Энтропия. Зерно зла

Слева кто-то пытался бежать. Молодая мать с ребёнком на руках пробивалась сквозь толпу, закрывая ему голову платком, и лицо её было белым как мел. Она не хотела, чтобы ребёнок видел это. Или не хотела, чтобы он был здесь, когда что-то случится.

А по краям толпы, у самой цепочки стражников, стояли те, кто молчал. Они не бросали ничего. Они не кричали. Они просто стояли — мужчины и женщины, человек десять-пятнадцать, — и смотрели на клетку с выражением, которое я не мог разобрать. Это не была ненависть. Это не был страх. Это было что-то, чему я пока не знал названия.

— Элиот, — Кэт тронула меня за локоть, — ты в порядке? Ты побледнел.

Я не ответил. Потому что в этот самый момент Лукас Самберс повернул голову. Медленно, неимоверным усилием — цепи натянулись, и я увидел, как напряглись жилы на его шее, — но повернул. И его глаза — запавшие, почти мёртвые — встретились с моими.

Мир замер.

Я не преувеличиваю. Реальность дала трещину. Рёв толпы отодвинулся и превратился в шорох — как если бы кто-то накрыл город плотным одеялом, оставив нам с ним одну тишину. Лица Сетта и Кэт, стоящих рядом, расплылись и исчезли. Остались только я и он. И расстояние между нами — каких-то тридцать метров — вдруг перестало существовать.

Он смотрел на меня. Его глаза были не безумными. Не молящими. Не пустыми. Они были... понимающими. Будто он знал обо мне всё. Будто он видел «зерно» сквозь рубашку, сквозь кожу, сквозь годы отцовской лжи. Будто он узнал во мне то, что сам когда-то создал.

А затем «зерно» проснулось.

Это было похоже на внутренний разрыв — словно что-то, спавшее годами, рвануло не наружу, а вглубь, в каждую клетку. Волна обжигающего, неконтролируемого пламени, которая ударила изнутри — не наружу, а вглубь, в каждую клетку моего тела. Я почувствовал, как вены на левой стороне груди вспыхнули, будто по ним побежала не кровь, а расплавленный металл. Сердце сбилось с ритма, ударило дважды, пропустило удар, и перед глазами всё поплыло.

Отец говорил: «Ты поймёшь, когда она начнёт просыпаться».

Я понял. И это было ужаснее всего, что я мог себе представить.

Потому что это была не просто боль. Это было узнавание. Моё тело знало его магию. Оно отзывалось на неё, как отзывается струна на правильную ноту. И я вдруг осознал — с леденящей, тошнотворной ясностью, — что «зерно» никогда не спало. Оно ждало. И оно было не проклятием, не болезнью, не чужеродным осколком. Оно было частью этого человека. И оно узнало хозяина.

Я схватился за грудь. Рубашка под пальцами сделалась горячей, будто под ней зажгли сырой трут, и он начал тлеть, въедаясь в кожу — я чувствовал жар даже сквозь ткань. Кэт что-то говорила, но я не слышал слов. Сетт положил руку мне на плечо, и его прикосновение было ледяным по сравнению с тем, что творилось внутри.

— Элиот, что с тобой? — его голос доносился издалека.

Я выпрямился, хотя спина ныла. Жар медленно отступал, превращаясь в тупое, ноющее тепло, которое пульсировало в такт удаляющемуся скрежету колёс. Кортеж миновал мастерскую.

— Ничего, — сказал я, и голос мой был чужим. — Просто... он посмотрел на меня.

Лукас Самберс больше не мог видеть меня — повозка ушла вперёд, и между нами встали спины гвардейцев. Но я всё ещё чувствовал его взгляд. И я знал: он почувствовал мой.

－ Что-то не похоже, что ты в порядке...－ Кэт смотрела на меня так будто была в шаге схватить и отнести в ближайший госпиталь, от этого барьер, защищавший нас от проливного дождя, стал слегка пульсировать, откликаясь на эмоции Кэт, － ты весь белый.

