Осколки Жизни. Узы Крови

Сначала ничего не происходило. Лишь рябь, далеко в центре, будто от брошенного невидимого камня. Потом – тишина, гуще прежней. И тогда они увидели. Не услышали, а именно увидели, как первая, идеально круглая капля отделилась от зеркальной поверхности и, вопреки всему, поплыла вверх. За ней – другая. И ещё. Медленно, неспешно, как обратный дождь.

Внезапно, капля по капле озеро начало подниматься в воздух. Процесс ускорился, набрал мощь. Целые пласты воды, толщиной в ладонь, отрывались от дна и устремлялись к небу без единого всплеска. Они повисали в воздухе, мерцая свинцовым блеском в тусклом свете, образуя огромные, причудливые лужи под низкими облаками.

Это было впечатляющее зрелище: привычная горизонталь воды сменилась вертикалью и хаосом парения. Вода дрожала, как холодец, сохраняя форму, но грозя в любой момент рассыпаться. От нее падала мокрая, тяжелая тень на освобождающуюся землю.

Вскоре оно полностью поднялось на небольшую высоту и встало в воздухе. Озеро превратилось в гигантскую, неправильную линзу, висящую в двух десятках метров над землей. Сквозь его толщу солнце преломлялось слепыми, блуждающими зайчиками.

Дно было осушено. Воздух сгустился над открывшейся бездной, но это была не просто яма, не голая чаша. Дно, обнажившись, явило не черный ил, а иную картину, от которой в жилах стыла не вода, а сама кровь.

Там, на дне, лежали сотни табличек. Прямоугольные дощечки из темного, почти черного дерева, похожего на мореный дуб, но с металлическим тусклым отблеском. Они были уложены в идеальном, жутком порядке, ровными рядами, образуя подобие мощёной площади. На каждой — выжженные или вырезанные глубоко и резко руны. Знаки не походили на обычное письмо; их углы были слишком остры, линии — слишком болезненными, будто их царапал коготь, а не резец.

Руны не были пусты. Они были заполнены кровью. Не бурой от времени ржавчиной, не илом, а субстанцией густо-багрового цвета, которая слабо, но заметно пульсировала в тусклом свете, будто жила своей собственной, замедленной жизнью. Этот свет исходил от них самих — глухое, багровое свечение, от которого темная вода в озере над головой отливала цветом старого вина.

«Даже под водой они остались с явным отрезком будто свежей крови, сильная магия, нам под стать».

Эти ряды табличек не были хаотичным скоплением. Они образовывали четкий путь, стрелу. Сотни дощечек с кровавыми рунами вели ровными, неотвратимыми рядами от края осушенного ложа прямо к стене.

Она поднималась со дна. Стена уходила вверх, теряясь в тени нависшей над ней водяной глыбы, а внизу, у самого её основания, ряды табличек сходились, образуя нечто вроде алтаря или порога.

Томиас стоял, не шевелясь, его руки были все еще подняты, но пальцы уже расслабились. Он смотрел не на своётворение в небе, а на эту открывшуюся рану в земле. На пустую чашу.

— Черт, что это значит? – Томиас направился ближе к дощечкам, но Анна его остановила.

— Не стоит туда идти, – она накинула обратно плащ и двинулась в самый центр этой картины.

Анна видела, что все в шоке от этого зрелища. Её разум, отточенный годами изучения древних текстов и артефактов, отказывался принять масштаб находки.

Это был не просто клад. Это был архив, летопись, выложенная на дне высохшего озера. Багровый свет рун пульсировал в такт её собственному учащённому сердцебиению, отбрасывая подвижные тени на высохшую глину.

Никто не знал, что это за дощечки. Гул невежества висел над группой почти осязаемо. Но Анна знала — знала кровью, — что ответ лежит в центре. Интуиция, более острый инструмент, чем любое академическое знание, тянула её туда.

Она сделала первый шаг с осушенного берега на бывшее дно. Глина хрустнула под ботинком, издав звук, похожий на сломанную кость. Воздух здесь был гуще, заряженным статикой древней силы.

Она шла прямо к центру всей системы дощечек. Не спеша, избегая наступать на сами таблички, а лишь на узкие промежутки между ними. Её взгляд скользил по рядам, пытаясь уловить закономерность в начертаниях. Узоры менялись, но багровое наполнение было одинаковым — живым и тревожащим.

