Энтропия. Зерно зла

— Нет. Я дал тебе свободу. Ты просто ещё не понял этого.

Кэт не выдержала.

Она выбросила руки вперёд, и заклинание сорвалось с её пальцев — поток алого с серебристым отливом огня, который должен был смести Лукаса к дверям. Я видел, как она плела его. Я знал это заклинание — она репетировала его месяцами.

Лукас поднял ладонь. Заклинание ударило в неё и исчезло. Просто исчезло, как вода, впитавшаяся в песок. Ни взрыва, ни вспышки, ни даже лёгкого дыма.

— Хорошая попытка, — сказал он. — Но тебе не стоит перебивать взрослых.

Кэт ещё не опустила рук, а Сетт и матушка уже двигались — одновременно, без единого слова, будто репетировали это годами. Сетт ударил первым, целясь в лицо, — и его кулак пришёлся Лукасу в челюсть с глухим, влажным хрустом. Кровь брызнула — настоящая, алая. Лукас покачнулся, но не отступил. Он перехватил руку Сетта, сжимая запястье с такой силой, что я услышал скрип костей.

Но в этот же миг матушка оказалась у него за спиной. Её правый кинжал вошёл Лукасу в предплечье — глубоко, до кости, распарывая рукав и плоть. Лукас взревел — низко, гортанно — и развернулся, отшвыривая Сетта в сторону, как тряпичную куклу. Сетт рухнул на стол с закусками, разметав бокалы и тарелки.

Матушка выдернула клинок, замахиваясь для второго удара, но Лукас был быстрее. Он перехватил её левую руку, вывернул кисть, и кинжал, описав короткую дугу, вошёл ей в бок.

— Нет! — крик вырвался у меня раньше, чем я успел осознать.

Матушка пошатнулась. Кровь текла из её раны быстро, гораздо быстрее, чем должна была. Лукас отпустил её, и она осела на пол.

Краем глаза я заметил движение за его спиной. Двое сообщников — высокий с жезлом и женщина со спиралью — дёрнулись вперёд. Их лица исказились при виде крови Лукаса, стекающей по его руке, по предплечью, капающей на мраморный пол. Высокий уже шагнул, приподнимая жезл. Женщина судорожно выдохнула, и её пальцы засветились тем же сиреневым огнём, что горел в глазах Лукаса.

Но Лукас, даже не смотря на приспешников, поднял окровавленную ладонь — один короткий, повелительный жест. И они замерли. Высокий отступил на шаг. Женщина сжала зубы так, что желваки заходили под кожей, но не двинулась с места.

— Я сказал: не вмешиваться, — произнёс Лукас негромко, но в его голосе звякнула сталь.

— Ты могла бы просто отойти, Гвэндолин, — сказал Лукас почти печально. — Я пришёл не за тобой.

Она упала. Я бросился к ней. Мои руки прижались к ране, пытаясь остановить кровь, но её было слишком много — тёплая, липкая, она текла сквозь пальцы, и я чувствовал, как с каждым ударом сердца матушка слабеет.

— Элиот... — прошептала она, и в её чёрных глазах, тех самых, что достались мне, на мгновение вспыхнула прежняя Гвэндолин Эверетт, мэр столицы, женщина, которая управляла хаосом. — Не бойся за меня. Спасайся сам.

Я поднял взгляд на Лукаса. Он стоял в шаге от нас с Марией, и Мария всё ещё заслоняла меня собой. Но теперь между нами была только она и воздух.

Двери галереи сорвались с петель. Огненный вал ударил в полукруг сообщников, разметав их, как кегли. Они покатились по мраморному полу, оглушённые, но живые — отец не хотел убивать, только выиграть время. Я укрыл матушку от языков огня, но словно живое, оно не причинило нам вреда.

В проём ворвались двое. Отец — весь в огне, в прямом смысле слова: его тело полыхало алым пламенем, которое не жгло его одежду, но делало его фигуру огромной, почти нечеловеческой. И Корвус — с тёмно-зелёными жгутами магии, которые теперь не поддерживали клетку, а летели вперёд, как живые корни, хватая пустоту и воздух.