－ Все в порядке... кажется, － соврал я.

Сетт и Кэт продолжили внимательно осматривать меня. Конечно, они не поверили мне. Но настаивать не стали.

Отец стоял на платформе, всё так же вливая огонь в руны. Он не смотрел на меня. Он смотрел только в клетку. И я понял: он знал. Знал, что я буду здесь. Знал, что Лукас меня увидит. Знал, что «зерно» отзовётся.

И он ничего мне не сказал.

Эта мысль ударила сильнее, чем боль. Сильнее, чем страх. Она была предательством — тихим, холодным, рассчитанным. Мой отец, который учил меня бояться магии, который запретил мне даже думать о ней, который заставил меня прожить жизнь в ожидании смерти, — он знал, что сегодня я встречу человека, создавшего это «зерно». И он позволил этому случиться.

Почему?

Кортеж удалился. Толпа зашевелилась, ослабляя напряжение — кто-то ещё кричал, кто-то уже расходился, — и шум постепенно стихал, уступая место обычному городскому гулу. Стражники оставались в оцеплении, не позволяя зевакам следовать за повозкой.

— Всё, — выдохнул Сетт и разжал кулаки, о которых я даже не подозревал. — Ушёл.

— Ушли они, — поправила Кэт. — Отец твой ушёл. И этот, второй. Кстати, кто это был?

— Корвус, — сказал я. — Старый коллега отца.

— Выглядит как библиотекарь, которого заставили дежурить на каникулах.

— Да, — согласился я. — Выглядит.

И почему-то именно это пугало меня больше всего.

Дождь стал по немного стихать, Кэт расплела своё заклинание и мы отправились обратно в мастерскую.

***

Костюм был готов.

Госпожа Линна вынесла его из задней комнаты с таким видом, будто подавала корону. Изумрудный сюртук-фрак сидел на мне так, словно его шили не полчаса назад, а несколько дней. Серебряная вышивка по вороту поблескивала в свете ламп, и я, взглянув в зеркало, впервые за день остался доволен своим отражением.

— Искупила долг? — спросила Линна с усмешкой.

— С лихвой, — ответил я.

Кэт хмыкнула:

— Для художника неплохо.

Мы вышли из мастерской. Улица уже наполовину опустела — оцепление сняли, стражники перекуривали у стен, а лавочники возвращали лотки на свои места. О кортеже напоминала только раздавленная на мостовой помидорная кожура да горстка перьев, выпавших из чьего-то швырка.

До галереи «Три холста» мы добрались за четверть часа. У входа уже толпились люди — нарядные, возбуждённые, явно пришедшие на открытие, — и нас встретил распорядитель.

Это был небольшой человечек лет пятидесяти, с розовой лысиной, которую он пытался замаскировать зачёсанными набок остатками волос, и усиками, подстриженными с такой точностью, будто он ежечасно сверялся с линейкой. Звали его, кажется, мистер Бросс и при каждом упоминании собственного имени чуть приподнимался на носки, словно пытался достать макушкой до собеседника.

— Мистер Эверетт! — он всплеснул руками, едва завидев нас. — Какая честь! Какая невероятная честь! Ваш костюм... ваш костюм изумителен! Вы затмите сегодня само искусство, уверяю вас!

— Мистер Бросс, — я кивнул с той лёгкой снисходительностью, которую всегда позволял себе в его присутствии. Пользоваться его подобострастием было стыдно, но приятно. Особенно сегодня. Сегодня мне нужно было чувствовать себя хоть в чём-то хозяином положения.

— Я лично проследил, чтобы всё было готово. Картины развешены строго по вашему плану. Освещение выставлено. Вино охлаждено. Распорядитель в зале ожидает ваших указаний.

— Вино? — оживился Сетт.

