Крылатая война. 1915. Книга 1

– Куда лететь-то?

– Не знаю, – Котлинский виновато развел руками. – Не знаю, где сейчас линия фронта – просто летите на восток. Если получится, до Седлица, там ставка. Если нет, увидите любой наш отряд – садитесь! Расскажете все им, а они уже дальше передадут. Главное, не терять время!

– А вы? – я почему-то думал, что поручик тоже полетит, но его последние слова... – Разве вы не со мной?

– Своих не брошу, – Котлинский пожал плечами и улыбнулся. – Да и бежал я к вам больше предупредить, чтобы не взлетали на восток. Там у немцев стоят две зенитные пушки. «Флаки», три дюйма. Своих-то они пропускают, а вас... После устроенного шума точно собьют. Просто на всякий случай: германец на второй год войны пошел нервный. Так что разворачивайте самолет на запад, потом дадите круг и... Мы прикроем, пока повыше не заберетесь.

И я неожиданно увидел все последние события в другом свете. Еще недавно казалось: был бы я пошустрее, и тот немец-пилот меня бы не подловил. Сам бы все сделал, сам бы улетел... А оказывается, если бы я его опередил и успел взлететь, то уже был бы мертв. Тело попробовало пойти вразнос, но к тридцати пяти нервная система уже успела атрофироваться, и волнение вышло... так себе. На троечку.

– Ваше благородие! – к нам подбежал один из солдат. – Мы провод перерезали, но у штабных где-то запасной был проложен. Вызвали подкрепление, тут минут десять им идти. Степан и Василий их шуганут, чтобы не спешили, но времени все равно почти нет.

– Подожгите штаб, – скомандовал Котлинский. – Пусть им будет чем заняться помимо того, чтобы козни плести.

– Крутите винт, – а я запрыгнул в самолет.

Чем быстрее взлечу, тем больше шансов будет у бывших пленников, чтобы уйти. Вот сейчас уже надо поспешить не только ради себя, но и ради них. Поручик тем временем несколько раз медленно провернул винт, помогая маслу и бензину разойтись по цилиндрам. Я же за это время нашел рычаг качества смеси и топливный кран... Насоса не было: похоже, тут бензин должен стекать в двигатель самотеком. Не очень технологично, зато гравитация не сломается.

– Контакт! – крикнул Котлинский.

Теперь мне нужно ответить.

– Есть контакт! – рявкнул я и щелкнул магнето.

Котлинский еще раз дернул винт – на этот раз резко, сильно, умело, но двигатель словно не заметил этого. Еще раз контакт! Молчит зараза! Топливо же выставил, винт покрутили – что тебе еще надо, фашист гребаный! И, кажется, немного мата оказалось тем самым последним недостающим фрагментом – немецкий движок дернулся, чихнул и после этого уже начал довольно бодро тарахтеть. Взгляд тут же заметался в поисках датчика температуры воды в радиаторе – они тут все были натыканы где попало. Нашел, теперь нужно будет следить еще и за ним.

Солдаты тем временем развернули «Авиатик» носом на запад.

– Тут дороги всего метров триста, но должно хватить, – Котлинский, судя по всему, немало понимал в самолетах, и я решил ему довериться. В начале века, конечно, двигатели еще очень слабые, но... И бипланам нужно гораздо меньше места, чтобы оторваться от земли. Все-таки пусть нижнее крыло и мешало набирать скорость, но вот подъемной силы давало с запасом.

– Хвост придержите вначале, сколько сможете, – я только сейчас обратил внимание, что вместо заднего колеса к самолету приделан самый обычный штырь. Пока стоит, не особо заметно, но при разгоне, пока не наберу скорость, он же чуть ли не пахать землю будет.

– Сделаем, – кивнул Котлинский.

Пора было взлетать, но... Что-то еще царапнуло где-то на краю сознания.

– Стоп! – я чуть не заглушил самолет. – У меня же сумка была, когда меня взяли. Там очень ценные вещи, которые не должны попасть к немцам.

Эвакуационный набор – это, конечно, не инопланетные технологии, но в начале века может подсказать нашим врагам очень нехорошие идеи.

– К немцам уже не попадет, – Котлинский указал куда-то мне за спину.

Я обернулся – там на месте немецкого штаба уже взбиралось под самую крышу ярко-красное пламя. Ну, логично... Куда нести что-то ценное, как не туда. А теперь, когда штаб подожгли, от последнего привета из моего времени уже точно ничего не останется.

