Чужая

Дома я рухнула. Сил не было. Батарейка на нуле. Завтра выходной. Слава Марвину и его трусости. Буду лежать, тупить в потолок и заказывать еду.

Звонок. Алекс. Мы проговорили полчаса. Выяснилось, что у нас «так много общего». Он любит джаз? Я тоже (терпеть не могу). Он любит старое кино? Обожаю (скукотища). Он чувствует себя одиноким в толпе? Боже, как я его понимаю! Я зеркалила его. Я возвращала ему его же мысли, только упакованные в красивую обертку моего голоса.

— Спокойной ночи, Зиния... — прошептал он в конце. Голос был такой, будто он сейчас стечет по стене жидким воском. Я едва сдерживалась, чтобы не заржать прямо в трубку.

— Спокойной ночи, Алекс, — пропела я медовым голоском.

Отбой. Телефон полетел на тумбочку. Шах и мат. Спокойной ночи, Ксюша. Ты заслужила этот сон.

Глава 5

Этой ночью мне приснился ад. Не тот, картонный, которым пугают детей в местных воскресных школах. И не тот, который я разыгрывала перед Пашей почти шесть лет назад. Помните этот спектакль? Я в Лизиной шелковой ночнушке, с плюшевым медведем под мышкой, лезу к нему в постель. Дрожащие губки, распахнутые глаза. «Ой, дядя Паша... мне так страшно! Мама приснилась... Она горит! Она вся в огне! Можно я полежу с тобой?» Тогда это была блестящая импровизация. Этюд на тему доверия. Мне было смешно. Я чувствовала себя кукловодом, дергающим взрослого мужика за ниточки инстинктов.

Сейчас мне было не до смеха. Сейчас она приснилась мне по-настоящему. Впервые с того дня, как превратилась в кучку пепла и строчку в полицейском протоколе.

Какого хрена? Я села на кровати, жадно глотая воздух. Сердце билось о ребра, как птица, втиснутая в тесную коробочку. Почему она снится? У меня что, отросла совесть? Или проснулось чувство вины, этот рудимент, который я ампутировала еще в детстве? Сгорела — и хрен с ней. Пусть горит. Вечно. В своем персональном аду, который она заслужила каждым днем моей жизни с ней. Мы там, конечно, встретимся. Но не скоро. У меня еще много дел здесь. Так чего тебе надо, мама? Зачем ты лезешь в мою голову?

Я провела ладонью по лбу. Холодный липкий пот. Пижама прилипла к спине, как вторая кожа. Простыни сбиты в ком. Я проснулась от собственного крика. Горло драло. Это как же я орала? Соседи не припрутся? Стены-то картонные. В комнате было тихо, только гудел холодильник и за окном, далеко, заходил на посадку очередной лайнер. Долбаный выходной. Я планировала этот день как праздник лени. Выспаться. Заказать еду. Тупить в потолок. А вместо этого — сеанс шоковой терапии от подсознания.

Уснуть не получалось. Я ворочалась, взбивала подушку, считала овец (которые горели), проклинала все на свете. Организм сдался только часам к восьми. Вырубило. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку «выкл.» на пульте от моего мозга.

И тут же — снова. Стоило векам сомкнуться, как темнота ожила. Она стояла прямо передо мной. В том самом драном, засаленном халате. Волосы — факел. Лицо плавится, стекает воском на плечи, обнажая зубы. И голос. Тягучий, визгливый, ненавистный:

— Ксюююша... Доченька... Помогиии...

— Да чтоб тебя! — я подскочила, едва не свалившись с кровати. Солнце било в окно, но меня трясло. Настроение — ниже плинтуса. Ощущение такое, как будто меня всю ночь били мешками с цементом. Спать? Нет, спасибо. Спать теперь страшно. Там, в темноте, сидит цербер, которого я считала мертвым. Я поплелась на кухню. Кофе. Только кофе. Черный, горький, противный. Но, чтобы смыть вкус пепла во рту, сойдет.

День был отравлен. Кофе — дешевый растворимый суррогат — только добавил горечи. Я сидела на кухне, сжимая чашку, и тосковала по офисной машине Марвина. Там кофе — это симфония. Здесь — помои. Пока я не могу позволить себе симфонию домой. Но ключевое слово — «пока».

Телефон на столе завибрировал, как припадочный. WhatsApp. Десятки сообщений. Я присвистнула. Ёж твою мышь. Алекс. Вот это его накрыло. Крючок вошел глубоко, пробил жабры и застрял в мягких тканях. Я, конечно, знала, что делаю, но такая скорость реакции... Подозрительно. Спишем на мягкотелость, приобретенную в долгом браке с тираном. Когда тебя годами держат на голодном пайке, ты набрасываешься на любую корку хлеба.