Лукас повернулся к ним. Алое и зелёное ударили в сиреневое, и зал озарился тройным светом — таким ярким, что все зажмурились. Но я смотрел. Я смотрел, как отец и Корвус отбрасывают Лукаса.

Он отступал, но не бежал. На его лице играла всё та же понимающая улыбка. Он не был побеждён. Он просто решил, что на сегодня хватит.

－ Сейчас, － крикнул отец и Корвус стремительно сплел новое заклинание и толстые корни оплели Лукаса с ног до головы полностью сдерживая его движения.

Отец тут же повернулся к нам. Его лицо, только что полыхавшее яростью, стало мертвенно-бледным, когда он увидел матушку у меня на руках.

Корвус, связав Лукаса, склонился над матушкой и коснулся её лба. От его пальцев побежали тонкие изумрудные нити, уходя в кожу. — Это замедлит кровотечение, — сказал он тихо, и я впервые услышал его голос глубокий, с легкой хрипотцой, он едва сдерживал тревогу. — Но не исцелит. Нам нужно успеть.

— Живо! — рявкнул он. — Все в поместье! Сейчас! Это его сдержит лишь на пару минут!

Я поднял матушку на руки. Она была легче, чем я ожидал, — невесомая, почти как птица. Её голова лежала у меня на плече, и я чувствовал её дыхание — слабое, прерывистое. Рана в боку всё ещё кровоточила, и мои пальцы скользили по мокрому шёлку её платья. Сетт поднялся сам, прижимая правую руку к груди — я видел, что запястье неестественно опухло. Кэт шла рядом, и её лицо было белее мела.

Мы вышли из галереи и двинулись по ночным улицам. Ночь была холодной. После дневного дождя мостовая блестела, отражая редкие фонари. Город не спал — откуда-то из центра доносились крики, лязг металла, топот множества ног. Видимо, исчезновение Лукаса уже обнаружили, но помочь это нам не могло.

— Как он выбрался? — спросил я, не замедляя шага. Слова давались с трудом — дыхание сбивалось от напряжения.

Отец шёл впереди, прокладывая путь по тёмным переулкам.

— Кто-то помог ему. Изнутри. Подменили кристаллы на рунах клетки. Мы заметили слишком поздно.

— А магия? — голос Сетта был хриплым. — Как он колдовал? Его же отрезали.

— Технически — да, — ответил Корвус, и в его тоне звучало что-то похожее на мрачное признание собственной ошибки. — Но мы имеем дело не с обычной магией. Лукас Самберс — единственный известный нам энтропист из ныне живущих, который мог впитывать жизнь.

— Это противоречит всем законам! — воскликнула Кэт. — Мы учили, что магия энтропии требует жертвы, убивая что-то в резервуаре, но не напрямую!

— Значит, он нашёл то, о чём мы не знали, — сказал Корвус. — Или что-то, о чём нам не говорили.

— А что это за «подарок»? — спросил Сетт, и я услышал, как напрягся его голос. — То, о чём он говорил. Он сказал Элиоту: «свой подарок я дал тебе раньше». О чём это?

Повисла пауза. Корвус бросил быстрый взгляд на отца и промолчал.

— Я объясню позже, — сказал отец, не оборачиваясь. — Когда Гвэндолин будет в безопасности.

— Нет, — сказал я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидал. — Ты объяснишь сейчас. Или больше никогда не называй меня сыном.

Отец остановился. Медленно обернулся. На его лице я не видел гнева — только усталость, которая была глубже, чем всё, что я видел раньше.

— Хорошо, — сказал он. — Когда мы дойдём. Не сейчас.

Я хотел возразить, но в этот момент матушка застонала у меня на руках, и я прикусил язык.

