос, упавшую на лицо. Движение было таким будничным, таким человеческим, что Матвей на мгновение забыл, где они и что случилось.

— Вот потому и надо голову прочистить, — сказала она. — Трезвым такие мысли только в петлю заводят.

Она глянула на него поверх пряди.

— У тебя там язык-то не пришёл ещё в форму? А то скоро потребуется.

Сиволапый расхохотался — раскатисто, по-медвежьи, так что со сводов посыпалась мелкая каменная крошка.

— Во баба! — прорычал он сквозь смех. — Сразу без разговоров!

Марфа покраснела. Так, что даже уши заалели.

— Для песен, — сказала она, отводя глаза. — Старый ты медведь.

Сиволапый ухмыльнулся, подмигнул Матвею.

Матвей находился в непонимании. С горечью в сердце. Он не был привычен к таким мероприятиям — его всегда тренировали в выдержке и дисциплине.

Он поднялся, пошатываясь — то ли от бессилия, то ли от колдовства.

— Хотите пить — пейте. Я буду тогда сам готовиться. Один. Как всегда.

Сиволапый одобрительно хлопнул его по плечу — так, что Матвей едва не улетел обратно на пол.

— Ты что, Старого Сотника Беремира не хочешь сопроводить в мир Слави? — грубо сказал Сиволапый.

Матвей растерянно моргнул.

— Да как же? Хочу!

— Вот это разговор! — рявкнул Сиволапый. — А я пока баню топить. Грязь с себя отмоете — легче думаться будет.

Он скрылся за дверью, оставив после себя облако пара и раскатистый смех.

Марфа подошла к котелку, принялась перебирать травы. Пальцы её всё ещё дрожали, но движения стали спокойнее.

— Он прав, — сказала она, не глядя на Матвея. — Иногда, чтобы идти дальше, надо сначала остановиться. Выдохнуть. Сердце успокоить.

— Ты часто так делаешь? — спросил Матвей, и тут же подумал про себя: «Зачем я это вообще ляпнул?»

Марфа усмехнулась — невесело, уголками губ.

— Чаще, чем хотелось бы.

Она подняла на него глаза. Зелёные, как молодая листва. Усталые, но живые.

— Но с тобой — в первый раз.

Матвей не нашёлся, что ответить. Помолчал. Потом вымолвил:

— Знаешь, я тоже с ведьмами не праздновал. Обычно по-другому было.

Он стоял посреди пещеры и чувствовал, как понемногу оттаивает что-то внутри. То, что он считал замёрзшим навсегда.

«Не думал я, — пронеслось в голове, — что буду делить кров и еду с теми, на кого всю жизнь должен был охотиться».

Стол ломился.

Матвей даже не понял, откуда Сиволапый достал столько снеди. Вяленая рыба, сушёное мясо, каша в глиняном горшке. Солёные грузди, мочёная брусника, краюха ржаного хлеба — ещё тёплая, будто только из печи.

А посередине — три сосуда. Медовуха, хреновуха, оль.

Сиволапый окинул стол хозяйским взглядом, довольно кивнул. Поднял огромный кубок.

— Будем же мы за мир, — провозгласил он. — За круг, в котором есть быт и порядок. Душа и честь!

Он обвёл взглядом Марфу — уставшую, но с живыми глазами. Матвея — замершего, ещё не до конца верящего, что он здесь, что он жив, что он не один.

— Вокруг меня люди, которые должны хранить друг друга! — голос Сиволапого стал тише, но от этого только весомее. — Ибо зло будет бояться семейных уз. Ибо не властно оно над сердцами горячими.

Он поднял кубок выше.

— Будем!

Марфа подхватила:

— Будем!

Матвей посмотрел на них. На старого медведя. На ведьму, которая отдала часть своей силы, чтобы он не погиб.

В его груди, там, где билось Сердце-Оберег, что-то дрогнуло.

— Будем, — сказал он.

Чокнулись. Кубки звякнули — глухо, по-домашнему.

Медовуха обожгла горло, разлилась теплом.

Сиволапый крякнул довольно.

— Хороша. Пять лет выдерживал.

— Хвалишься, — усмехнулась Марфа.

— А то! Не каждый день кого-то от верной погибели отмаливаю.

Матвей взял ложку, зачерпнул каши. Жевал, проглатывал, смотрел на огонь. Внутри понемногу оттаивало.

— А что дальше? — спросил он, глядя в огонь. Голос был ровным, но в нём звучала усталость человека, который боится, что завтрашний день принесёт только новые потери.

Сиволапый пожал плечами.

— А дальше — завтра. Сегодня — будем. Просто будем. Живыми.

Марфа протянула ему краюху хлеба.

— Ешь. Силы понадобятся.

Матвей взял. Хлеб был тёплым, мягким, пах мукой и дымом. Как в детстве. Как в той жизни, которой больше нет.

Он посмотрел на свои руки. Иней на них всё ещё светился — слабо, ровно. Не холодом — теплом.

Рядом — старый медведь, что клял богов и ставил кубок за семейные узы. Рядом — ведьма с пшеничными волосами, зелёными глазами и сердцем, которое не умело оставаться в стороне.

Может быть, не всё ещё потеряно.

Медовуха ушла быстро. Оль — следом.

Сиволапый отодвинул опустевший бочонок и потянулся к хреновухе.

