Чужая

Вечер прошел по сценарию «одиночество в сети». Пицца «Пепперони» — жирная, вредная, с двойным сыром. Углеводная бомба для мозга. И «Гарри Поттер» на экране. В сотый раз? В двухсотый? Странный выбор для социопатки, да? Сказка о мальчике, который выжил благодаря маминой любви. Чушь собачья. В жизни мамина любовь обычно душит, а выживают те, кто бьет первым. Но я смотрела. Смотрела, как двигаются картинки, зная каждую реплику, каждый взмах палочки. Это не интерес. Это белый шум. Это как смотреть на огонь или на то, как стиральная машина крутит белье. Гипноз ритма.

Уснуть не могла до трех. Ворочалась, сбивая простыню в ком. Мозг отказывался отключаться, прокручивая обрывки диалогов, лиц, старых страхов. Старею? Или просто Нью-Йорк высасывает энергию, как дементор?

Утро встретило меня состоянием «батарея разряжена». В зеркале отражалось нечто помятое, с тусклыми глазами.

— Соберись, тряпка, — сказала я отражению. Отражение криво ухмыльнулось.

Кофе. Двойная доза. Черная нефть, вливающаяся в вены. Контрастный душ — ледяная вода, чтобы кожа вспомнила, как надо быть упругой. А потом — броня. Белая блузка, накрахмаленная до хруста. Юбка-карандаш, подчеркивающая бедра, но не дающая ни малейшего намека на доступность. Туфли на шпильке — оружие ближнего боя. Макияж — не раскраска, а маскировка. Тон, корректор, немного румян (изображаем здоровье и жизнерадостность), тушь. В зеркале больше не было помятой девчонки. Там стояла акула в человеческом обличье. Хищная, красивая, опасная. Готовая к охоте.

Сегодня тот самый день. Миссис Эшли, старая калоша, притащит своего мужа. Я вышла из дома, чувствуя, как внутри натягивается струна. Азарт. Вкус железа на языке. Это чувство знакомо любому игроку, который садится за стол, еще не видя карт, но уже зная: сегодня колода к нему благосклонна. Сегодня он вытащит из нее козырной туз. Без вариантов. Я знала: этот день станет поворотным. Точкой бифуркации. Моментом, когда количество переходит в качество.

Дорога — привычный ад. Пробки тянулись, как жевательная резинка, прилипшая к ботинку. Но меня это уже не бесило. Я была в потоке, в вайбе. Паркинг.

— Хай, Джимми! — махнула я рукой.

— Доброе утро, мисс Зиния! Вы сегодня сияете!

— О да, Джимми. О да.

Сорок восьмой этаж. Лифт выплюнул меня в прохладу офиса. Я встала за стойку, положила руки на прохладный мрамор. Секунды до Часа Икс неотвратимо тикали на настенных часах. Стрелки сходились, как лезвия ножниц. Ждем.

Как я здесь оказалась? Вопрос риторический. Со стороны это выглядит как классическая история Золушки в декорациях Нью-Джерси. Бедная русская девочка, без грин-карты, без «волосатой лапы», без папиных миллионов, вдруг получает место в святая святых. Чудо? Провидение? Американская мечта? Чушь. Чудес не бывает. Бывает хорошо спланированная операция и правильное распределение ресурсов.

Схема была простой. И сложной — для обычного человека, обремененного моралью. Я себя к таковым не отношу (ха-ха три раза). Сначала — сбор данных. Net-stalking. Я перерыла профильные форумы, чаты, закрытые группы в Фейсбуке, где нью-йоркские мозгоправы выпускают пар после сеансов с истеричками. Я узнала, где они пьют, с кем спят и о чем ноют. Марвин в эти тусовки не ходит, он птица высокого полета. Но про него говорят. О, про него много говорят. Зависть — отличный источник информации.

Второй этап — внедрение. Мне нужна была «точка входа». Ею стала действующая секретарша Марвина. Милая, болтливая дурочка. Мы «случайно» познакомились в кофейне, «случайно» нашли общие темы. Через две недели мы были «best friends forever». А потом... потом случилась неприятность. Она чем-то очень серьезно отравилась. Жуткая интоксикация, реанимация, долгая реабилитация. Врачи разводили руками — то ли редкий вирус, то ли несвежие суши, то ли индивидуальная непереносимость жизни. Честное пионерское, я тут ни при чем! Мамой клянусь (очень смешная шутка, учитывая, где сейчас моя мама). Просто так совпало. Энтропия иногда подскакивает в локальной точке пространства. Особенно если ей помочь. Она выбыла из игры на полгода. Слот освободился.

