Энтропия. Зерно зла

Тяжёлые ворота поместья дрогнули, и во двор шагнул Сетт. Без доспеха, в простой рубахе с закатанными до локтей рукавами, он выглядел так, будто собирался не на выставку, а как минимум на строевой смотр. Завидев меня, он прибавил шагу и громогласно объявил:

— Элиот! Я ждал тебя у «Трёх холстов», как договаривались. Ты вообще собираешься на собственную выставку или решил, что картины сами себя покажут?

— Ждал? — я нахмурился, а потом вспомнил. Мы действительно договаривались встретиться у галереи. Час назад это казалось логичным. — Прости, Сетт. План поменялся.

— Поменялся? — он замер в паре шагов от меня и скрестил руки на груди. В такой позе он становился похож на башню, которая вдруг решила, что ей нужно поговорить. — И куда же мы идём вместо твоего триумфа?

— К белошвейке, — сказал я как можно небрежнее.

Сетт моргнул.

— К белошвейке? Зачем?

— Потому что ни один мой костюм не способен вместить величие сегодняшнего вечера.

— Ты серьёзно? — он оглядел меня с ног до головы, и в его пепельно-серых глазах промелькнуло что-то среднее между весельем и ужасом. — Элиот, у тебя гардеробная размером с мою спальню. Что значит «ни один не способен»?

— Это значит, что они недостаточно хороши, — я пожал плечами. — Это искусство, Сетт. Ты не поймёшь.

— Я понимаю только одно: твоя выставка через несколько часов, а мы, какого-то хрена, куда-то сворачиваем ради нового костюма. Ты вообще предупредил белошвейку, что мы едем?

— Нет. Но она задолжала мне услугу, когда я помог ей с подарком для Кэт на прошлый День Рождения, － проведя рукой по свои кудрям я поравнялся с Сеттом.

— Потрясающе, — он провёл ладонью по лицу, но я заметил, что угол его губ подёргивается — он скорее забавлялся, чем злился. Сетт редко на меня злился по-настоящему. — Значит, мы врываемся к женщине в день, когда она явно не ждёт гостей, и требуем, чтобы она сотворила чудо. Я правильно понимаю наш план?

— Абсолютно.

— Прекрасно. С вами никогда не скучно, мистер Эверетт, － с лёгкой издёвкой в голосе улыбнулся Сетт.

Он развернулся к воротам и бросил через плечо:

— Чего стоишь? Два часа — это не вечность. И учти: если она выставит нас за дверь, я скажу, что ты меня похитил и удерживал силой.

— Ты весишь как два меня. Кто поверит?

— Никто. В этом и трагедия.

Я рассмеялся и, догнав его, хлопнул по плечу. Мы вышли за ворота и направились в сторону торгового квартала. На душе стало чуть легче: Сетт не злился, план обретал очертания, а погода пока что благоволила.

Торговый квартал каждый день умудрялся вмещать в себя людей больше, чем его улицы способны были вместить. Если сравнивать Солстейн с организмом － торговый квартал был бы точно сердцем.

Бесконечные потоки людей переходящих от лавки к лавке выглядели как бурная река, способная снести любого остановившегося зеваку. Матушка давно пытается придумать способ расширить квартал, но пока всю эту толпу регулируют стражники, стоящие на ключевых точках квартала и разводящие в ровные потоки людей.

Мастерская белошвейки находилась в конце этого квартала, ближе к центру города. Мы с Сеттом стремительно и уверено влились в центр потока, ведущего к мастерской.

－Как вчера у вас с Кэт прошёл экзамен? －я слегка толкнул Сетта свои плечом и протиснулся мимо толпы покупателей у лавки с бижутерией.

－Вроде бы неплохо. Я сдал нормативы лучше всех остальных кадетов, －Сетт смотрел вперёд перед собой и будто слегка смутился от моего вопроса.

－ А что насчёт письменного задания?