Я пробежала глазами по тексту. «Жена вернулась... Скоро едем к Марвину... Вчера был лучший вечер в моей жизни... Ты удивительная...» Угу. Отвечаем: «Доброе утро, Алекс! Мне тоже понравилось. Спасибо за чудесный вечер». Ни слова негатива. Никаких «ты меня обидел». Это уже отыгранная карта, теперь мы переходим во второй раунд — «Сближение». Пишу: «Плохо спала. Мигрень. Сегодня выходной, буду лежать». Ответ мгновенный: «Бедная девочка... Жаль, что не увижу... Выпей то-то и то-то...» Предсказуемо.

Кстати, он клинический идиот? Писать такое в мессенджере, когда рядом жена-параноик? Я набила сообщение, стараясь, чтобы пальцы не дрожали от раздражения: «Алекс, если тебе не всё равно, что со мной будет — удаляй чаты. Пожалуйста. Я боюсь». Ответ прилетел сразу: «Не бойся, малышка. Это левый телефон. О нем никто не знает». «Малышка». Меня передернуло. Левый телефон. Ну, допустим. Игра в русскую рулетку, где в барабане три патрона из шести. Но я продолжаю нажимать на спуск.

Переписка помогла отвлечься от запаха паленой плоти, который, казалось, преследовал меня после сна. Итак, что мы имеем с гуся? Алекс от жены не уйдет. Кишка тонка. От таких женщин, как Мегера, уходят только вперед ногами. Если я начну давить, она меня сама раздавит. Значит, цель — не брак. Цель — ресурсы. Пощипать его? Сделать спонсором? Вполне. Но за это придется платить. Долго играть в «невинную сиротку» и «просто друга» не выйдет. Ему нужно не это. Ему нужно красивое, молодое тело.

Я отставила чашку. Секс. Для меня это слово звучит так же, как «колоноскопия». Неприятная, унизительная, но иногда необходимая медицинская процедура. Я читала книги. Я смотрела фильмы. Я видела, как люди сходят с ума, пишут стихи, убивают друг друга ради... чего? Ради трения слизистых оболочек? Ради выброса эндорфинов?

Я — инвалид. Бракованный юнит. У меня в заводской прошивке отсутствует драйвер, отвечающий за удовольствие от процесса. Я помню свой первый раз. Нет, это был не Паша. Он даже на это не мог решиться. Ну как же… малолетка, а вдруг посадят? Плюс бесконечные моральные терзания. Это был другой «объект». После него. Ну и что в сухом остатке? Боль. Кровь. Стыд. И желание, чтобы это поскорее закончилось. Второй раз, третий... Боль ушла, осталась только скука и легкое отвращение.

Есть такая старая философская задача. Моя любимая. Та, что я тогда рассказывала Паше. Как объяснить слепому от рождения, что такое синий цвет? Ты можешь говорить про небо, про холод, про лед, про тоску. Ты можешь написать трактаты. Но он никогда не поймет. У него нет органа, чтобы воспринять синеву. Я — тот самый слепой. Мне говорят про оргазмы, про экстаз, про «земля ушла из-под ног». А я чувствую только нелепые телодвижения, запах пота и тяжесть чужого тела. Я пробовала сама. Скупила полмагазина игрушек в Москве. Плюс всякие там смазки, возбудители. Продавщица смотрела на меня как на чокнутую нимфоманку, а я была просто исследователем, пытающимся починить сломанный механизм. Результат? Почти ноль. Чуть лучше, чем секс, но всё равно – всего лишь какое-то слабое физиологическое эхо, не стоящее затраченных усилий.

Но Алекс (и никто другой) этого знать не должен. Для него я буду богиней. Я умею имитировать. Я знаю, когда нужно выгнуть спину, когда закусить губу, когда вскрикнуть. Я изучила эту партитуру по нотам. Мужчины — примитивные существа. Им не нужен твой оргазм. Им нужно подтверждение их собственной крутизны. Когда ты корчишься в «экстазе», он видит не тебя. Он видит Себя — Альфа-самца, Полового Гиганта, Дарителя Блаженства. Это наркотик. Если он поверит, что способен доставить мне райское наслаждение (особенно если с женой или с любой другой женщиной у него всё уныло и по расписанию), он подсядет. Это привязывает крепче стальной цепи. Это снимает любые вопросы к себе: «Я ого-го! Просто эта баба фригидная сука, а вот с Ксюшей я — король!»