Третий этап — массированная атака. Мои новые «друзья» из тусовки психологов, обработанные мною заранее, начали петь в унисон. «Слушай, Марвин, у меня тут есть девочка на примете...», «Аккуратная, скромная, ищет работу...», «Русская, очень исполнительная...». Это называется «социальное доказательство». Когда тебе говорят одно и то же с трех разных сторон, мозг начинает считать это собственной идеей.

Была, правда, еще одна кандидатка. Профессионалка с резюме толщиной в «Войну и мир». Но с ней тоже приключилась беда прямо перед собеседованием. Внезапная госпитализация. Что там у неё было? Не помню, да и неважно уже. Судьба — злодейка, правда? Я просто устранила конкурентку. Избитая фраза – ничего личного, просто бизнес.

И вот — финал. Собеседование. Я играла «Тургеневскую девушку», попавшую в жернова капитализма. Глазки в пол, дрожащие ресницы, тихий голос, скромная одежда. Полная покорность и скрытый трагизм. Марвин, при всех его регалиях, купился. Он же Спасатель. Ему нужно кого-то опекать, кого-то наставлять. Я дала ему эту возможность. Я стала идеальным зеркалом для его эго. Я применила пару техник НЛП — подстройка по дыханию, якорение, легкий транс. Он поплыл. Он сам не понял, как подписал оффер. Он думал, что делает доброе дело.

Вуаля. Я здесь. Стою за стойкой из каррарского мрамора, управляю его расписанием и поливаю его орхидеи. Магии нет. Есть только знание человеческой природы и отсутствие тормозов. Всё просто. Для меня.

Марвин ворвался в приемную через пять минут после меня. Не вошел — именно ворвался. Словно за ним гнались черти, кредиторы или собственная совесть. Взгляд остекленевший, бешеный, направленный внутрь себя. Обычно он здоровается, даже если небо падает на землю (этикет — это смазка для шестеренок социума), но сегодня система сбоила. Кивок — резкий, механический, как у робота. И спина, скрывающаяся в кабинете. Никаких «Хай, Зиния».

Ну и славно. Меньше всего мне хотелось слышать, как он жует мое имя своей англосаксонской челюстью, превращая хорошее, красивое имя в пластилин. Я машинально подошла к кофемашине. Ритуал есть ритуал. Даже если жрец сошел с ума, жертва должна быть принесена. Поставила чашку на край его стола. Ноль реакции. Он долбил по клавишам ноутбука с такой яростью, как будто хотел пробить корпус и достать до материнской платы. Меня в комнате не было. Я была текстурой, призраком, мебелью. «Хрен с тобой, старый придурок», — подумала я без злости, просто констатируя факт. Развернулась и вышла.

Села за стойку. Ждем. Я умею ждать. Это не пассивное состояние, как думают многие. Ждать — это как держать тетиву натянутой. Мышцы горят, но пальцы не дрожат. Есть такая избитая поговорка: «Нет ничего хуже, чем ждать и догонять». Глупость, придуманная теми, кто вечно опаздывает. Ждать — это позиция силы. Ты в засаде, ты контролируешь время. А вот догонять... Догонять я не пробовала. Но убегать, когда тебя загоняют, как зверя — это я знаю. Это действительно паршиво.

Десять минут тишины. Потом дверь офиса распахнулась. Сначала — авангард. Два «шкафа» в одинаковых костюмах, с одинаково пустыми лицами и проводами в ушах. Они вошли синхронно, просканировали периметр взглядами, в которых интеллекта было не больше, чем в банане, только алгоритмы распознавания угроз. Чисто.

И тогда в приемную медленно и грациозно вплыла Она. Миссис Эшли. Танк класса «Люкс». Дорогой брючный костюм, который стоил как моя жизнь (и, возможно, почка в придачу). Осанка королевы, идущей на эшафот, чтобы лично казнить палача. И запах... Она пахла не духами. Она пахла химической атакой. Тяжелый, сложный, удушающий аромат — мускус, амбра и что-то цветочно-ядовитое. Так пахнут хищные растения в джунглях, приманивая мух. Мне захотелось зажать нос, но я лишь вежливо улыбнулась.