— Для гостей, — уточнил я. — А не для кадетов, которым завтра с утра на построение.

— Один бокал — я же не на построении сейчас.

Кэт легонько толкнула его локтем.

— Ты ему не давай, — сказала она мне. — Потом будет петь строевые песни и распугивать критиков.

— Я не пою, — возмутился Сетт.

— Вот именно. Поэтому и не пей, чтобы не начинал.

Я оставил их препираться и направился в галерею. Мистер Бросс семенил рядом, забегая то слева, то справа и без умолку щебеча о том, какие важные господа уже прибыли. Я слушал его вполуха.

Зал галереи встретил меня приятным полумраком и запахом свежего лака. Картины висели на стенах, подсвеченные мягким магическим светом. Я обвёл их взглядом и впервые за этот бесконечный день почувствовал что-то похожее на покой.

Вот он, мой мир. Вот что я создал. Вот что я мог — единственное, что мне было позволено.

Я не мог колдовать. Мне было запрещено даже пытаться. Но никто не мог запретить мне рисовать. И я рисовал так, будто каждая картина была моим личным заклинанием. Единственным доступным мне волшебством.

Но теперь, стоя в этом зале, я чувствовал, что этого больше недостаточно. «Зерно» всё ещё пульсировало под рубашкой. И я не знал, что с этим делать.

— Элиот! — оклик Сетта донёсся от входа. — Ты идёшь? Тут уже первые гости начинают заходить!

Я обернулся, кинул последний взгляд на картины и пошёл к друзьям. Впереди был вечер. Мой вечер.

«Ничто не испортит этот вечер», — сказал я себе.

И впервые за день эта мысль не принесла мне уверенности. Потому что внутри, под изумрудным сукном нового сюртука, «зерно» — или то, что я им называл, — всё ещё слабо, но настойчиво пульсировало теплом.

Глава 4. Воссоединение.

Пять часов пролетели как один.

Галерея «Три холста» к вечеру преобразилась. Магические светильники, развешанные под высоким сводчатым потолком, к восьми часам приглушили свой свет до тёплого, почти янтарного оттенка. Тени от колонн стали глубже, и лица гостей, подсвеченные снизу, казались мягче и загадочнее. Воздух наполнился густым коктейлем из запахов: сухого дерева от картинных рам, свежего лака от полотен, вина, которое разносили официанты в белых перчатках, и едва уловимого, но настойчивого аромата жасмина с чем-то цитрусовым — кажется, духов госпожи Линны, которая явилась на открытие в новом платье и с гордым видом матери, чья дочь дружит с художником.

У одной из стен, под моей картиной «Переселенцы у острога», стояла группа пожилых магов из коллегии. Они говорили вполголоса, но активно жестикулировали, и я пару раз ловил на себе их оценивающие взгляды. Чуть дальше, у буфета, Сетт мужественно отбивался от настойчивых расспросов какой-то барышни в розовом, которая, судя по её расширенным глазам, явно перепутала его с героем светской хроники. Кэт пару раз проходила мимо, якобы случайно, и каждый раз её губы подрагивали в усмешке.

Я общался. Улыбался. Принимал поздравления. Рассказал о каждом из пятнадцати полотен разным людям столько раз, что к восьмому часу вечера собственный голос казался мне чужим. Я выпил, но ровно столько, чтобы голова оставалась ясной. Сетт, вопреки моим ожиданиям, держал слово, данное Кэт, и ограничился одним бокалом. Кэт в своём тёмно-синем платье, которое она, кажется, сшила сама — я узнал её почерк в вышивке на рукавах, — выглядела так, что у меня перехватывало дыхание всякий раз, когда она оказывалась рядом. Я старался не смотреть на неё слишком часто.