Процедура неприятная и унылая. Но я знаю техники, как сделать её максимально короткой для себя и максимально эффектной для «партнера». Потерплю. От меня не убудет. Тело — это инструмент, а инструмент нужно использовать по назначению. Он растечется по ковру и превратится в маленькую, счастливую лужицу у моих ног. А я... Я буду просто смотреть на потолок и считать трещины, пока он будет думать, что мы вместе улетели в космос.

Пока моего дражайшего Алекса препарировали в кабинете Марвина (кстати, нельзя забывать про приоритеты: Марвин — это главный квест, «Мейн», а Алекс — жирная «побочка», дающая много опыта и золота), я решила выползти на улицу. Сценарий «тупить дома» провалился с треском. Стены давили, а призрак горящей матери в углу — не лучший собутыльник.

Я втискивалась в узкие джинсы. Это был бой. Джинс — ткань честная, она не прощает ночных пицц. — Жирная дрянь, — прошипела я, застегивая пуговицу на вдохе. — Больше никакого теста. Только вода, морковка, взвешенная на аптечных весах, и злость.

В этот момент в дверь постучали. Звонок приказал долго жить еще месяц назад. Родриго, ленивая скотина, кормит меня «маньянами» — завтраками. Мол, починю, мисс, обязательно. Ага. Когда рак на горе свистнет или когда я съеду. Я открыла. На пороге стоял курьер. Парень был увешан пакетами, как новогодняя елка игрушками. Глянцевые, плотные, с золотым тиснением. Они пахли типографской краской и дорогим магазином. Алекс. Хороший мальчик. Команда «Апорт» выполнена на отлично. Не соврал.

Курьер хмыкнул, увидев, как мои глаза превратились в два алчных блюдца. Контраст между обшарпанным коридором, мной в джинсах «на выдохе» и пакетами ценой в его годовую зарплату был разительным.

— Мисс Зиния?

— Она самая.

— Распишитесь.

Я втащила добычу внутрь. Знаете, есть женщины, которые говорят: «Мне не важны подарки». Врут. Или дуры. Или просто им никто ничего не дарил дороже букета вялых роз. Я — женщина. Стоп. Я поморщилась. Ненавижу это слово. «Женщина». Оно тяжелое, потное, базарное. Детское воспоминание, врезавшееся в память, как осколок стекла: мы с мамой стоим в бесконечной очереди за чем-то, видимо крайне важным (хоть убейте, ни за что не вспомню, за чем, мне тогда года четыре было). И какая-то свиная туша в берете орет визгливым голосом: «Женщинаааа! Фу. В этом слове слышится звон кастрюль, тяжесть авосек и полнейшая безнадега. Я — девушка. Или самка. Или хищник. Но не «женщина».

Я вывалила содержимое пакетов на кровать. Шмотки — это не тряпки. Для таких, как я, это боекомплект. Это броня, камуфляж и оружие массового поражения в одном флаконе. Если умеешь стрелять, конечно. А я снайпер. Прокачалась еще на родине, в полевых условиях.

Итак, инвентаризация. Пассажир реально втюрился. Или просто решил залить чувство вины деньгами. Мне подходят оба варианта. Prada. Gucci. Dolce &Gabbana. Louis Vuitton.Логотипы плясали перед глазами. Я брала вещи в руки, ощущая фактуру ткани. Шелк, кашемир, тончайшая кожа. Здесь добра тысяч на пять баксов. Может, на семь. Я прикинула в уме: две мои развалюхи-«бэхи». И еще на бензин останется.

Платья. Юбки. Брюки идеального кроя. Сапожки, пахнущие так, что хочется их съесть. Ремень с пряжкой, которой можно убить. И шарфик. Yves Saint Laurent.Прозрачный, невесомый, как паутина, в которую попадают мухи вроде Алекса. Я накинула его на шею, глянула в мутное зеркало шкафа. Круть. Я даже подпрыгнула на месте. Кто там говорит, что у социопатов нет эмоций? Чушь собачья. Эмоции есть. Просто они у нас другие. У биомассы эмоции — это липкий, приторный сироп: привязанность, сочувствие, умиление. У меня эмоции — это электричество. Чистый разряд. Радость обладания. Азарт победы. Холодное торжество, когда пазл складывается. Это как найти редкий артефакт в игре. Ты не любишь пиксели, но ты счастлив, потому что ты стал сильнее. Я провела рукой по гладкой коже сумки.

— Добро пожаловать домой, мои маленькие солдаты, — прошептала я. Армия укомплектована. Война продолжается.

Настроение рвануло вверх, как курс биткоина в лучшие годы. Эндорфины от обладания люксом — мощная штука. Они работают лучше любого антидепрессанта, смывая тяжелый осадок ночного кошмара. Я все-таки пошла гулять. Естественно, не в обновках. Гулять в Gucci и Prada по моему району — это всё равно что повесить на спину мишень с надписью «Ограбь меня, я сладкая булка». Это был бы самый короткий показ мод в истории Ньюарка, закончившийся в ближайшей подворотне. Поэтому — камуфляж. Джинсы (те самые, в которые я влезла с боем), бежевый свитер-оверсайз, на голове — небрежный пучок. Я — серая мышь. Я — часть пейзажа.