Мария опустила взгляд на матушку. Сетт, морщась от боли, подошёл к Кэт и тронул за локоть здоровой рукой. Впереди уже показались очертания поместья Эвереттов, и над кроной дуба — зелёной, живой, вечной — разливалось слабое сиреневое свечение. Защитные чары активировались. Дуб знал, что мы идём. И дуб готовился.

Перебирая в голове всё, что случилось в галерее, я пытался сложить воедино обрывки фраз. Елена. Жена Лукаса. Матушка предлагала себя. Отец знал. Корвус знал. Все они знали что-то, чего не знал я. И пока я нёс матушку к дубу, прижимая её слабеющее тело к груди, я дал себе слово: сегодня я получу ответы. Хватит лжи. Хватит молчания. Но сначала — спасти её. А потом — разобраться с тем, кто посмел ранить мою семью.

Глава 5. Пусть все горит!

Поместье встретило нас тишиной.

Не той уютной тишиной, к которой я привык с детства — когда дом дышит покоем, а слуги неслышно скользят по коридорам, — а другой. Звенящей. Натянутой, как тетива. Тишиной, которая бывает только перед грозой.

Дуб возвышался над двором, и его крона, всегда зелёная, сейчас отливала болезненным сиреневым свечением. Защитные чары работали на пределе. Я никогда не видел их такими — обычно они были почти незаметны, лёгкое мерцание на грани зрения. Теперь же каждый лист, каждая ветка пульсировали светом, и от этого дуб казался не деревом, а огромным маяком, посылающим сигнал в ночное небо. Нас ждали. Слуги высыпали во двор едва заслышав скрип ворот. Грегори, наш однорукий повар, стоял впереди с засученным рукавом пустой правой половины, его лицо было серым от тревоги. Рядом с ним — горничные, конюх, двое мальчишек-посыльных, которых Мария нанимала для поручений. Все они смотрели на нас расширенными глазами, и в этих глазах читался один и тот же вопрос: «Что случилось с госпожой?»

Но я не мог ответить. Мои руки были заняты — я нёс матушку, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Она больше не говорила. Только дышала — слабо, прерывисто, с едва слышным хрипом. Кровь пропитала её платье насквозь и капала на гравий, оставляя за нами тёмный след.

— Сюда! — голос отца прозвучал резко, как удар хлыста. — Под дуб! Живо!

Мы уложили матушку прямо на траву, в нескольких шагах от массивного ствола. Корни дуба, выступавшие из земли, словно вены гигантского тела, мягко светились в такт пульсации листвы. Отец опустился на колени рядом с ней, и я видел, как его плечи дрогнули — всего на мгновение, — прежде чем он снова взял себя в руки.

Сиреневое свечение дуба коснулось матушкиного лица, и её веки дрогнули. Она открыла глаза. Те самые чёрные глаза, которые достались мне. В них всё ещё жила Гвэндолин Эверетт — мэр столицы, женщина, управлявшая хаосом. Но теперь к этому добавилось что-то ещё. Усталость. Бесконечная, глубокая усталость.

Из дома выбежала Блэр.

Она была в ночной рубашке до пят. Её белокурые волосы растрепались, а иссяня-голубые глаза были полны ужаса. Увидев матушку на траве, она замерла на полпути, и её личико побелело.

— Мама! — крик разрезал тишину, и Блэр бросилась вперёд, упав на колени рядом с матушкой. Слёзы уже текли по её щекам, и она схватила матушкину руку, прижав её к своей груди. — Мамочка, что с тобой? Что случилось?

— Блэр, отойди, — я попытался мягко отстранить её, но она вцепилась в матушку с неожиданной для восьмилетнего ребёнка силой.

— Нет! Нет! Я не уйду! Мама, мамочка, пожалуйста...

— Мария, — голос отца был сух, как осенний лист. — Уведи её.