— Ух, забористая. Сразу, если духом слаб, с ног собьёт.

Матвей взял медвежий кубок.

— Да коли мне, молодцу ратному, эта медовуха — и в один глазок!

Он пил долго, взахлёб. Сиволапый стучал лапой по столу:

— Пей! Пей! Пей!

Матвей опустошил кубок до дна.

Все засмеялись. Даже он сам — коротко, хрипло, впервые за долгие дни.

Пошли разговоры.

Гусли заиграли сами — Марфа махнула палочкой, и струны запели, затянули что-то древнее, тягучее.

Сиволапый стучал по столу в такт.

— Как-то раз я против дюжины мужиков сражался! Всех положил!

— Да что там мужики? — сказал Матвей. — Две тени, как тебе?

— Я с такими силами тягался, что тебе и не снилось!

— Ты уже старый. Я молод. Обгоню тебя.

Марфа, изрядно пьяненькая, вступила:

— Хватит спорить! Я могу зачаровать кубок, чтобы он не кончался.

— Ты, ведьма болотная! — рявкнул Сиволапый. — Раньше-то не могла сказать?!

Марфа пожала плечами.

— Ну, вот так.

Матвей поднял кубок.

— Зачаровывай. Медведя буду обгонять!

Марфа взмахнула палочкой — и все кубки засветились зелёным.

— Кто первый упадёт — тот проиграл!

Сиволапый оскалился.

— Ох, детки. Да я тысячу лет пью и по бабам хожу!

Марфа под столом сделала жест палочкой. Стул под Сиволапым рассыпался с громким треском.

Медведь рухнул на пол.

— Ой, — сказала Марфа. — Видать, уже поиграл.

Сиволапый поднялся. В его глазах плясали чертики.

— Это жульничество!

— А ты докажи, — усмехнулась Марфа.

Матвей смотрел на них. На старого стража, который громил врагов века назад, а теперь валится с рассыпного стула. На ведьму, которая только что взывала к богам, а теперь подпаивает его зачарованным кубком.

И впервые за долгое время он почувствовал не боль.

А что-то похожее на дом.

Сиволапый пил. Пил. Пил.

Матвей пил следом, но его уже штормило.

— Я не проиграю тебе, медведь!

Сиволапый тоже был изрядно пьян.

— Ну так ты не балаболь — пей!

Марфа смотрела на них и качала головой.

— Щас чары сделаю, чтобы рассудок восстановить.

— НЕ СМЕЙ! — рявкнули они в один голос.

— Тут честь на кону! — добавил Сиволапый.

Марфа вздохнула. Поднялась.

— Боже. Я тогда в баню. Изгонять твою хреновуху, старый!

И скрылась за дверью.

Матвей проводил её мутным взглядом.

— О, баня. Хорошо-то как

Сиволапый хлопнул его по плечу.

— Обожди. Дай бабонька там одна потужит. А мы с тобой апосля.

— Может, я с ней бы не прочь?

— Да оно и понятно. Но не сейчас.

Матвей вздохнул.

— Тогда бороться будем?

— Я же в два раза больше тебя. Неинтересно.

Матвей оглядел себя. И медведя.

— Марфа! — крикнул он в сторону бани.

— Чего?

— Есть заклинание, чтобы я был огромным?

Марфа выглянула. Её лицо было красным.

— Только на отдельные части тела. Ну, это если беда там какая

Матвей задумался. Сиволапый захохотал.

— Отдельные части! Ну, Марфа, ну, ведьма!

Матвей так и не понял, над чем они смеются.

Но впервые за долгое время — он смеялся вместе с ними.

Матвей упёрся руками в стол, пытаясь встать. Не вышло — пришлось вставать со второго раза.

— Ну давай, бороться. Сиволапый. Сам напросился.

Они очертили на полу круг. Встали друг напротив друга.

Сиволапый шагнул вперёд, подхватил Матвея под мышки и поднял над полом.

— Щас я тебя как таракана выброшу на мороз!

Матвей повис, болтая ногами. Но не сдался. Дёрнулся, обхватил медвежью лапу, перехватил рукой за шкирку и резким движением перевернул Сиволапого на пол.

Грохот стоял такой, что посуда подпрыгнула.

Сиволапый лежал на лопатках.

— Вот ни хрена себе!

Матвей навис над ним, тяжело дыша.

— Да-да. Я могу и не так.

Сиволапый приподнялся.

— Давай тогда выпьем ещё.

Матвей кивнул. Они сели за стол, чокнулись кубками.

Из бани вышла Марфа.

Распаренная, с влажными пшеничными волосами, всклокоченная, но свежая.

— Как же хорошо — начала она.

И замерла.

На столе, обнявшись за полные кубки, лежали двое. Сиволапый — вверх брюхом, лапы раскинуты, из пасти вырывается ровный медвежий храп. Матвей — свернувшись калачиком на медвежьей шкуре, рука всё ещё сжимает кубок.

Марфа смотрела на них. Долго. Молча.

— Ну и ну. А я-то рассчитывала

Она вздохнула, покачала головой и, накинув плащ, села у очага.

Огонь потрескивал. За окном выла метель.

Марфа подкинула дров, взяла свою кружку, отхлебнула остывший оль.

— Хоть бы одеялом их накрыть, что ли, — пробормотала она.

Но так и не встала.

Только смотрела на спящих. И улыбалась.