－ Ну... как бы это сказать... вот ты знал, что стрела не может все время лететь прямо?

－ Мне уже не нравится твой вопрос, но, допустим, да, знал. Иначе бы все стрелы выпущенные мимо цели возвращались бы стрелку прямо в спину, －я скривился в лёгкой усмешке и подмигнул ему.

－Тогда понятно почему Кэт смеялась всю дорогу домой, когда я ей рассказал как решил восьмую задачу, пока мы возвращались с экзамена,－так же с усмешкой сказал Сетт и неловко почесал затылок.

－ А как у Кэт? － спросил я будто случайно, будто меня совсем не волновала дела... подруги.

－ Вот сам у неё и спросишь, － взгляд Сетта задержался где-то вдалеке и в глазах у него блеснуло что-то хитрое.

Я проследил за его взглядом и увидел возле входа в лавку белошвейки стоит девушка с дымно-чёрными волосами, которые нежно потрёпывал ветер. Она стояла, уперевшись спиной на стену мастерской и разглядывала прохожих.

Почему-то каждый раз, когда я её вижу моё сердце пускается в галоп.

－ Это ты позвал её с нами? － останавившись на месте, спросил я у Сетта. Я всегда рад видеть Кэт, но стремление Сетта каждый раз устраивать нам «случайные встречи» меня слегка бесили.

－ На этот раз я тут не при чём. Но даже если бы и был то что? Ударишь меня? － Сетт прыснул и пошёл в сторону Кэт.

－ Я не дурак ломать свою рабочую руку об твою челюсть, － фыркнул я и пошёл вслед за Сеттом.

Кэт заметила нас раньше, чем мы подошли. Она скрестила руки на груди и окинула нас таким взглядом, будто мы опоздали на час, а не на пять минут.

— Элиот. Сетт. Я уже решила, что вы заблудились в собственном поместье.

— Я бы не заблудился, — Сетт приложил ладонь к груди в притворном возмущении, — а вот кое-кто решил, что его гардеробная недостаточно хороша для сегодняшнего вечера.

Кэт перевела взгляд на меня, и в её глазах заплясали весёлые искорки — такие, какие появлялись у неё всякий раз, когда она собиралась выдать что-нибудь колкое.

— Хочешь сказать, мы идём не в галерею, а за новым костюмом? За два часа до выставки?

— Таков план, — подтвердил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Рядом с ней он всегда норовил сорваться то в писк, то в бас.

— Что ж, — она хлопнула в ладоши и повернулась к двери мастерской, — тогда не стойте столбами. Мама как раз расправилась с утренними заказами, так что, считайте, вам повезло.

— Нам везёт уже потому, что ты здесь, — брякнул я и тут же пожалел об этом, поэтому решил быстро сменить тему, － а как ты вообще тут оказалась? Мы решили идти сюда минут десять назад

Кэт обернулась через плечо и на мгновение задержала на мне взгляд. Уголок её губ дрогнул — то ли усмешка, то ли что-то ещё.

— Я открыла в себе новый талант — предсказание.

Я демонстративно ахнул и прижал ладонь к груди.

— Невероятно. Ты войдёшь в историю как первая предсказательница, узревшая великое событие — двух идиотов, идущих за костюмом.

Кэт прыснула. Сетт за моей спиной хмыкнул. Маска слетела мгновенно.

— Ладно, мама сказала, что вы заявитесь. Элиот вечно всё откладывает на последний момент.

— И всё равно ты нас ждала, — заметил я.

— Ждала. Но не вас. А интересного зрелища.

Сетт за моей спиной издал едва слышный смешок. Я мысленно пообещал себе когда-нибудь всё-таки стукнуть его по челюсти. Левой рукой, чтобы не жалко.