– Тогда... Начинаю, – я потянул рычаг, снимая самолет с тормоза, и тот начал медленно разгоняться.

По сравнению с «Цессной» – очень медленно. Поручик, решивший лично удерживать хвост самолета, без особых проблем сохранял этот темп метров десять. Потом начал отставать, но и хвост уже сам почти не касался земли... В этот момент я неожиданно вспомнил, что еще забыл спросить.

– Илья! Илья Карпович! – заорал я, стараясь перекричать расстояние и шум мотора. – А вы тут двух молодых людей, парня и девушку, в странной одежде не видели?

– е... идел...

Вот и все, что получилось расслышать. Потом самолет оторвался от поручика. Быстрее, еще быстрее: поймавшие воздух крылья начали компенсировать тысячу и одну яму, украшавшую эту взлетную полосу. Кто-то скажет – недоработка. Я же сейчас понимаю – очень важный индикатор того, что самолет готов отрываться от земли. Чем быстрее ветер бил в щиток передо мной, тем жестче ощущался штурвал.

Тахометр дошел до 1200 оборотов – спидометра не было, так что приходилось полагаться только на тряску да на него. И вот показатели перестали расти. Еще метров двадцать я давал самолету шанс проявить всю свою мощь, а потом все-таки потянул ручку высоты на себя – тут в отличие от «Цессны» она не встроена в штурвал и на самом деле просто ручка. Чем-то даже похоже на РУС боевого самолета.

– Лети! – я закричал на «Авиатик», который что-то слишком долго думал, и...

Рывки окончательно ушли. А значит, получилось – я самостоятельно смог взлететь. Второй раз за день, второй раз за последние пятнадцать лет. Вот только как же эти разы отличались. В «Цессне» с закрытой кабиной, с мощным двигателем, с которым сразу можно было задирать нос в небеса, и тут...

Ветер бил по ушам, было слышно, как скрипит ткань на крыльях и гудят растягивающие их тросы. А еще движок. Только каким-то неведомым чутьем я понял, что он пока не потянет ни одного серьезного маневра, и до самого конца прямого участка летел в метре от земли, и только там, разогнавшись на глаз где-то до 90 километров, почувствовал, что вот теперь «Авиатик» способен набирать высоту. Вверх!

Я помахал крыльями поручику и его солдатам и снова полностью сосредоточился на полете. Все-таки какие же тут странные ощущения. Оглушающий шум мотора, забивающий ноздри запах масла и врезавшийся в уголок губ какой-то жук, чьи лапки до сих пор дергаются, но нет ни мгновения, чтобы его стряхнуть – это с одной стороны. А с другой – настоящий панорамный обзор во все стороны и чувство скорости, чувство самолета, когда ты ощущаешь вибрацию и напряжение каждой плоскости крыла, каждого троса.

– Да-а-а-а-а! – я закричал.

Как в тот раз.

– Я лечу!

Тоже как в тот раз.

А вот что отличалось – теперь у меня было дело. Пока непонятное для меня самого, но я поверил в слова Котлинского, поверил в важность увиденного мной для армии, для России. Примерно про это мне когда-то рассказывали и отец, и дед... И вот я, пусть и какими-то неведомыми путями, смог стать как они. Может, ненадолго, но стал!

***

Поручик Котлинский проводил взглядом этого странного пилота. Когда его только подложили к ним, большинство решило, что это какой-то лазутчик от немцев. Подслушать их планы, вызнать секреты, но... Уж больно натурально он блевал, да и слишком необычно выглядел для того, кто должен был сойти за своего и не вызывать вопросов.

Во-первых, слишком старый для нижнего чина, которого он якобы изображал. Во-вторых, его одежда! Синие шахтерские штаны – допустим, но вот обувь – очень дорогая, с ровным швом, хотя по размеру и как будто чуть больше, чем нужно. Кстати, если бы не офицер, командовавший доставкой пленника, то обычные солдаты уже бы давно сняли такую ценность. И куртку тоже. Она на вид тонкая, но зато норфолкского английского кроя, из необычной яркой ткани. Очень странный комплект, который за раз не надел бы ни один разумный человек.

Впрочем, когда оказалось, что чужак – пилот, все сразу встало на свои места. Эти-то любители рисковать жизнью никогда не упускали возможности приодеться и привлечь к себе внимание. У Котлинского была пара друзей, которые раньше увлекались спортивными полетами, и невеста... От последней мысли поручик поморщился и поспешил переключиться на дела.