Где-то в середине вечера ко мне подошёл пожилой господин с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он представился профессором истории из университета, долго и путано хвалил мой цикл, сравнивал его с работами старых мастеров, которых я не знал, а потом вдруг спросил, не было ли у меня «особого вдохновения» для картины «Эреборские тени» — той, где горы на закате отбрасывали длинные, неестественно чёрные тени на равнину.

К девяти часам вечера галерея гудела, как улей. Светский, приятный, почти безупречный вечер катился к своей кульминации.

А потом мистер Бросс постучал по бокалу.

Звук этот — серебряный, пронзительный — рассёк гул голосов, и галерея стала затихать. Бросс стоял в центре зала, у небольшого возвышения перед моей главной картиной — «Основатели у первого острога», — и сиял так, будто это он написал все пятнадцать полотен. Его лысина блестела в свете ламп. Усы подрагивали от важности момента.

— Дамы и господа! — он поднял бокал, и все взгляды обратились к нему. — Сегодняшний вечер — это вечер триумфа. Триумфа искусства. Триумфа таланта. Триумфа молодого человека, чьё имя, я уверен, совсем скоро будет известно далеко за пределами нашей прекрасной столицы. Человека, который четыре месяца работал над этим циклом, не показывая ни единого эскиза даже собственной семье. Человека, который сегодня предстал перед вами в изумрудном сюртуке, сшитом лучшей белошвейкой Солстейна...

— Это ты ему заплатил? — шёпотом спросила Кэт, стоявшая слева от меня.

— Нет, он сам, — так же шёпотом ответил я.

— Потрясающе. Я сейчас расплачусь, — сдавленно фыркнула она.

— ...и я с гордостью передаю слово виновнику этого торжества. Мистер Элиот Эверетт! Прошу!

Раздались аплодисменты. Умеренные, светские — и несколько оглушительных хлопков от Сетта, которые звучали так, будто он пытался аплодировать за весь кадетский корпус.

Я уже открыл рот, чтобы начать благодарственную речь, когда двери галереи распахнулись.

Вошли трое.

Мария — в своём строгом сером платье, с причёской, уложенной тщательнее обычного, и с выражением лица, которое я видел только в моменты крайней важности. Матушка — в глубоком бордовом наряде, с высокой причёской, которая делала её выше и величественнее. И отец — всё ещё в парадном облачении гвардии магов, с усталым лицом, но прямым станом.

Я замер. Они всё-таки успели. Отец, который этим утром не мог выдавить из себя ничего, кроме сухого пожелания удачи, стоял здесь. Он пришёл.

Матушка встретилась со мной взглядом и улыбнулась — той самой улыбкой, которой она управляла хаосом. Я почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Прошу прощения за опоздание, — сказала она, и её голос разнёсся по залу легко и властно. — Дела города не спрашивают, когда им случаться. Продолжайте, пожалуйста. Мы — просто гости.

Гости заулыбались, кто-то зааплодировал самому факту её появления. Бросс просиял ещё ярче, если такое вообще было возможно.

Я глубоко вздохнул и начал речь.

— Я хочу поблагодарить каждого из вас за то, что вы здесь, — слова шли легче, чем я ожидал. — Четыре месяца назад я начал этот цикл с простой мыслью: показать историю Солстейна такой, какой я её вижу. Не в хрониках, не в учебниках — а в лицах. В свете костров, которые жгли основатели. В тенях, которые падают от Эреборских вершин. В глазах людей, которые строили этот город, не зная, простоит ли он дольше их самих.

Я продолжал говорить, но краем глаза уже скользил по залу. Слева, у третьей картины, стоял мужчина в тёмно-зелёном сюртуке, который ни разу не взглянул на полотно. Он смотрел на двери. Справа, у колонны, женщина в серой накидке — её лицо было скрыто капюшоном, что само по себе странно для светского вечера. Ещё один — высокий, худой, с нервными пальцами, которые безостановочно теребили пуговицу на рукаве. Ещё двое стояли в конце зала, почти у самых дверей, и их позы были напряжены так, будто они не гости, а стража. Я насчитал пятерых. Никто из них не смотрел на картины. Никто не пил вино. Никто не улыбался.