Мастерская белошвейки пахла нагретой тканью, сушёной лавандой и чем-то острым — кажется, швейным маслом, которым смазывали машинки. Вдоль стен громоздились рулоны материи всех возможных оттенков: от густо-чёрного до кремового, от багряного до того неуловимого сине-серого, какой бывает у неба перед грозой. Манекены стояли, точно безмолвные гости, и с каждого свисали то готовые, то едва начатые наряды.

Белошвейка — госпожа Линна, мать Кэт — вышла к нам из-за стойки. Это была женщина с острым, как лезвие, лицом и руками, которые никогда не знали покоя. Она двигалась быстро, говорила ещё быстрее, и в её присутствии любой начинал чувствовать себя слегка расхлябанным.

— Элиот Эверетт, — она оглядела меня с головы до ног, и в этом взгляде промелькнул профессиональный приговор. — Я знала, что ты придёшь. Твоя мать говорила мне, что у тебя важный вечер, а ты, насколько я помню, всегда оставляешь самое важное на последний момент.

— В этом весь я, — сознался я.

— Ладно, — она щёлкнула пальцами, указывая мне на небольшую примерочную платформу перед зеркалом. — Встань сюда. Что тебе нужно?

— Что-то... способное вместить величие момента, — произнёс я, и Кэт фыркнула.

— Величие момента? — переспросила она. — Ты случайно не репетировал эту фразу?

— Импровизация, — бросил я, поднимаясь на платформу.

Белошвейка уже доставала откуда-то с верхней полки отрез тёмно-синей ткани с серебряной нитью и прикладывала его к моему плечу. Её пальцы порхали быстро и уверенно.

— Слишком мрачно, — забраковала она и тут же выудила следующий — глубокого изумрудного оттенка, который странным образом перекликался с цветом газона у нас во дворе.

— Этот, — сказал я раньше, чем она успела спросить.

— Зелёный? — Сетт прищурился. — Ты будешь похож на дипломата.

— Он и есть дипломат, — отрезала Кэт. — Ну, почти. Художник — это тоже дипломат, просто говорит не словами, а красками.

— Вообще-то, я говорю ещё и словами, — заметил я, пока белошвейка прикладывала к моей груди изумрудный отрез, и мы оба удовлетворенно кивнули.

— Вот, — сказала она так, будто ставила точку. — Это то, что нужно. Я добавлю серебряную вышивку по вороту, и к вечеру ты будешь выглядеть как человек, который знает, что делает.

— Это будет иллюзия, — сказала Кэт, но беззлобно.

— Искусство и есть иллюзия, — парировал я.

Пока белошвейка снимала мерки, булавки и мел, разговор плавно перетёк в другое русло.

— Кэт, — Сетт прислонился к стене, скрестив руки на груди, и кивнул на улицу за окном, — твой отец, кажется, сегодня в оцеплении? Я его видел утром у казарм.

— Ага, — Кэт легонько оттолкнулась от стойки. — Подняли ни свет ни заря. Сказал, весь центр будут перекрывать.

— Из-за этого Самберса? — удивился Сетт. — Я думал, его повезут тихо, без лишней помпы.

— Как видишь, не тихо. — Кэт пожала плечами. — Мама говорит, шум подняли такой, будто он не человек, а целое природное бедствие.

— Он и есть бедствие, — спокойно ответила госпожа Линна. — Я помню его до восстания.

Она замолчала, поправляя складку на моём плече.

— Он приходил в эту мастерскую.

— Сюда? — Кэт вскинула брови.

— Да, я как-то шила ему парадный мундир. Лукас тогда был... другим. Лучшим на курсе коллегии, гордость Солстейна. А потом что-то сломалось. Война. И он переступил черту, за которую не возвращаются. Энтропист. Знаешь, что это значит?

— Что это исключительно редкий тип магии, — тихо сказал я.

— Да. И что магия эта чаще губит своего носителя, чем его врагов.