Мария шагнула вперёд и опустилась на колени перед Блэр. Она не стала дёргать её или приказывать. Она просто обняла девочку сзади, крепко, но бережно, и зашептала что-то на ухо — тихо, успокаивающе. Блэр всхлипывала, но не сопротивлялась, когда Мария подняла её на руки и понесла к дому. На полпути девочка обернулась через плечо, и её заплаканные глаза встретились с моими. В этом взгляде было всё: мольба, ужас, непонимание. Почему мама лежит на траве? Почему все такие странные? Почему никто ничего не объясняет?

Я отвернулся. Я не мог смотреть на неё.

На полпути Мария что-то сказала свои подчиненным и они все быстро засеменили внутрь поместья.

Корвус стоял в стороне, прислонившись спиной к стене дома. Его рука была засунута в карман сюртука, и он, казалось, разглядывал что-то в ночном небе. Но я знал: он слушал. Каждое слово.

Я опустился на колени рядом с матушкой. Сетт и Кэт стояли поодаль, держась друг за друга. Сетт всё ещё прижимал к груди повреждённое запястье.

Отец заговорил. И его первые слова были не о матушке.

— Элиот, — произнёс он, и в его голосе звякнуло то, что я редко слышал, — сталь. — Ты должен был уйти. Ты должен был бежать, как только началось землетрясение. Ты знал, что это может быть он.

Я вскинул голову. Что-то внутри меня сломалось. Усталость, страх, боль — всё это смешалось в один раскалённый ком, и я почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Я должен был бежать? — мой голос прозвучал громче, чем я ожидал. — Ты оставил меня! Ты ушёл из галереи, не сказав ни слова! Ты знал, что Лукас придёт, и ты просто исчез! А теперь ты говоришь мне, что я должен был бежать?!

— Я ушёл, чтобы остановить его до того как он доберётся до вас, — отец говорил ровным голосом, но в этом спокойствии было что-то страшное. — Корвус и я... мы... не успели

－Ты бросил матушку! Ты бросил нас всех! И ты даже не предупредил! Ты никогда ничего не говоришь! Никогда!

— Элиот...

— Нет! — я вскочил на ноги. — Ты тринадцать лет лгал мне! Ты сказал мне, что внутри меня спит смерть! Ты заставил меня бояться каждого движения, каждого вздоха, каждой мысли о магии! А сегодня ты позволил мне встретиться с человеком, который это создал! Ты знал, что «зерно» отзовётся, и ты ничего мне не сказал! Ты просто стоял и смотрел! Как всегда!

Отец поднялся. Медленно. Его лицо было бледным, а в глазах — та самая ярость, которую я видел утром. Но теперь она была направлена на меня.

— Ты хочешь знать правду? — спросил он. — Ты действительно хочешь знать, почему я не позволял тебе касаться магии?

— Сайлас! — голос матушки рассёк воздух, как лезвие. Она с трудом приподнялась на локте, и её лицо исказилось от боли. — Хватит. Вы оба. Хватит.

Отец замер. Я замер. Даже дуб, казалось, на мгновение притих.

— Вы стоите надо мной, — прошептала матушка, и в её голосе была та самая властность, которая управляла столицей, — и ссоритесь, как два мальчишки. Сайлас, он твой сын. Элиот, он твой отец. Прекратите. Сейчас же.

Я опустился обратно на колени. Гнев всё ещё кипел внутри, но теперь к нему примешивался стыд.

— Хорошо, — произнёс отец, и его голос дрогнул. Он сел на траву рядом с матушкой и взял её за руку. — Я расскажу. Ты хочешь знать о Елене. Слушай.

Он замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. Молнии на горизонте осветили его лицо, и я увидел, как глубоко впали его глаза и как сильно он постарел за этот день.

— Это случилось пятнадцать лет назад, — начал он. — Мы с ним были... не друзьями, но товарищами. Я уважал его. Он был лучшим из нас. И у него была жена — Елена. Она была магом. Хорошим магом. И она верила в него так, как никто другой.

Он снова замолчал. Матушка сжала его руку.