— ...и я хочу, чтобы сегодняшний вечер стал не просто открытием выставки, — я заканчивал речь, хотя внутри уже нарастала тревога, — а напоминанием о том, что искусство — это тоже магия. Магия, которая не требует жертв.

Я поднял бокал. Зал поднял бокалы в ответ. Улыбки. Кивки. Матушка смотрела на меня с гордостью. Отец — без выражения, но он смотрел, и это было больше, чем обычно.

Мы чокнулись.

И в этот момент пол ушёл из-под ног.

Землетрясение ударило резко, без предупреждения. Зазвенели бокалы — один упал и разбился. Картины задрожали на стенах, и четыре из них сорвались с креплений, рухнув на пол с глухим стуком. Кто-то вскрикнул. Кто-то схватился за соседа. Люстра под потолком закачалась, и свет заметался по залу, превращая гостей в мечущиеся тени.

Я инстинктивно присел, хватаясь за край стойки. Справа от меня Кэт вцепилась в локоть Сетта. Слева Мария закрыла собой пустоту — просто по привычке.

Землетрясение длилось несколько секунд. А потом так же внезапно прекратилось.

— Спокойно! Дамы и господа, спокойно! — Бросс уже метался по залу, размахивая руками. — В Солстейне иногда бывают лёгкие подземные толчки! Это совершенно нормально! Защитные чары города иногда дают о себе знать! Прошу всех оставаться на местах, уверяю вас, опасности нет!

Я слушал его вполуха. Мои глаза были прикованы к отцу.

Он стоял неподвижно, глядя куда-то за мою спину — туда, где ничего не было, только стена галереи. Его лицо, которое секунду назад было усталым, но спокойным, теперь стало каменным. Я видел это выражение раньше — сегодня утром, когда он вышел в полном облачении гвардии магов. Но теперь к нему добавилось что-то ещё. Страх. Самый настоящий, обнажённый страх.

Он развернулся и стремительно вышел из галереи. Никому не сказав ни слова. Даже матушке.

— Что это с ним? — спросил Сетт.

Я не ответил.

Гости постепенно успокаивались. Бросс продолжал щебетать, официанты подбирали осколки. Кто-то уже нервно смеялся. Я обменялся короткими фразами с Кэт и Сеттом — «что это было?», «не знаю», «отец ушёл» — но не успел договорить.

Двери галереи распахнулись.

На этот раз в них не вошли. В них будто втекла тьма.

Человеческая фигура, укутанная в тёмный плащ с головы до пят, появилась на пороге. Дверной проём был освещён, но свет, казалось, не касался вошедшего — он тонул в складках плаща, как в чернилах.

Охранник — один из двух, стоявших у входа, — шагнул вперёд и преградил путь.

— Прошу прощения, господин, но вход только по пригласительным биле...

Он не договорил.

Тёмная фигура подняла руку и коснулась груди охранника. Тот дёрнулся, захрипел, и его тело начало иссыхать прямо на глазах. Кожа натянулась на костях, глаза ввалились, рот раскрылся в беззвучном крике. Через мгновение на пол осела пустая оболочка — мумия в мундире охранника, иссушённая до костей.

А фигура изменилась. Плащ, до того висевший мешком, теперь натянулся на плечах, которые раздались вширь. Грудь стала мощной, руки наполнились силой. Бледная, почти прозрачная кожа приобрела здоровый оттенок. Из-под капюшона на мгновение показалась нижняя часть лица — с чёткой линией челюсти, без малейших следов измождения. Существо перед нами больше не было скелетом, завёрнутым в плащ. Это был человек в расцвете сил, наполненный украденной жизнью.

Зал замер. На несколько секунд воцарилась тишина — та особая, звенящая тишина, которая бывает только перед самым страшным.