В груди отозвался глухой удар — не боль, а так, словно где-то далеко рухнула дверь, и я услышал этот звук костями. Я заставил себя не дёргаться. Но внутри поселилось глухое, необъяснимое беспокойство — я и сам не понимал, за кого именно переживаю.

— А правда, что его сила сейчас заблокирована? — спросил Сетт.

— Правда, — кивнула белошвейка. — Но страх остаётся. Люди помнят, на что он был способен до того, как его отрезали от источника. Поэтому и оцепление, и гвардия. Скорее, дань прошлому, чем настоящей угрозе.

— Как пустой доспех в углу оружейной, — кивнул Сетт. — Внутри никого, а в темноте всё равно обходишь стороной.

Кэт хмыкнула и смерила его долгим, насмешливым взглядом:

— Надо же. Кадет, который гнёт подковы и проламывает тренировочные манекены, боится пустого доспеха. Тебе, наверное, в оружейную с фонарём ходить надо.

— Это не страх. Это разумная осторожность.

— Осторожность! — фыркнула Кэт. — Маг поставит барьер — и пусть хоть десять ржавых скорлуп на тебя идут.

— А ты успеешь поставить барьер, пока ржавая скорлупа уже летит тебе в голову? — спросил Сетт. — Я просто делаю шаг.

— Успею дважды.

— Один. И то — если я споткнусь.

— Хватит, — сухой голос госпожи Линны рассёк воздух. Она стояла, опёршись рукой о стойку, и смотрела на них как мать на двух неуёмных детей.

— Сетт, если ты не прекратишь, она тебя подожжёт. Кэт, если ты не прекратишь, он тебя уронит. Я не буду чинить ни костюм, ни переломы.

Тем временем белошвейка закончила с основными линиями и отступила на шаг, оглядывая результат. На манекене уже висело нечто среднее между сюртуком и фраком — строгий силуэт, изумрудная ткань, серебряная нить по вороту, напоминающая зимний иней.

— Шикарно, — выдохнула Кэт.

— Согласен, — коротко бросил Сетт.

— Через полчаса будет готово, — сказала госпожа Линна и, подхватив наряд, исчезла в задней комнате, где жужжала машинка.

Сетт проводил госпожу Линну взглядом, наклонился к Кэт и зашептал так, чтобы голос не долетел до задней комнаты:

— Вообще-то она сказала, что ты меня подожжёшь. Это значит — я представляю реальную угрозу.

Кэт подавила смешок и зашептала в ответ, почти не разжимая губ:

— Она сказала, что ты меня уронишь. По-твоему, это комплимент?

— Признание. Ты — огонь, я — сила. Ничья.

— Ничья, — передразнила она, скрестив руки. — Ладно. Пусть будет ничья.

— До первого реального боя.

— До него.

Они ещё перешёптывались, но я уже отключился. Слова белошвейки застряли в голове занозой. Война. Лукас Самберс перешёл черту после одной войны. После какой? Криольской? Отец прошёл три, но никогда не говорил, что они с Лукасом — маги одного поколения. Если Линна помнит его юным и подающим надежды, то отец должен был знать его куда ближе. Может быть, даже служить вместе. Может быть, они были не просто знакомы — а связаны чем-то, о чём в нашей семье молчат так же упорно, как о моём похищении. От этой мысли холодок пробежал по спине. Я не боялся Лукаса — я боялся той тишины, которой он был окружён в нашем доме. Тишина говорит громче слов.

— Элиот.

Я моргнул. Кэт смотрела на меня в упор, приподняв бровь.

— Ты опять отключился. У тебя привычка — уходить в себя посреди разговора.

— Прости. Задумался.

— О выставке? — спросил Сетт.

— О ней самой, — соврал я, но на этот раз в моём голосе, кажется, не было убедительности. Кэт заметила это — её взгляд задержался на мне чуть дольше обычного, но она ничего не сказала. Лишь кивнула на дверь в заднюю комнату:

— Костюм, наверное, уже готов. До галереи ещё идти и идти.