— Восстание сект, — продолжил отец. — Группа радикалов, оккультистов, решила захватить старый храм за городом. Они думали, что там скрыт источник древней силы. Мы получили приказ: подавить восстание. Мой отряд и отряд Елены. Мы должны были атаковать вместе, но... — его голос сорвался. — Их поймали в ловушку. Я не знал. Я принял решение отступить, перегруппироваться. Я думал, что успею. Я не успел.

Он замолчал. Молнии сверкнули ближе, и через несколько секунд донёсся глухой раскат грома.

— Её отряд был уничтожен, — произнёс отец. — Елену взяли в плен. Они... они сделали с ней что-то. Что-то, чего я до сих пор не понимаю. Когда Лукас узнал, он пошёл за ней один. Он нашёл её. Но было поздно. Она была уже не собой. И он... он убил её. Своими руками. Потому что это был единственный способ освободить её.

Я молчал. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой — впрочем, гроза действительно надвигалась. Где-то вдалеке сверкнула ещё одна молния, осветив на мгновение крону дуба.

— Лукас возненавидел меня, — сказал отец. — Он считал, что я предал его. Что я мог спасти её, но решил не рисковать. Может быть, он был прав. Я до сих пор не знаю. Я виню себя в этом каждую ночь. Каждую ночь, Элиот.

— Ты был солдатом, — тихо произнесла матушка. — Ты принял решение, которое спасло твой отряд. Это не было трусостью. Это была стратегия.

— Стратегия, — отец горько усмехнулся. — От этого слова меня тошнит.

Матушка перевела взгляд на меня.

— Я тоже была на там, — сказала она, и её голос стал чуть крепче. — Я знаю, ты не думал обо мне как о воине, но я не всегда была мэром. Когда-то я носила не шёлк, а кольчугу. Сайлас и я прошли через всё это вместе. Я была с ним, когда он принял то решение. И я поддержала его. Потому что это было правильное решение. Иногда правильное решение — это то, от которого тебя тошнит всю оставшуюся жизнь.

Она замолчала, переводя дыхание. Каждое слово давалось ей с трудом.

— Лукас не смог простить, — продолжила она. — И я понимаю его. Если бы кто-то отнял у меня Сайласа, я бы, наверное, тоже не смогла простить. Поэтому, когда он похитил тебя, мы знали, что это месть. Но он пошёл дальше. Он решил сделать тебя частью своего плана.

Я смотрел на неё, и внутри меня всё переворачивалось. Мои родители — оба — были солдатами. Мой отец нёс вину за смерть жены своего друга. Моя мать, умирающая сейчас у меня на глазах, когда-то носила кольчугу. И всё это время они молчали. Защищая меня.

— А «зерно»? — спросил я, и мой голос был хриплым. — Ты обещал рассказать.

Отец поднял на меня глаза.

— Ты не умрёшь, если будешь пользоваться магией, — сказал он. — Я солгал тебе. Прости меня. Я солгал, чтобы защитить тебя.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Все эти годы. Все эти годы я жил в страхе, что одно неверное движение, одно случайное заклинание убьёт меня. И всё это было ложью?

— «Зерно» — это резервуар, — продолжил отец. — Часть силы Лукаса, запертая в тебе. Она не убьёт тебя. Но она связана с ним. Если ты начнёшь использовать магию, твоя сила будет очернена его намерениями. Ты не станешь злым, нет. Но каждое заклинание будет нести отпечаток его воли. И это может быть опасно для всех, кто рядом с тобой.

— Очернена? — переспросил я. — Что это значит?

Корвус, стоявший у стены, резко выпрямился. Его лицо дёрнулось — он явно хотел что-то сказать, но сдержал себя. Отец метнул на Корвуса быстрый взгляд — острый, как лезвие. Корвус встретил его спокойно. Я видел, что между ними происходит безмолвный разговор. Корвус явно хотел что-то сказать. Но он промолчал, лишь едва заметно покачав головой и отведя взгляд.