Парк Уиквахик. Я две недели ломала язык об это название. Индейцы, наверное, мстят белым людям через топонимику. Идти всего минут семь. Это мой островок безопасности. Здесь хорошо. Большой пруд, уточки (тупые, жирные, счастливые), старые деревья. Здесь можно дышать. Я села на скамейку у воды. Идиллия. Если, конечно, не считать Хайвей 22, который разрезает парк пополам, как шрам. Машины проносятся с ревом, напоминая, что тишина здесь — временная и искусственная. Рядом бейсбольное поле, но сегодня там пусто. Никто не лупит битами по мячам, никто не орет. Я смотрела на воду и почти верила, что жизнь удалась.

Вибрация в кармане сработала как дефибриллятор. Резко. Настойчиво. Сердце сжалось в жалкий дрожащий комочек. Кто? Марвин? Жалкий комочек внутри сжался уже до размеров точки. Интуиция — та самая, что живет где-то в районе затылка — взвыла сиреной. Жопой чую — подстава.

Я ответила сразу. Босса нельзя заставлять ждать. Даже если он сам, своей барской волей, выдал тебе (холопу) выходной. Дал — взял. Хозяин — барин.

— Алло?

— Зиния. Голос прохладный. С металлическим привкусом. Так говорит хирург, сообщая родственникам, что операция прошла неудачно. — Вы можете приехать в офис? Прямо сейчас.

Если до этого внутри просто похолодело, то теперь по спине пробежал, вернее даже – потоптался, полноценный мороз.

— Это «ж-ж-ж» неспроста, — пронеслось в голове голосом Винни-Пуха (мир праху его, бедный медведь не знал, в каком дерьме мы живем). Я не стала спрашивать «почему» или «что случилось». Лишние вопросы бесят.

— Да, конечно, — голос ровный, послушный. — Сейчас буду. Надеюсь, пробок нет. Марвин не попрощался. Просто отключился. Гудки звучали как приговор. Приговор мне. Очень надеюсь, что не смертный.

Я побежала домой. Галопом. Мысли в черепной коробке метались, как осы в развороченном гнезде. Жалили изнутри. Всё? Доигралась, шлюха малолетняя? Коварная соблазнительница пензенского разлива. Мата Хари недоделанная. Он тебя уволит. Сейчас. С волчьим билетом. Что там произошло? Этот дебилоид Эшли раскололся? Ляпнул лишнее? Или Марвин — старый лис — применил гипноз? Если он вскрыл его под гипнозом, мне конец. Он выложит всё и мне ещё крупно повезёт, если по приказу этой старой бляди, его жены, меня просто депортируют, а не закатают в бетон фундамента нового торгового центра.

Бежать? Прямо сейчас. Схватить паспорт, деньги (те крохи, что есть) — и на автобус. Другой штат. Другое имя. Начать с нуля. Я сбилась с шага. Нет. Семь месяцев. Семь месяцев я грызла этот гранит, унижалась, строила схемы. Спустить всё в унитаз из-за одного звонка? А если тревога ложная? Если бы они хотели меня взять, звонил бы не Марвин. Мою дверь уже выносили бы те два шкафа из охраны старой сучары Эшли.

Я замедлилась, переходя с галопа на рысь. К дому подходила осторожно, крадучись. Сначала — разведка. Окна. Вроде целы. Стекла на месте, шторы не дергаются. Черных фургонов у подъезда нет. Глубокий вдох. В подъезд вошла спокойно. Лестница (лифт, разумеется, сдох). Этаж. Я замерла у двери, сжимая ключи в потной ладошке. Бывает ли мне страшно? Да. Ещё как. Просто до усрачки. Особенно когда на кону моя шкура. Щелчок замка. Тишина. Квартира встретила запахом пыли и одиночества. Пусто. Ничего не тронуто. Меня немного отпустило. Ладно, погибать — так с музыкой. Я быстро переоделась (офисный стиль, броня, макияж — пять минут). Бегом вниз, прыгая через две ступеньки. Машина завелась с четвертого раза. Старушка кашляла и сопротивлялась, словно не хотела везти меня на эшафот. Знак? Чушь. Я не верю в знаки. Я верю в плохие аккумуляторы и стартеры, которые давно пора менять. Я вырулила на трассу. Впереди — Нью-Йорк. И неизвестность.

Глава 6

Тёр