Я хотел ответить, но не успел — с улицы донёсся резкий окрик, за ним тяжёлый, синхронный топот множества ног. Сетт мгновенно развернулся к окну.

— Что там?

Я поднялся и подошёл к нему. Сквозь стекло было видно, как по мостовой бегут стражники, выстраиваясь в две шеренги. Торговцы торопливо сворачивали лотки. Прохожие жались к стенам. На лицах — тревога и любопытство вперемешку.

— Оцепление, — сказала Кэт, заглядывая через моё плечо. — Началось.

Шум нарастал. Уже не только топот — теперь к нему примешивались голоса, отдельные выкрики, где-то заплакал ребёнок и тут же осёкся. Толпа за спинами стражников волновалась, как вода в котле. Позвонки слиплись в ледяной ком, и я почувствовал, как они медленно сползают к копчику.

Сетт бросил взгляд сначала на меня, потом на Кэт, и в этом взгляде читалось то же, что я чувствовал сам: что-то надвигается. Что-то, чего мы ещё не видели, но уже не можем игнорировать.

— Отсюда мало что видно, — заметил я, присоединяясь к ним. — Только серые мундиры.

Кэт хмыкнула, и её лицо озарила та самая дерзкая улыбка, от которой у меня всегда пересыхало в горле.

— Крыша, — сказала она.

— Что? — переспросил Сетт.

— У мастерской есть выход на крышу. Мама иногда сушит там ткани. Поднимемся — увидим всё.

— Это законно? — спросил я.

— Какая разница?

Она уже шла к узкой лестнице в конце коридора — той, которую я никогда раньше не замечал. Сетт молча двинулся за ней. Я на секунду задержался, взглянул на дверь в заднюю комнату — костюм, кажется, уже дошивали, — и пошёл следом. Ступеньки заскрипели под ногами.

Мы поднялись по крутым ступенькам, толкнули задвижку и выбрались на покатую крышу, выстланную старой черепицей. Отсюда открывался вид на всю улицу, уходящую к центральной площади. Черепица грела спину сквозь рубашку.

Внизу, насколько хватал глаз, тянулись двойные шеренги стражников. Толпа за их спинами притихла — тот особый, напряжённый шёпот, какой бывает только в ожидании опасности, даже если эту опасность везут в цепях.

— Вон, — вдруг сказала Кэт и указала куда-то вдаль.

Я прищурился. Сначала ничего не видел — только серые пятна мундиров. А потом разглядел: в начале улицы, там, где она выходила на площадь, появились первые всадники. За ними — тяжёлая повозка поверх которой была установлена большая металлическая клетка, вся в металлических полосах и защитных рунах, которые тускло светились даже при дневном свете. Колонна гвардейцев замыкала процессию.

Кортеж Лукаса Самберса начал свой путь по нашей улице.

Сетт, не отрывая взгляда от клетки, тихо проговорил:

— Ничего себе.

А я стоял и чувствовал, как «зерно» под рубашкой вдруг отозвалось слабым, но отчётливым теплом — и впервые за день мне стало по-настоящему не по себе.

Глава 3. Взгляд, что будит бездну.

Кортеж приближался.

И кажется сами защитные чары Солстейна реагировали на их прибытие. Небо над городом закрывали густые облака, а с неба начали капать первые капли дождя.

Кэт тут же сплела заклинание и над нашими головами появился едва видимый барьер, укрывший нас от надвигающейся ненастья.

Сначала я слышал только звук — мерный, тяжёлый топот десятков ног, обутых в подбитые железом сапоги. Он отдавался в груди глухим эхом, и черепица под ногами едва заметно вибрировала в такт. Потом из-за угла показались первые всадники — четверо гвардейцев в полном боевом облачении, с алыми плюмажами на шлемах. Кони шли медленно, сдерживаемые короткими поводьями, и их копыта выбивали из мостовой сухую пыль, тут же прибиваемую расходящимся дождём.