С каждым шагом тишина сгущалась, а пульсация света становилась отчётливее, будто система реагировала на её приближение. Она чувствовала тяжесть взглядов со спины, но не оборачивалась. Весь её мир сузился до этого пути, ведущего к тёмной стене.

Александр стоял на берегу, лишь наблюдая и молчал. Его руки были засунуты в карманы, поза казалась расслабленной. Его глаза, узкие и оценивающие, не отрывались от фигуры Анны, уменьшающейся по мере удаления. Он видел, как её плечи расправились, как исчезла обычная осторожность, сменившись сосредоточенной целеустремлённостью учёного, учуявшего открытие.

Он не лез ей под руку, и это было правильно. Его молчание было не отсутствием слов, а активной силой, щитом, позволившим ей действовать.

Томиас встал рядом с Александром и смотрел на Анну. После колоссального усилия по поднятию озера его лицо было бледным.

Анна тем временем достигла центра. Ряды дощечек сходились здесь, образуя полукруг перед гладкой поверхностью стены. Багровый свет лился теперь со всех сторон, окрашивая её лицо в неестественные, драматические тона. Она медленно присела на корточки перед одной из табличек, не касаясь её, лишь вглядываясь в глубину резных линий, в эту странную, пульсирующую субстанцию. Только теперь она поняла. Это был не алфавит. Это была схема. Карта энергетических потоков, где каждый резной желоб служил каналом для той самой багровой субстанции. Пустота в центре её наброска здесь была заполнена — и это заполнение пульсировало, как сердце. Она подняла взгляд, окидывая взором всю спиральную композицию, сходящуюся к стене. Жидкий свет внутри них не просто горел — он циркулировал, медленно, но верно стекая по каналам к тёмной поверхности.

На берегу Александр заметил изменение в её позе — внезапную окаменелость, напряжение в спине. Его рука сама собой вышла из кармана, сжавшись в кулак. Он сделал шаг вперёд, но в этот момент Томиас мягко, но недвусмысленно поставил руку ему на предплечье, удерживая на месте.

— Подожди, — тихо произнёс брат, и в его голосе не было беспокойства. — Она должна разобраться сама.

Александр резко посмотрел на него, и впервые за весь день в его спокойных глазах вспыхнула откровенная угроза.

Анна не видела этого обмена. Её внимание приковало новое открытие. По мере того как багровые ручьи сближались у основания стены, сама поверхность начала терять свою однородность. Контуры пульсировали в унисон со всей системой, и с каждым ударом становились всё чётче. Она различала теперь изгибы, похожие на рёбра, на сегменты чего-то колоссального и спящего, что было взмуровано в скалу или являлось её частью. Она отступила на шаг, наступив на сухую глину с глухим стуком. Звук эхом разнёсся по чаше бывшего озера, и на мгновение показалось, что пульсация замерла.

«Что мы можем сделать, Тень?»

«Мы можем сломать эту схему. Руны древние, скорее всего, кого-то с той стороны моря, но лучше их не читать, поэтому лишь сожги их со своей кровью. Тем более маг огня есть у тебя».

Анна развернулась и направилась в сторону мужчин, стоящих у берега.

— Поможете мне? – она обращалась к Александру. Тот удивлённо посмотрел, но кивнул. — Согласились, не зная, что я предложу?

Она с прищуром улыбнулась, глядя на него. Она каждый раз удивлялась его готовности сделать то, что необходимо. Без вопросов, без рассуждений — он шёл и делал.

— Судя по вашему лицу и отваге, когда вы бросились в воду, думаю, вы не просто солдат Эмилии. Так что идём творить хорошие дела, – он улыбнулся в ответ и направился к центру дощечек.

— Как долго сможешь держать завесу? – она остановила взгляд на Томиасе. Тот побледнел ещё пуще прежнего.

— Сколько нужно. Идите, не переживай за меня, – к нему подошла девушка и обвила его руку.

Анна кивнула. Она последовала за Александром в самый центр табличек. Тот уже ждал её, скинув с плеч плащ.

— И что я должен делать? – он растирал руки, готовясь к делу.

— Всё буду делать в частности я, и дам вам сигнал, чтобы дали мне огонька немного.

Анна села на дно озера, поджав ноги под себя. Цель была ясна, проста и невозможна: высвободить пару пут из рук, чтобы те обвились вокруг дощечек. Александр ждал рядом, готовый спалить эти путы, а с ними и скреплённые ими старые, почерневшие от времени и воды доски. Освободить дно. Развязать этот узел.