А потом начался хаос.

Кто-то закричал. Кто-то бросился к запасному выходу. Кто-то застыл, не в силах пошевелиться. Бросс замер с открытым ртом, и его бокал выпал из пальцев, разбившись вдребезги.

Но не все бежали.

Те пятеро, которых я заметил во время речи — мужчины в тёмных сюртуках, женщина в серой накидке, высокий тип с нервными пальцами, — не бросились к дверям. Они, напротив, двинулись вперёд, сквозь мечущуюся толпу, и замерли за спиной Лукаса полукругом. Их лица больше не скрывали напряжения — теперь на них читалась спокойная, почти ритуальная сосредоточенность. Один из них — тот самый высокий — вытащил из рукава короткий жезл с тускло светящимся навершием. Женщина сбросила капюшон, и я увидел худое лицо с выжженным на лбу символом — спиралью энтропии, перечёркнутой двумя линиями. Символ радикалов.

Сообщники. Они ждали этого момента.

Вперёд вышли трое.

Сетт — без оружия, но его тело напряглось так, что рубашка затрещала по швам. Он встал передо мной и Марией, заслоняя нас.

Кэт — её пальцы уже плели заклинание, и воздух вокруг неё дрожал от напряжения.

И матушка. Она шагнула вперёд, и в её руках блеснули два узких кинжала, которые я никогда раньше не видел. Откуда у неё кинжалы? В вечернем платье. С двумя клинками.

Я стоял неподвижно. Мария стояла передо мной, заслоняя собой.

— Не двигайтесь, мистер Эверетт, — прошептала она. — Только не двигайтесь.

Я знал, кто это. Я знал с той самой секунды, как он вошёл. И от этого знания ноги приросли к полу, а сердце билось где-то в горле. «Зерно» на груди горело так, будто под кожей разожгли костёр.

Тёмная фигура медленно подняла руки и сбросила капюшон.

Лукас Самберс.

Он был не похож на того измождённого узника, которого мы видели днём. Совсем нет. Его лицо было лицом здорового, полного сил мужчины лет сорока с небольшим. Черты — твёрдые, резкие, с высоким лбом и широким ртом, который сейчас кривился в лёгкой усмешке. Волосы, днём висевшие сальными патлами, теперь лежали тёмными волнами до плеч — в них по-прежнему поблёскивала седина, но она не старила его, а придавала облику какую-то нездешнюю, жутковатую внушительность.

Его глаза — те самые запавшие глаза, в которых днём что-то умирало, — теперь горели тусклым, болезненным сиреневым светом, в тон тем рунам, что держали его в клетке. Но теперь это был не свет безумца. Это был свет хищника, который знает, что жертва загнана в угол.

Он улыбался. На этот раз улыбка была видна — без намордника, без цепей. Тонкая, почти сочувствующая улыбка.

Лукас скользнул взглядом по нашей пятёрке. Потом, не оборачиваясь, бросил через плечо — тихо, но так, что услышали все:

— Не вмешиваться. Я справлюсь сам.

Высокий с жезлом качнулся было вперёд, но замер. Женщина со спиралью на лбу скривила губы, но осталась стоять. Они подчинились. Беспрекословно.

— Хороший вечер, — сказал Лукас тихо так же тихо, но слышно каждому. — Искусство, вино, приятная компания. Я рад, что успел.

— Как?.. — голос Кэт дрогнул. — Тебя отрезали от источника. Ты не можешь колдовать.

— И тем не менее, я тут, а не в цепях, — согласился Лукас.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на нас. Вернее, не на нас.

На меня.

— Элиот Эверетт, — произнёс он моё имя так, будто пробовал его на вкус. — Должен признаться, я ждал этой встречи. пятнадцать лет. И вот ты стоишь здесь. В красивом костюме. С бокалом. С друзьями. С семьёй. Хорошо, что свой подарок я дал тебе ранее. Боюсь, в заключении трудно найти что-то стоящее для такой знатной персоны как ты.