За всадниками, покачиваясь на мощных рессорах, выехала повозка.

Она была тяжёлой — обитая тёмным металлом платформа на восьми колёсах, каждое из которых поворачивалось с тихим скрежетом. Но главным была не платформа. Главной была клетка.

Клетка возвышалось над повозкой на добрых три метра — куб из толстых стальных прутьев, перекрещенных так часто, что между ними едва проходила ладонь. Каждый прут был исписан защитными рунами, которые пульсировали слабым, болезненным сиреневым светом. Свет этот не был ровным — он дышал, то разгораясь, то почти угасая, словно сердце заклинания билось в неестественном ритме, навязанном ему извне.

По обе стороны клетки, на узких выступах платформы, стояли двое. Один — мой отец.

Теперь, под открытым небом, в окружении толпы и рунного света, он казался не просто Верховным магом огня — он казался существом, которое больше не принадлежало нашему дому. Его ладони были вытянуты вперёд, пальцы чуть согнуты, и между ними и прутьями клетки струился едва заметный поток алого пламени. Пламя не жгло металл — оно втекало в руны, питая их, и лицо отца было сосредоточенным до предела. Губы сжаты в тонкую линию, на лбу испарина. Он не смотрел в толпу. Он смотрел только в клетку.

Тринадцать лет назад этот человек посадил меня перед собой и сказал, что внутри меня спит смерть. Что одно неверное движение — и я перестану быть собой. Я поверил ему. Я всё ещё верил ему этим утром.

Теперь я смотрел, как он защищает мир от того, кто создал эту смерть во мне. И что-то в его лице — не усталость, не напряжение, а что-то иное — заставило меня впервые задать вопрос, который я никогда не осмеливался сформулировать: а точно ли он сказал мне правду?

Человек, стоявший по другую сторону, был мне знаком — но лишь по рассказам. Корвус.

Я ожидал увидеть кого-то похожего на отца: такого же сурового, такого же военного. Но Корвус оказался другим. Он был старше отца на добрый десяток лет — седина уже почти полностью вытеснила чёрный цвет из его коротко стриженных волос и аккуратно подрезанной бороды. Лицо его было узким, с глубокими складками у рта и длинным носом с лёгкой горбинкой — лицо учёного или лекаря, а не боевого мага. Одежда тоже не вязалась с моментом: поверх стандартной мантии коллегии он носил старый, вытертый на локтях сюртук мышиного цвета, из кармана которого свисал засаленный шнурок от пенсне. Пенсне это он, казалось, забыл нацепить второпях, и теперь оно болталось у него на груди, поблескивая стёклами в такт покачиванию повозки.

Но руки Корвуса — вот что выдавало в нем мага. Они были подняты так же, как у отца, и от них к клетке тянулся не огонь, а что-то иное: тёмно-зелёные, почти чёрные жгуты силы, похожие на корни старого дерева. Эти жгуты не пульсировали — они перетекали, медленно и неотвратимо, и от одного взгляда на них у меня закружилась голова. Я не знал, какой магией владеет Корвус. Но она определённо не была огнём.

Я отвёл взгляд — рефлекторно, как привык за годы. Не смотреть. Не касаться. Не думать.

Отец говорил: «Ты поймёшь, когда она начнёт просыпаться. Ты почувствуешь». Я не чувствовал. Никогда. И от этого мне было ещё страшнее — потому что я не знал, где проходит граница. Я просто жил с этим. Жил, запретив себе даже смотреть в сторону коллегии, даже думать о том, чтобы попробовать.

— Смотрите, — выдохнула Кэт, указывая на клетку.

Я перевёл взгляд — и увидел его.

Лукас Самберс.