Она царапнула подушечки пальцев ногтями. Движение было резким, точным. Из мелких ран просочилась кровь. Не алыми каплями, нет. В этой среде она вела себя иначе: густая, тёмная, почти фиолетовая, она не растекалась, а застывала на миг у самого разреза, будто не решаясь покинуть тело. Потом поползла. Сначала тончайшими паутинками, дрожащими малиновыми нитями. Они колебались, как струны незримой арфы. Потом движение стало увереннее, целеустремлённее. Нити крови тянулись к деревянным дощечкам. Они касались тёмного дерева, обожжённого временем, и начинали виться по его поверхности, заполняя трещины, вписываясь в сучки и сколы, опутывая каждый фрагмент причудливой, пульсирующей паутиной. Паутина росла, становилась гуще. Алый узор теперь покрывал уже не одну-две доски, а целый участок дна. Анна чувствовала каждую нить продолжением своих нервов, тончайшим жгучим канатом, протянутым из самой сердцевины.

«Сжигать путы будет больноооо, ты готова к этому?»

«Да».

Анна чувствовала не только связь с путами. Но и почувствовала силу дощечек, она откликнулась на силу Анны. Это были древние руны защиты, чем-то похожие на их руны, но сложнее. Оставлять их не было смысла. Совладать с ними никто не смог бы.

Анна закончила с путами и подняла одну руку вверх.

— Дайте огня, господин, – она смотрела на Александра, но тот замешкался.

— Вы хотите сжечь свои путы? Вы же понимаете, что это адская боль? Вы сжигаете свою кровь! – он стоял, не смея дать ей огня.

— Вроде я не спрашивала вашего разрешения, Александр. Дайте огня!

Раху не смел возразить. Глаза Анны требовали подчинения, и он был тем, кто должен подчиняться.

Пламя было холодным. Это первое, что осознала Анна, когда синеватый огонь коснулся её кожи. Не жар, а ледяная, пронизывающая до костей судорога. Она не крикнула — воздух застрял в горле комком льда. Её взгляд, полный немого ужаса, встретился со взглядом Александра. В его глазах не было ни злобы, ни торжества. Только немое удивление, и где-то таилась некая жалость к ней. Холод проник глубже кожи. Он потек по венам, как ртуть, заполняя каждую прожилку, каждый капилляр. Это было чувство, обратное жизни: там, где должна была бежать тёплая кровь, теперь ползла мертвенная, обжигающая холодом пустота. Анна сжалась, пальцы впились в собственные предплечья, но остановить это течение было невозможно.

Александр не шевелился. Палец, породивший пламя, был теперь опущен. Он наблюдал, как голубоватые всполохи под кожей Анны ритмично пульсируют, устремляясь от ладони к локтю, от локтя к плечу, к сердцу. Нити крови, связывающие её с дощечками на стене, стали видимыми — тончайшие волокна тусклого света, натянутые как струны. И по этим струнам холодный огонь побежал к стене. Дощечки встретили его сначала тихим шипением. Древесина, пропитанная годами, водой, солью и кровью, задымилась. Дым был густым и чёрным, пахнущим горелой смолой и чем-то древним. Затем, из самого центра каждой таблички, где был вписан первый символ, вырвался тот же синеватый огонёк. Он не пожирал дерево с яростью обычного пламени. Он расползался неторопливо, методично, выжигая сложные узоры, превращая письмена в пепел. Стена пылала холодным, беззвучным пожаром. Пламя добралось до краёв, до каменной кладки, оставляя за собой не обугленные руины, а гладкую, почерневшую поверхность, будто древесина состарилась на столетия за мгновения. Последней сгорела центральная дощечка — та, что была старше всех. Она не шипела, а издала тонкий, чистый звук, подобный лопнувшей струне. И погасла.

На озере воцарилась тишина. Дым медленно клубился над дощечками, улетая прочь в небо. Холод внутри Анны вдруг отступил, оставив после себя дрожь, пустоту и странную лёгкость. Связь была разорвана. Она сидела, прижав ладонь к груди, где ещё несколько мгновений назад горело её сердце. На стене теперь была лишь чёрная, безмолвная поверхность.

Александр наконец пошевелился. Он медленно выдохнул, и в его глазах мелькнула усталость. Подойдя к Анне, он посмотрел на неё сверху.

Он не предложил ей руку.

Он просто стоял, ожидая, когда она поднимется сама.