– Последний залп и уходим! – крикнул он.

– Куда? – ефрейтор Кузин потер доставшийся ему после драки с немцами фингал.

Впрочем, хорошо, что только фингал, и так столько людей потеряли. И из их отряда, и из приданного взвода. В разведотделении штаба 2-й армии за такое по головке точно не поглядят, а если слухи доберутся до генерал-квартирмейстера Рябикова, то как бы и до разжалования не дошло. Впрочем, плевать: если информация о наступлении немцев подтвердится, это все грехи спишет, но... Ее именно что нужно подтвердить.

– На запад, проверим все, о чем нам тут пели, – Котлинский махнул рукой, задавая направление.

Сначала, впрочем, они свернут в сторону России, якобы за самолетом, который присматривает для них путь. Но вот потом, когда немцы решат, что их раскусили, можно будет и круг сделать. Помог им Крылов, даже улетев, ой как помог. Кстати, и ведь подходит ему фамилия: взлетел четко, уверенно, без страха. Даже жалко немного, что такой пилот – и из нижних чинов, а значит, вряд ли когда-нибудь сможет реализовать свое призвание. Котлинский вспомнил, как тот глотал окончания слов, как мягко выговаривал буквы – сразу чувствовался недостаток классического образования, без которого, увы, пилота никогда не примут за своего ни в одном авиаотряде.

Так что судьба Крылова – сгинуть без славы где-то в пучине этой бесконечной войны. Разве что... Додумать эту мысль он не успел: воспользовавшись тем, что его солдаты отошли со своих позиций, из горящего штаба выскочил небольшой отряд. Четверо солдат, парочка писарей и высокий худой офицер с погонами гауптмана. Последний прижимал к груди необычную сумку из ярко-оранжевой ткани – похоже, именно о ней так беспокоился Крылов перед отлетом. Мелькнула мысль: может, догнать?..

Нет! Котлинский не мог придумать ничего, что оказалось бы важнее сведений о новом немецком наступлении. Тем более всего лишь у нижнего чина, пусть и необычного. Поэтому пусть немцы бегут, а они займутся своим делом. Придет время, и еще каждый из тех, кто ступил на русскую землю, ответит за это.

***

Через полчаса полета эйфория стала спадать. В «Авиатике» было безумно холодно. Без кабины, на ветру, тело начинало дубеть. Эх, надо было не брезговать, а снять с того пилота если не кожанку, то хотя бы перчатки и шлем. После полосы дождя я еще и промок, а после небольшого облака, куда залетел буквально на пару секунд, досталось еще и нервам. Это в «Цессне» я мог положиться на авиагоризонт, а тут...

Белесая темнота, забитый нос, инстинкты завыли и потребовали хоть штурвал выкрутить, хоть руль высоты дернуть. Только огромным усилием воли удалось побороть все это и выдержать прямую. А то ведь повернешь не туда, а в облаке даже и не поймешь, что уже летишь не прямо, а носом к земле. Или другая опасность: начнешь крутиться, потеряешь скорость, запаса которой и так очень и очень немного, и тоже штопор.

В итоге, когда внизу мелькнули укрепления, а над одной из палаток за ними бело-сине-красный флаг, я выдохнул с облегчением и сразу же без долгих раздумий пошел вниз. Русские, свои... Я заранее приметил дорогу, на которую будет удобно приземлиться, и чуть не упустил из виду некоторые странности. Во-первых, желтый квадрат с каким-то черным пятном в левом верхнем углу флага – это точно моя Россия? А во-вторых, эти солдаты, как и немцы недавно, начали задирать в небо свои винтовки.

Чего это они?!

Спросил и сразу же понял. Я же лечу на чужом самолете, даже не догадался намалевать на нем хоть какой-то свой знак, неудивительно, что меня приняли за врага. Повезло, что тех неизвестных зенитных «Флаков», о которых говорил Котлинский, тут нет... В этот момент по мне заработал пулемет. Накаркал. И ведь шанса набрать высоту уже нет. Мозг холодно оценил возможности немецкого двигателя и вынес вердикт: полезу вверх – считай, замру на месте. Идеальная мишень, так что вниз и только вниз. Это позволило почти сразу выйти из сектора обстрела пулемета: там явно рассчитывали, что я буду до последнего держаться за высоту. Сюрприз.