А в кильватере, покорно, как баржа на буксире, плелся мистер Эшли. Муж. Лет под шестьдесят. Наверное, когда-то его можно было бы назвать красивым. Костюм сидит безупречно, галстук подобран идеально, но внутри костюма — пустота. От него не пахло ничем. Даже страхом. От него фонило вакуумом. В его глазах читался немой вопрос, распадающийся на три составляющие: «Зачем?», «Что я здесь делаю?» и «Когда мне разрешат умереть?». Впрочем, насчет смерти — это я додумала. Скорее, он просто хотел исчезнуть. Стать прозрачным.

Процессия проследовала в кабинет. Дверь захлопнулась, отрезая их от мира. Охрана вышла в коридор — держать внешний периметр, чтобы ни одна мышь не проскочила к телу хозяйки. Я осталась одна. Тихо, как тень (мыши шуршат, а тени — нет), я скользнула к двери кабинета. Ухо к полированному дереву. Надежда умирает последней, но тут она сдохла мгновенно. Массив дуба, плюс звукоизоляция класса «А», которую Марвин ставил специально для VIP-клиентов. Глухо. Ни звука. Как будто они там не разговаривают, а общаются телепатически.

— Блять, — выдохнула я одними губами и ещё добавила слово, от которого у местных чопорных леди завяли бы уши. Ладно. Не нахрапом, так хитростью. Я вернулась за стойку. Игра только началась.

В их схеме что-то пошло не так. Алгоритм сбойнул. Мистер Эшли вывалился из кабинета минут через пять. Именно вывалился, словно его выплюнуло центробежной силой семейного скандала. Вид у него был... «красный, как огурец». Мамина присказка. Дурацкая, нелогичная, но прилипчивая. Пусть мамочке в аду будет прохладно, раз уж она научила меня такому фольклору. Он рухнул в кресло для гостей, сложил руки на коленях и замер. Поза провинившегося первоклассника, которого выставили в коридор подумать над своим поведением.

Я смотрела на него из-за монитора. Блин. До чего мужика довели. Ведь видно — там, под слоем страха и привычной покорности, есть хребет. Он когда-то был хищником. Властным, жестким. Чтобы такого превратить в тряпку, нужно обладать талантом уровня «Грандмастер». Миссис Эшли... Достойная соперница. Во мне шевельнулся азарт. Нездоровый, холодящий затылок. Это было чувство игрока, который видит за столом шулера экстра-класса и вместо того, чтобы уйти, решает повысить ставки. «Стоп, Ксюха, — одернула я себя. — Не дури. Адреналин — плохой советчик».

Я надела маску номер три: «Невинная овечка, сама любезность».

— Мистер Эшли? — голосок звенел подобно колокольчику. — Желаете кофе? Чай? Может быть... виски? Последнее я добавила шепотом, как сообщница.

Он мотнул головой. Лицо пошло красными пятнами. Не то стеснение, не то глубокий экзистенциальный «ахуй». Тишина висела минуты две.

Потом он вдруг решился. Встал и робко подошел к стойке.

— Извините, мисс?.. — проблеял он. Голос дрожал.

— Ксения, — подсказала я мягко.

— Мисс Зиния... — (Опять. Господи, опять эта Зина из сельпо. Я даже бровью не повела). — А вы давно здесь работаете?

Классика. Разговор завязался сам собой. Ему просто нужно было выговориться хоть кому-то, кто не смотрит на него как на пустое место. Он рассказал о себе. Сбивчиво, но суть я уловила сразу: поставки сложной электроники, госконтракты, уровни допуска. Жирная рыба. Очень жирная. В ответ я скормила ему Легенду №4. «Бедная девушка из Восточной Европы. Беженка. Кровавый режим. Узурпатор. Снег, медведи, отсутствие демократии». Американцы это обожают. Это чешет их чувство собственного величия. Спасти бедную белую девочку от тоталитаризма — это же практически национальная идея. Он поплыл. Растаял, как дешевый пломбир на асфальте в полдень. В глазах появилось что-то осмысленное. Желание... защитить? Или просто купить? Неважно.