— Ваш огонь синий, интересный расклад событий, — Анна стала подниматься, но ноги её не слушались. — Черт!

Не до конца поднявшись, Анна упала на одно колено от боли, что пронзила её — остаточное после сжигания своих пут. Это была не просто слабость. Внутри всё ещё звенело, как будто выдернули стержень, и тело, забывшее своё равновесие, неуверенно шаталось на пустом месте. Она застыла так, согнувшись, одной рукой прижимаясь к холодной земле, пытаясь загнать дыхание в упрямые, разрозненные лёгкие.

Александр не медля подскочил и поднял её за талию одной рукой, не касаясь кистью кожи. Его движение было резким и точным, не давая ей вновь упасть. Он помог ей встать и подал руку, ладонь открыта и ждёт. Но Анна лишь кивнула, коротко и резко, отвернув взгляд. Его помощь была принята, но его рука — нет. Она, хромая, ушла со дна, с этого проклятого пространства, где стена теперь была лишь чёрным пятном. Она села на гальку берега, не выбирая места, просто опустилась на камни. Холод от них проникал сквозь тонкую ткань, но это был другой холод — внешний, простой, почти честный.

Она обхватила себя руками, стараясь собрать разрозненное тепло своего тела, и смотрела на воду. Внутри всё ещё горело. Она сосредоточилась на дыхании — вдох, выдох, вдох — пытаясь найти в этом ритме точку опоры. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, чтобы остановить дрожь, но это не помогло. Александр не последовал за ней. Он остался там, на дне, изучая результат. Он приблизился к чёрной стене, провёл рукой по поверхности. Стена не была горячей или обугленной. Она стала гладкой и мёртвенно-холодной.

Работа была завершена. Он постоял так некоторое время, затем медленно повернулся и тоже поднялся на берег, но остановился в нескольких шагах от Анны, не нарушая пространства, которое она теперь занимала. Он смотрел на неё, сидящую на гальке, сгорбленную и мелкую против широкого тёмного озера. Её хребет был напряжён, плечи подняты — поза раненого животного, которое ещё не решило, бежать или притвориться мёртвым.

— И часто вы такое делаете? — он смотрел прямо на неё, не отводя взгляд.

Анна закрыла глаза. Под веками мелькали остаточные образы — светящиеся нити, пожираемые синим огнем, таблички, превращающиеся в пепел.

— Приходилось, поэтому знаю, как работать с этим и как это происходит, — Анна открыла глаза и посмотрела на свои руки. Она медленно, с усилием, распрямила спину. Боль отступила до терпимого фона, до глухого ноющего воспоминания.

— Я удивляюсь вам, госпожа. Вы либо сумасшедшая, либо глупая, одно из двух. Но откуда вы могли знать, что это поможет? — Александр сел на корточки, заглядывая в глаза Анны.

— Потому что это единственный вариант уничтожить то, что было создано магом крови. И вариант два: либо вам оставили такой сюрприз кто-то из Парга, ведь они хотят войны, либо это было задолго до вашей империи, и заложил их очень старый маг крови. Поэтому они — Анна бросила взгляд на девушек, что стояли на берегу, — вряд ли бы смогли их убрать. Они ведь не выше пятой ступени, не так ли?

Александр лишь кивнул головой и выпрямился. Он смотрел на стену — та стояла одиноко и голо, без той дорожки из дощечек.

— А печать вы нам сможете поставить, раз вы так сильны? — он усмехнулся, но Анна уже встала и смотрела с ним в одну сторону.

— Если попросите, почему бы и нет, — она хитро посмотрела на Александра, и тот смущённо улыбнулся.

— Тогда я прошу вас, госпожа. Но что я вам буду должен?

— Пока решим, что вы должник, а чем отплатите, я придумаю позже, — Анна вступила на песок дна, как сзади послышались резкие шаги.

В это время одна из девушек, что смотрели с берега, побежала к пеплу дощечки и дотронулась. Она хотела понять, что осталось от тайны, которую все так боялись. Её кончики пальцев коснулись холодного пепла. Внезапно её пробила дрожь, и она вся затряслась. Это была не просто судорога. Кажется, сама земля под ногами выстрелила в неё током тишины, сжатой и острой. Её глаза закатились, став белыми и пустыми, как две луны на рассвете. Из её горла не вырвалось ни звука — лишь короткий, прерывистый выдох, будто кто-то вытряхнул из неё весь воздух разом. И тут же она рухнула на чёрную гальку, замертво. Её рука, та самая, что коснулась пепла, осталась вытянутой, пальцы слегка подёрнулись, а потом застыли навеки.