А вот солдаты палили все активнее и активнее. Пока везло, что попасть по цели в воздухе довольно непросто. Очень хотелось наклонить нос пониже да спуститься побыстрее, но... Стоило повести ручку высоты слишком резко, и «Авиатик» начинало трясти как припадочного. Какая-то часть сознания припомнила все, что я когда-то читал про древние самолеты, и оценила – логично. С профилем биплана – больше 10-12 градусов, и воздух начинает срываться с верхней плоскости крыла. Надавишь, и самолет моментально потеряет управление.

Поэтому отсутствие маневра вертикального пришлось компенсировать маневром горизонтальным. Разворот в одну сторону, в другую – я забирал как можно больше на север, чтобы сесть там, где меня сразу не прикончат. И ведь только под обстрелом пришла эта здравая мысль. Как обычно, опосля... К этому моменту несколько пуль уже задели крылья, но тут сработал еще один плюс хлопчатобумажных самолетов. Даже с десяток подобных дырок не сильно повлияли на летные возможности «Авиатика», и с каждой секундой я был все ближе и ближе к новой цели.

Вот последний стрелок скрылся за деревьями, и я направил самолет уже прямо вниз. Мелькнуло животное желание сбросить скорость еще больше, раз уже она теперь не так нужна, но 70-75 километров – это мой минимум. На ней подъемной силы еще хватает, чтобы держать самолет в воздухе. Нет – будем уже не лететь, а падать. Поэтому плевать на ветер в лицо, плевать на начавший захлебываться двигатель – уже некогда следить за маслом и водой. Теперь просто вниз, просто нацелить нос на край какого-то заброшенного поля. Немного поднять в последний момент и... Вторая моя посадка в отличие от первой оказалась мягкой. Двести метров пробега, врезавшийся в землю и притормозивший меня задний штырь... Как оказалось, от него даже бывает польза.

Наконец, самолет замер. Я поспешил вылезти наружу, чтобы подготовиться к прибытию погони. Нарисовать флаг? Не успею. А вот скинуть одежду, снять уже совсем не белоснежную майку, привязать ее к палке из разбитого и так и не починенного забора... Вот теперь шансы на то, что меня не пристрелят между делом, стали достаточно большими, и я, выдохнув, начал ждать появления погони.

Та задержалась всего минут на пять. Отряд из десятка всадников вылетел из леса так скоро, что становилось понятно: эти отправились ловить меня чуть ли не раньше, чем я сам сюда свернул. Умные, и это хорошо, с такими будет проще договориться.

– Свои! – заорал я заранее и замахал флагом изо всех сил.

Кто-то в меня все-таки пальнул.

– Свои! – я пригнулся и заорал еще громче. Вроде бы стрелять перестали.

Всадники подлетели вплотную. Часть задержалась, выдерживая дистанцию, а двое чуть не врезались в самолет и, прямо на ходу выпрыгнув из седел, принялись меня крутить. Да твою мать!

– Свои! – снова заорал я. – Сбежал из плена! Угнал самолет! И у меня важное сообщение для ставки от поручика Котлинского!

В ответ прилетел удар по морде. Бесит! Не выдержав, я выругался так грязно и долго, как уже давно себе не позволял. Впрочем, давно меня так и не били...

– Свой, говоришь? – старший нагнавшего меня отряда выехал вперед, то ли убедившись, что тут больше никого нет, то ли среагировав на неповторимую игру слов и выражений. – Как зовут? Как сбежал?

Я выдохнул. Наконец-то разговор начинал принимать нормальный оборот, но тут самый последний из нагнавших меня всадников спрыгнул на землю, подбежал ко мне и, растолкав еще мгновение назад уверенно крутивших меня солдат, прижал к груди изо всех своих немалых сил.

Судя по погонам, как у Котлинского, это был какой-то поручик.

– Ты... Это же ты! – шептал он и, кажется, даже плакал.

– Что происходит? – я смотрел на безусое, раскрасневшееся и совершенно незнакомое мне лицо и ничего не понимал.

– Старик, – выдохнул поручик, и вот тут у меня свело горло.

– Что? – я не мог поверить.

– Старик! Это же ты, Старик? А это я, Немец. Помнишь же, молния, удар... Я очнулся в этом теле, а ты... Ты совсем такой же, как был! Только вместо нормального самолета это убожество. Но ты – это точно ты!

Передо мной был совершенно чужой человек. Но то, как он меня называл, как говорил, какие слова использовал – это определенно был тот самый Немец из будущего. Вот тебе и весь сказ.