Матушка перевела дыхание и заговорила снова. Её голос слабел, но в нём всё ещё был металл.

— Сайлас, — произнесла она. — Город. Жители. Ты должен...

— Я останусь здесь, — перебил её отец. — Я должен защитить семью.

— Сайлас...

— Гвэндолин, я не оставлю тебя. И я не оставлю Элиота.

— Городом займусь я.

Все обернулись к Корвусу. Он отлепился от стены и сделал шаг вперёд. Его мышиный сюртук был помят, пенсне всё так же болталось на шнурке у груди, но теперь в этом человеке, похожем на старого библиотекаря, чувствовалась какая-то новая, неожиданная сила.

— Я выведу гвардию на улицы, — сказал он. — Организую эвакуацию из центра. Лукасу нет дела до города — ему нужен Элиот. Но пока он идёт сюда, люди могут пострадать от огня и паники. Я займусь ими. А ты, — он посмотрел на отца, — нужен здесь. Твоя семья нуждается в тебе. Защищай их.

Отец несколько секунд смотрел на него. Потом кивнул — коротко, почти незаметно.

— Спасибо, Корвус.

— С тебя бочонок эля, когда это все кончится. — Корвус развернулся и, не прощаясь, зашагал к воротам. Его фигура быстро растворилась в темноте, и только слабый хруст гравия под ногами ещё несколько секунд напоминал о его присутствии.

Я повернулся к Сетту и Кэт.

— Вы должны идти, — сказал я. — Ваши семьи. Вы нужны им.

Кэт покачала головой.

— Наш район за восточными воротами, — сказала она тихо. — Лукас идёт с запада. Мои родители в безопасности. Им ничего не угрожает.

— Мои предки — солдаты в четвёртом поколении, — добавил Сетт, и его голос был неожиданно твёрд для человека, у которого, кажется, было сломано запястье. — Они справятся. А мы нужны здесь.

— Вы не понимаете, — начал я, но Кэт перебила меня:

— Это ты не понимаешь, Элиот Эверетт, — сказала она, и в её дымных глазах сверкнуло что-то, что я никогда раньше не видел. — Ты — наш близкий. Понимаешь? Ты. И если ты думаешь, что мы бросим тебя сейчас, то ты полный придурок.

Я открыл рот, но не нашёл слов.

Небо над нами разорвала молния. Не обычная — такая, что всё вокруг на секунду стало белым. Гром ударил почти мгновенно, и я почувствовал, как земля содрогнулась. Защитные чары дуба вспыхнули ярче, отражая удар. Дождь не начинался. Только молнии и гром. Одна за другой, всё ближе и ближе. Будто сама природа готовилась к битве.

Матушка сжала мою руку. Её пальцы были ледяными.

— Элиот, — прошептала она. — Подойди ближе.

Я склонился над ней. Её лицо было белым как мел, но глаза — те самые глаза, которые она передала мне, — горели прежним огнём.

— Ты был прав, — сказала она. — Когда сказал, что искусство — это тоже магия. Я всегда гордилась тобой. Даже когда молчала. Особенно когда молчала.

— Матушка...

— Дай мне договорить, — она слабо улыбнулась. — У меня не так много времени. Ты станешь сильным. Сильнее, чем кто-либо из нас. Я знаю это. Я всегда знала. Когда ты рисовал свои картины, когда ты часами сидел под дубом, когда ты спорил со мной о божественном вмешательстве — я смотрела на тебя и знала: ты станешь сильным.

Её дыхание стало прерывистым. Она перевела взгляд на отца.

— Сайлас... Позаботься о них. Обо всех.

Отец сжал её руку. Его лицо было мокрым от слёз — я никогда, никогда не видел, чтобы мой отец плакал. Но сейчас он плакал, беззвучно, не скрываясь.

— Обещаю, — произнёс он одними губами.