Девушки на берегу закричали. Крик был высокий, пронзительный, полный чистого животного ужаса. Они бросились вперёд, к подруге, пересилив запрет и страх перед Александром. Но он был быстрее. Александр остановил их. Он не закричал, не бросился наперерез. Он лишь резко поднял руку, ладонью вперёд, и воздух перед ним словно сгустился, стал упругим и тяжёлым. Девушки наткнулись на эту невидимую стену и отшатнулись, спотыкаясь и хватая друг друга за руки. В их глазах смешались слёзы, шок и нарождающаяся ярость.

Он не смотрел на них. Его взгляд был прикован к бездыханному телу девушки и к золе, всё ещё хранящей последний, смертельный отзвук разорванных уз. Он понял всё сразу. Связь была не просто уничтожена. Она была взорвана, и её осколки, заряженные энергией распада и обратной силой древней магии, остались в пепле. Ядовитый осадок.

Не меняя выражения лица, Александр махнул рукой. Над его раскрытой ладонью вспыхнул и завился тот же синеватый огонь, холодный и беззвучный. Но на сей раз он не был ниточным и точным. Он упал с неба маленьким, сконцентрированным столбом, прямо в центр пятна пепла. Огонь не горел — он пожирал. Он не шипел и не трещал. Он просто заставил пепел исчезнуть. Сначала почернела сама земля под ним, затем серая зола обратилась в тончайший, невесомый дымок, который был тут же поглощён голубым пламенем. Огонь копал вглубь, выжигая память о яде из самого камня, прокаливая грунт до кристаллической чистоты. Через несколько секунд не осталось ничего. Ни пепла, ни пятна. Только аккуратный круг оплавленной, гладкой, как стекло, породы. Тело лежало в шаге от этого круга, и теперь оно казалось просто спящим. Только тогда Александр опустил руку. Пламя погасло, не оставив и следа тепла в воздухе.

Он медленно повернулся к девушкам. Они смотрели на него, затихшие, но в их молчании теперь бушевала буря. Он встретил их взгляды. Но они не сразу двинулись с места. Ужас перед ним в этот момент перевесил горе. Он стоял между ними и мёртвой подругой, и в его спокойствии было нечто более пугающее, чем любая ярость.

— Мда, вот надо было ей лезть? Ладно, я поставлю печать и отбываю. И так долго с вами, Раху, провозилась, одни хлопоты, — Анна, отряхнув руки, прошла мимо тела, даже не обращая внимания, и подошла к стене.

Кровь была тёплой и живой, густой, с медным привкусом на языке. Анна, не моргнув, вонзила зубы в основание собственного большого пальца.

Капля, затем струйка побежала по бледной коже. Она прижала ладонь к холодной, шершавой поверхности стены.

Она повела рукой. Не раздумывая. Кровь ложилась на камень не просто линией, а живым шнуром, впитываясь и светясь изнутри тусклым алым светом. Руна росла, сложная и несимметричная, сплетаясь из петель и острых углов. Воздух вокруг запёкся, загустел. С каждым штрихом из Анны вытекала не только кровь, но и сила, оставляя внутри пустоту и лёгкую дрожь в коленях. Она игнорировала слабость, заклиная взглядом рождающийся на стене узор.

Когда последний изгиб был завершён, руна вспыхнула. Не ослепительно, но глубоко, как тлеющий уголь. Анна отняла окровавленную руку, отшатнувшись назад.

От основания руны, от её самой сердцевины, вверх рванул алый свет. Он был не лучом, а тончайшей плёнкой, кровавой вуалью, которая стремительно поднималась по невидимой вертикали. Она шипела, едва слышно, как раскалённое железо в воде. Достигнув высоты городских башен, она не остановилась, устремившись дальше, в самое небо.

Там, на трёх других сторонах света, её уже ждали. Три других ответа, три таких же алых завесы, взметнулись от других стен — Востока, Юга и Запада. Их подняли другие руки, пролили другую кровь.

Они встретились ровно в зените. На мгновение возникла алая звезда, пульсирующая и страшная. Затем лучи-завесы ринулись друг к другу, сшивая небо быстрыми, неумолимыми стежками. Они сливались, переплетались, образуя над городом единый, сияющий купол. Свет его был призрачным, сквозь него ещё виднелись потускневшие звёзды и тёмная синева ночи, но он был незыблемым, как закон.