Глава 3

– Что происходит? – старший из всадников посмотрел на нас с Немцем с очень большим подозрением.

– Это мой механик! – Немец ни капли не смутился и моментально придумал объяснение, которое и его реакцию объясняло, и заодно помогало моей легализации. – Потерял его во время посадки за линией фронта, а он – вот! – угнал самолет и сумел вернуться!

Естественно, парой фраз объясниться не получилось, но поручительство одного из своих, тем более офицера, очень сильно подняло мой статус и разом сдвинуло дело с места. Теперь меня выслушали и вроде бы даже поверили.

– Значит, целый корпус на нас идет, – командир нагнавшего меня отряда нахмурился. – Нужно срочно доложить ротмистру Козлову.

– Я ручаюсь за слова своего механика, – еще раз повторил Немец, словно заметив что-то свое.

– Это правильно, ручаться за своих, – ответил командир. – Однако ставка все равно не будет принимать решения на основании одного полета. Помните же, как было в Пруссии в четырнадцатом. Да и в Польше этим летом: пока разведка на земле не подтвердит, будут ждать до последнего! И ладно бы у нас был офицер-наблюдатель, а то просто пилот...

Немец закивал, соглашаясь, а потом, пользуясь общей суетой, оттащил меня в сторону и принялся вводить меня в курс дел.

– Знаешь, как зовут нашего ефрейтора? – с хитрой улыбкой начал он совсем издалека.

Успокоился. А вот меня, наоборот, начало накрывать откатом. Неудивительно: сначала перенос, потом побег, полет, и вот впервые за долгое время организм почувствовал, что может расслабиться.

– Козлов? – невпопад предположил я.

– Козлов – это ротмистр, что-то вроде армейского капитана, – Немец болтал, постоянно крутя головой из стороны в сторону.

Ну, точно: ждет, чтобы рядом никого не было, а пока лучше на всякий случай говорить о том, что не вызовет подозрений.

– А ефрейтор – это командир вот этого десятка?

– Вообще, в отделении было двенадцать человек, но 5-й Каргопольский как перевели из Польши сюда, так они почти сразу с поезда в бой и вступили. Кстати, нашему ефрейтору за тот бой, возможно, Георгия дадут, так что начальство его знает...

– Так как его зовут? – я уже понял, что это кто-то известный из будущего, только оставалось разобраться, кто именно.

– Константин Константинович...

– Константинов? – пошутил я.

– Рокоссовский! – возмутился Немец.

И вот тут меня проняло. Сам Рокоссовский, один из будущих героев Великой Отечественной, маршал победы... А тут ефрейтор, еще в рядовых ходит, даже не унтер-офицер. Для меня – почти мальчишка, однако уже сейчас очень хорош. Вон, Георгия заслужил, место посадки сразу просчитал, солдаты уважают... Чем-то он напоминал мне встреченного до этого поручика Котлинского, одна порода.

Мы тем временем добрались до общей стоянки, и в нос сразу же ударил запах конского пота. И не было ни малейшего вопроса, откуда он тут взялся. Четыре огромные коновязи, по одной на взвод, занимали большую часть стоянки эскадрона. Почти две сотни лошадей – если честно, меня как неподготовленного человека они впечатляли чуть ли не больше Рокоссовского. Такие огромные, шумные, разные... За пестрой лошадиной толпой я не сразу заметил кухню, откуда пахло уже свежей выпечкой, за ней землянка с прибитой на дереве табличкой «Канцелярия» и тем самым флагом, что я приметил с высоты. Ну и в самом конце отдельно палатки для офицеров.

Кажется, нам туда.

Немец, словно не заметив, растолкал идущий на обед взвод и махнул мне рукой, чтобы скорее догонял. Я же пропустил солдат, задержался, зато послушал, о чем тут болтают нижние чины.

– Ефрейтор Рокоссовский опять всех обставил, первым вышел на немецкий самолет, – парень с ушами, похожими на лопухи, вводил товарищей в курс последних сплетен. – Говорят, вахмистр Щекин грозился ему морду набить, что вперед лезет и начальство в дурном свете выставляет.

Вахмистр? Я потер лоб, вспоминая. Итак, если ротмистр – это капитан, и это круто, то вахмистр – это еще унтер, на два звания ниже настоящего офицерского и на два выше, чем у того же Рокоссовского. Оказывается, тут и на войне без интриг не обходится.