— Блэр... — прошептала матушка, и её голос стал почти неслышным. — Скажите Блэр... что я любила её. Больше всего на свете. Элиот... ты мой первенец. Моя гордость. Мой свет. Не дай тьме поглотить тебя. Что бы ни случилось... помни, кто ты.

— Я помню, — сказал я, и слёзы потекли по моим щекам. — Я помню.

И Гвэндолин Эверетт, мэр столицы Солстейна, женщина, которая управляла хаосом, закрыла свои чёрные глаза и больше не открыла их. Сиреневое свечение дуба дрогнуло и медленно, почти неохотно, погасло вокруг неё. Дуб принял её душу, но не смог удержать её тело. Я сидел на траве, держа матушку за руку, и не мог пошевелиться. Где-то справа от меня Кэт отвернулась и прижалась лицом к плечу Сетта. Сетт стоял с каменным лицом, но по его щекам текли слёзы.

Отец поднялся. Он подошёл к матушке, наклонился и поцеловал её в губы — долгим, медленным поцелуем, который говорил больше, чем любые слова. Потому что слов больше не было. А потом он выпрямился, и я увидел, как что-то в нём переменилось. Скорбь отступила. На её место пришла холодная, спокойная, смертельная решимость.

— В дом, — сказал он. — Все. Сейчас...

Но он не успел договорить. На горизонте, там, где находился центр города, вспыхнуло оранжевое зарево. Огонь. Он расползался быстро — слишком быстро, чтобы быть обычным пожаром. Языки пламени вздымались над крышами, и даже отсюда, с расстояния в несколько кварталов, я чувствовал жар. Лукас шёл к нам. И он не собирался скрываться.

— Слишком поздно, — прошептал Сетт.

Ворота поместья содрогнулись.

Они не распахнулись — они просто перестали существовать. Дерево и металл разлетелись в стороны, и в проёме появился он. Лукас Самберс. Он был всё так же хорош собой — тот же высокий лоб, та же твёрдая линия челюсти, те же тёмные волосы до плеч. Его глаза горели сиреневым огнём, и от этого пламени исходил холод — жуткий, неестественный холод, пробирающий до костей. Он смотрел на нас, и на его губах играла всё та же тонкая, почти сочувствующая улыбка. За его спиной стояли двое. Женщина — та самая, с выжженным на лбу символом спирали. Теперь, без капюшона, она выглядела ещё более жутко: чёрные волосы были собраны в тугой пучок, а её глаза — тёмные, почти безумные — перебегали с одного из нас на другого с лихорадочным, голодным блеском. Её губы кривились в усмешке, и она слегка раскачивалась с носка на пятку, будто предвкушала что-то невероятно приятное.

Мужчина был её противоположностью. Он стоял неподвижно, как статуя, сжимая в руках тот самый жезл с тускло светящимся навершием. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, а глаза смотрели на Лукаса с выражением, которое я не мог не узнать: это было обожание. Слепое, безоговорочное, абсолютное. Так смотрят на божество.

Лукас сделал несколько шагов вперёд. Его взгляд скользнул по дубу, по слугам, по нам, и остановился на матушке, лежащей на траве. Улыбка исчезла.

— Гвэндолин, — произнёс он. И в его голосе было что-то, чего я не ожидал. Сожаление. Настоящее, искреннее сожаление.

— Она мертва, — сказал отец, и его голос сочился ядом. — Ты доволен?

— Я никогда не хотел её смерти, — ответил Лукас. — Она была достойным противником. И женщиной, которую я уважал. Я скорблю о ней.

— Ты убил её, — сказал я, и мой голос дрожал от ярости. — Ты вонзил в нее кинжал.

— Технически, — вмешалась женщина за его спиной, и её голос был высоким, почти истеричным, с каким-то детским восторгом, — кинжал был её собственный. Так что это была скорее самозащита. Или неудачный выпад. Или...

— Довольно, Верна, — оборвал её Лукас, и та замолчала, хотя улыбка с её лица не исчезла. — Я пришёл не для того, чтобы спорить о деталях.