И тогда купол сжался. Не обрушился, а сомкнулся в самой выси, в точке, что была центром алой звезды. Произошла вспышка — короткая и беззвучная. От неё по небесной тверди разошлись круги, как от брошенного в воду камня, растворившиеся в мгновение.

А затем всё исчезло. Купол, завесы, свет — всё растворилось в ночи. Небо стало обычным, тёмно-синим, усыпанным холодными точками. Стена, где была нарисована руна, стояла как ни в чём не бывало. От крови не осталось и следа, лишь едва уловимое ощущение тепла, исходящее от камня, да лёгкое вибрирование в воздухе, если прислушаться кожей.

Но щит был возведён. Невидимый, неслышимый, неосязаемый. Он висел теперь над городом, сплетённый из воли, крови и древних слов.

Город защищён.

— Благодарю, малая часть защиты была выполнена, — Александр подошёл к Анне и резко закашлял, так сильно, что на лбу выступили вены.

— Вы в порядке? — она приблизилась и увидела в руке, что он прикрывал рот, кровь. След крови. То, что она тогда чувствовала на площадке.

Но Александр лишь отмахнулся и резким движением удалился с озера, оставляя всех позади.

Глава 17. Спонтанная помощь

Последующие дни Анна не видела Александра. Но четкое ощущение крови, что с ним что-то не так, преследовало её. Это было не просто тревожное предчувствие, а физическое притяжение, которое жило под кожей и пульсировало в висках каждый раз, когда она вспоминала его молчание перед уходом.

Но идти к нему и спрашивать было глупо. Их мир строился на границах, и нарушать их без причины считалось неуважением. Она продолжала тренировки, заставляя тело двигаться через силу, а мысли — через упрямое сопротивление. Руфи наблюдала молча, но в её взгляде читалось понимание.

Пока в один день на её пороге не появился Томиас. Он стоял в проёме, не стучавшись, словно его просто вынесло туда ветром. Его обычно спокойные глаза были расширены, дыхание — неровным, пальцы беспокойно теребили край тёмного плаща.

Он был встревожен не на шутку. Его встретила Руфи и, мгновенно оценив состояние гостя, без слов отвела на закрытую площадку, где Анна тренировалась. Анна остановилась, увидев их.

Томиас не дождался вопросов.

— Анна, я знаю, последнее время мы часто просим у тебя помощи, но сейчас помощь нужна мне — сказал он, и слова падали, как камни, на песчаную землю площадки, — моя жена, Луиза, она больна!

— Если ты считаешь беременность болезнью, то спешу тебя огорчить, — Анна перелезла через ограждение и встала рядом с Томиасом.

— Нет, что ты, я не об этом, она больна. Она не встает который день после той поездки у озера, а еще, она кашляет кровью. Я не знаю, как нам быть, ведь она носит дитя!

Анна почувствовала, как ощущение крови внутри превратилось в чёткий, громкий сигнал. Она медленно опустила тренировочный клинок.

— Кашляет кровью. Это плохо. Что говорят лекари?

— Три дня, — ответил Томиас, и его голос дрогнул, — они дают ей три дня, и если она сама не сможет выздороветь на своих силах, ей никто не поможет.

— Я тебе по твоему, сам Бог? Я могу посмотреть, но обещать вылечить её, не могу.

Томиас судорожно закивал и начал целовать руки Анны.

— Анна, благодарю, идём же скорее, не стоит медлить.

Анна закрыла глаза на секунду, собирая разбегающиеся мысли. Открыв их, она увидела уже не тревогу, а решимость на лице Томиаса. Она взяла плащ, лежавший на скамье.

— Идём.

Они вышли из тренировочной площадки, и Руфи замкнула вход. Анна и Томиас двинулись через внутренние дворики, направляясь к выходу из комплекса. Солнце било в глаза, но мир вокруг казался приглушённым, отдалённым.

Выйдя на улицу, они прямиком дошли до дракона, что ожидал их в отведённой для гостей площадке. Существо было цвета старого серебра, с глазами, напоминающими полированный обсидиан. Оно наклонило могучую шею, позволяя взобраться на укреплённое седло за своим гребнем. Без лишних слов, едва лишь они закрепились, дракон оттолкнулся от земли мощным толчком крыльев, и земля ушла из-под ног, сменившись прохладным воздухом.