– Разве это дурной свет? Обычно начальство только радо медаль или даже орден за солдатский подвиг получить.

– Не в том случае, если это начальство на этого ефрейтора постоянно жалобы пишет.

– Кстати, – вмешался в разговор другой солдат, замедляясь перед концом вставшей на раздачу очереди. – Говорят, что в том самолете был вовсе не немец, а наш пилот! Застрял во вражеском тылу, но смог сбежать.

– Точно, – поддержал еще один. – Причем не через болото пошел, как нормальные люди, а угнал самолет. Все-таки летуны – они все немного безумные. Надо же, в небо лезть!

– Но герои! – оборвал его первый. – Такой самолет сотню тысяч рублей, наверно, стоит! А еще чужой маневр смог заметить. Теперь, если все подтвердится и мы подготовимся, не немец нас, а мы его погоним.

– Наконец-то! А то весь год – только назад и назад. А если и идем в атаку, то такое чувство, что от отчаяния. На пушки, проволоку да пулеметы...

Солдаты замолчали, видимо, вспоминая кого-то потерянного в одной из таких вылазок, и я уже решил было, что больше ничего не услышу.

– Интересно, а как тот пилот выглядит? – тот самый солдат, который рассуждал про героя, укравшего самолет, отцепил с пояса похожий на большую флягу котелок, скользнул по мне взглядом и даже не задержался. – Наверно, здоровяк настоящий!

– Наоборот, в пилоты же кого поменьше набирают, чтобы самолет лишний вес не таскал, – возразили ему. – У них сила не в руках, а в глазах. Я видел до войны на авиационных неделях летчика Гусева: вроде бы и мальчишка совсем, а изнутри словно светится. Кстати, он сейчас где-то здесь, в одном из корпусных авиаотрядов, воюет. Не испугался и записался еще в самый первый месяц.

– Не знаю, как насчет Гусева, а я однажды руку самому Казакову пожал.

– Это ученик Нестерова? Который мертвую петлю сделал?

– Он, он. Так вот там не рука, а тиски. И я вот что думаю: управлять самолетом, наверно, чем-то схоже с лошадью. Иной раз нужно не умение и ласка, а только крепкая рука...

– Старик! – ушедший вперед Немец обернулся и снова нетерпеливо помахал рукой, чтобы я не отставал.

И действительно: что-то я совсем заслушался. Но чего удивительного? Столько фамилий назвали, которые до этого только в книгах видел. Казаков, Нестеров... Для меня они были историей, а тут – реальность. Впрочем, тоже героическая. Даже для солдат, которые смерти через день в глаза смотрят, летчики – это герои. Причем не какие-то абстрактные, чьи имена ты встречаешь на страницах газет, а через минуту они уже вылетают из головы, смытые потоком рекламы и желтых сплетен... А настоящие! Считай, рок-звезды.

– Старик! – опять рявкнул Немец, уже начиная привлекать внимание, и вот это было совсем лишнее.

– Иду! – я ускорился, и уже через минуту мы смогли скрыться от остального лагеря в личной палатке, выделенной парню как местному поручику.

– Наконец-то... – Немец выдохнул, и вся его напускная крутость пропала без следа. Передо мной неожиданно оказался самый обычный мальчишка, который попал в сложную ситуацию и искренне радовался, что рядом теперь есть кому прикрыть его спину.

И он рассказал свою историю. Как тоже успел увидеть молнию, как тоже была темнота, а потом чужой мир, но... Никакого неба, никакого самолета – он сразу очутился тут, в расположении 6-го эскадрона, в теле поручика Невинного. Причем, еще одно отличие, не вчера, как я, а почти неделю назад!

– То есть ты драгун? – спросил я.

– Нет, я – пилот. Вернее, поручик Невинный до моего появления прилетел сюда с донесением, повредил свой новейший «Ньюпор-десятку» при посадке и остался ждать, пока кто-то сюда приедет и починит его. А потом бой: он молодой, горячий, вот и сунулся вперед, попал под мину, контузия и... Очнулся вместо него уже я, – чем больше Немец говорил, тем больше приходил в себя.

– То есть самолет у тебя все-таки есть, – а вот мне почему-то очень захотелось разобраться с деталями переноса.

Нет, я понимаю: все очень удивительно. Другое время, другое место, у Немца еще и другое тело, но ведь должна же в этом быть и какая-то логика. Наверно... И сознание, чтобы найти хоть какую-то точку опоры в новом мире, пыталось до нее докопаться.