Я не ответил. Я не мог. Моя рука прижалась к груди, и я чувствовал, как «зерно» бьётся под пальцами — словно второе сердце.

— Что тебе нужно, Лукас? — голос матушки был холоден, как лёд.

Он перевёл взгляд на неё.

— Гвэндолин. Ты прекрасно выглядишь. Годы тебе пошли только на пользу.

— Что тебе нужно? — повторила она.

— Справедливости, — сказал Лукас. — Но справедливость весьма непростое дело.. Оно требует времени. А времени у меня сегодня немного. Поэтому начнём с простого. Я пришёл за своим.

— Ты не получишь Элиота, — сказала матушка.

— Разве? — Лукас наклонил голову. — А ты уверена, что он твой, Гвэндолин? Ты уверена, что он когда-нибудь был твоим?

Я смотрел на них, и в голове билась одна мысль: «Почему она не боится?» Матушка стояла с двумя кинжалами против мага, который только что иссушил человека одним касанием, и говорила с ним так, будто он всё ещё был тем Лукасом, которого она знала раньше.

И тут матушка заговорила снова, и её голос изменился. Он стал тише. Глубже. В нём появилась та нота, которую я никогда раньше не слышал — нота старой, не зажившей боли.

— Ты всё ещё мстишь нам за Елену?

Вопрос повис в воздухе, и даже Лукас, казалось, замер на мгновение.

— Если так, — продолжила матушка, и я видел, как побелели её пальцы, сжимающие кинжалы, — то тебе нужна я. А не он.

Я ничего не понимал. Елена? Кто это? Я никогда не слышал этого имени в нашем доме. Но Лукас — Лукас его явно знал. Его лицо дёрнулось. Улыбка исчезла. На несколько секунд перед нами оказался не хищник, не маг, не чудовище. Просто человек, которому назвали имя, вырванное из самой глубокой, самой тёмной его памяти.

— Не смей, — произнёс он, и эти слова прозвучали почти так же, как у матушки несколькими секундами раньше.

— Елена мертва, — продолжала матушка. — Я понимаю, почему ты винишь нас. Почему ты винишь Сайласа. Но я была рядом с ним в ту ночь. Решение отступить — было наше общее. И я готова ответить за это. Сейчас. Здесь. Но оставь моего сына в покое.

— Матушка, о чём ты говоришь? — я шагнул вперёд, и Мария попыталась удержать меня за руку, но я вырвался. — Кто такая Елена? Что ты ему предлагаешь?!

— Не вмешивайся, Элиот. － матушка вздрогнула, будто сама не ожидал такой жесткости в мою сторону.

Лукас смотрел на нас с лёгким, почти брезгливым интересом. Как человек, наблюдающий за семейной ссорой в чужом доме.

— Она не говорила тебе о Елене, верно? — спросил он, и его голос был почти ласков. — Это очень в духе вашей семьи. Замалчивать. Хранить секреты. Оберегать весь мир от правды.

— Заткнись, — бросила матушка, но Лукас продолжал.

— Елена была моей женой. Она погибла во время восстания сект. И твои родители — твой отец, Элиот — могли спасти её. Но решили не рисковать. Бросили её отряд. Бросили её.

— Это ложь! — выкрикнула Кэт.

— Правда! — рыкнул Лукас, и в этом рыке прозвучала такая ярость, что все отшатнулись. — Твой отец, Элиот, — всеобщий праведник чести и защитник слабых — бросил мою жену умирать! И знаешь, что самое смешное? Я не мстил ему. Я не убил его тогда, когда мог. Я просто взял то, что было мне нужно. Я взял тебя. И сделал тебя лучше. Я дал тебе силу!

— Ты проклял меня, — сказал я, и мой голос был глухим, чужим. — Ты сломал мою жизнь.