Он висел в центре клетки, подвешенный за четыре цепи — по одной на каждую конечность. Цепи были натянуты так, что его тело образовывало жуткую букву «X», парящую в воздухе без единой точки опоры. Запястья и лодыжки были закованы в широкие металлические браслеты, от которых тянулись толстые звенья к углам клетки. Руки его не просто были скованы — каждая кисть была заключена в громоздкую металлическую перчатку — цельную, без единого шарнира. Пальцы в ней были разведены врозь и залиты в отдельные несгибаемые футляры, намертво слитые с кистевой частью, так что он не мог пошевелить даже кончиком пальца. Перчатки глухо светились рунами.

Рот его был закрыт. Не просто тканью — это был металлический намордник, плотно облегавший нижнюю половину лица, с рядом мелких отверстий для дыхания. Он делал Лукаса похожим на дикого зверя, которого везут на ярмарку.

Но страшнее всего был не металл. Страшнее всего был он сам.

Лукас Самберс был измождён до той грани, за которой человеческое тело перестаёт быть собой. Одежда — рваная, бесформенная рубаха и штаны, когда-то, наверное, бывшие серыми, а теперь бурые от грязи и засохшей крови — висела на нём мешком. Ключицы выпирали так, будто готовы были прорвать кожу. Рёбра проступали даже сквозь ткань. Руки, растянутые цепями, были тонкими, как жерди, и мускулы на них напоминали узлы верёвок, затянутые в последнем усилии.

Лицо его было пепельно-серым. Волосы — когда-то, наверное, тёмные — теперь висели свалявшимися патлами, в которых проблёскивали нити седины. Дождь намочил его волосы и от этого они сальными прядями тряслись в ритм повозки везущей его по мостовой. Глаза глубоко запали, и тени под ними были такими тёмными, что казались провалами в череп.

Но эти глаза — они были открыты. И в них что-то жило.

Я смотрел на человека, который сломал мою жизнь до того, как я научился говорить связными предложениями. Человека, чья магия была заперта внутри меня. И я должен был ненавидеть его. Должен был радоваться, глядя на эти цепи, на этот намордник, на это измождённое тело.

Но вместо ненависти я чувствовал липкий, тошнотворный страх. Потому что впервые мне пришло в голову: если его магия заперта во мне, то почему она до сих пор не убила меня? Почему я вообще жив?

— Ничего себе, — тихо проговорил Сетт, и в его голосе не было ни насмешки, ни спора. Только хриплое, невольное уважение. — Живой.

— Живой, — эхом повторила Кэт, и её голос дрогнул.

Толпа внизу взорвалась.

Сначала полетели оскорбления — грубые, бессвязные, какие-то даже нелепые в своей ярости. Какой-то мужчина выкрикнул имя женщины, которого я не знал. Кто-то завопил: «Смерть энтрописту!» — и этот вопль подхватили десятки глоток. Потом в воздух полетело другое.

Первым был помидор. Спелый, красный, он врезался в прутья клетки и брызнул соком, который зашипел на рунах и испарился, не долетев до тела Лукаса. За ним полетело яйцо — оно разбилось о металлический браслет, и желток медленно пополз по цепи. Затем полетело гнилое яблоко, какой-то ботинок, комок земли, выдранный, кажется, прямо из мостовой. Толпа ревела, и в этом рёве смешалось всё: ненависть, страх, торжество.

— Сдохни! — орал кто-то совсем близко, и я увидел женщину с лицом, перекошенным до неузнаваемости. Она швырнула в клетку что-то тяжёлое — кажется, камень, — и он звякнул о металл, отскочив в сторону.

Но я видел и другое.

Справа от нас, почти у самой стены мастерской, стоял старик. Он не кричал. Он просто смотрел на клетку, и по его щекам текли слёзы. Рядом с ним молодая девушка — его дочь или внучка — вцепилась в его руку и пыталась оттащить прочь, но он не двигался. Он просто плакал, беззвучно, безнадёжно, и его слёзы сказали мне больше, чем все вопли вокруг.