— А можно... — он покраснел так, что стал похож на переваренного рака, — можно ваш телефон? На всякий случай. Вдруг мне понадобится... консультация. Я выдержала паузу. Изобразила смущение. «Девственница в кубе». Недоступность повышает цену актива.

— Ну... я не знаю, удобно ли это... — пролепетала я, опуская ресницы.

— Прошу вас, — он настаивал.

Я сдалась. Диктуя цифры, я видела, как дрожат его пальцы, забивающие контакт.

Мы успели буквально в последнюю секунду (дура, меньше надо было болтать!). Он нажал «Сохранить» в телефоне ровно за мгновение до того, как массивная дубовая дверь распахнулась. На пороге стояла Она. Миссис Мегера. То есть, простите, конгрессвумен Эшли. Сцена была достойна финала мыльной оперы: муж, склонившийся над юной красоткой. Она замерла. Её взгляд скользнул по мужу — так смотрят на нагадившего кота. А потом переполз на меня. И вот тут меня пробрало. В этом взгляде не было ревности. Там была абсолютная, холодная власть и обещание ядерной зимы.

Впервые за шесть с лишним лет — после той ночи с мамой — мне стало по-настоящему страшно. Я думала, у меня иммунитет. Оказалось — нет. Она кивнула мужу на дверь кабинета. Молча. И он поплелся обратно, как зомби. А я осталась стоять, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Кажется, я только что дернула тигра за усы. И тигр это заметил.

Глава 3

Опасность я чувствовала не «пятой точкой». Это слишком смешно для ситуации, когда твоя жизнь висит на волоске. Настоящую угрозу чувствуешь солнечным сплетением. Там словно открывается черная дыра, в которую со свистом улетает уверенность. За дубовой дверью происходило нечто, недоступное моим ушам, но очевидное моему инстинкту. Мой план, такой красивый и геометрически выверенный, трещал по швам. Как дешевая ткань.

Эта женщина... Миссис Эшли. Если она захочет — она меня не просто уволит. Она меня сотрет. Размажет, как неосторожного таракана, рискнувшего выползти на обеденный стол. Даже не поморщится. У неё для этого есть всё: деньги, связи, статус. Тяжелая артиллерия против перочинного ножичка. Мистер Эшли — актив, безусловно, золотой. Жирный карась. Но риск... Риск такой, что впору сушить весла. Марвин за меня не вступится. Я здесь — без году неделя, временный персонал, расходный материал. А она — сила, с которой он обязан считаться, если не хочет, чтобы его лицензию аннулировали где-нибудь в кулуарах Конгресса.

«Думай, дура, думай», — приказала я себе. Время утекало, как песок. Секундная стрелка на настенных часах, казалось, зачитывала мне приговор. Нажимать на стандартные для меня кнопки – с этой Мегерой бесполезно. У неё попросту нет этих кнопок. Отсутствуют по определению. На заводе забыли вставить, впрочем, как и мне. Давить на жалость? Бесполезно. Эта баба сама кого хочешь пожалеет так, что костей не соберешь.

Остается одно. Прыжок веры в пустой бассейн. Тот самый извечный русский «авось», который заменяет нам и стратегию, и тактику, и здравый смысл. Я идиотка. Самоуверенная дрянь, которая решила, что схватила бога за бороду. Зачем полезла в клетку с тигром, имея в руках только прутик? Но теперь поздно. Теперь я — игрок, который поставил на зеро всё, включая собственные почки.

Я действовала быстро. Расстегнула манжету блузки на левой руке. Теперь - схватить запястье. Я сжала кожу и крутанула. Сильно. До боли, до красных пятен, до слез из глаз. Боль — это хорошо. Боль — это лучший грим. На запястье расцветало красное пятно, похожее на след от грубого мужского захвата. Теперь блузка. Верхняя пуговица. Рвануть так, чтобы нитки затрещали, но пуговица осталась висеть на честном слове, открывая ключицу чуть больше, чем положено по дресс-коду. Не вульгарно, нет. Именно — неаккуратно. Как будто кто-то дернул.

Зеркало не нужно. Я знаю эту маску. Маска №12 (моя любимая, но редко используемая): «Испуг, переходящий в отчаяние». Глаза на мокром месте, ноздри трепещут, дыхание учащенное. Жертва, которая пытается сохранить лицо.

Дверь распахнулась. Они вышли. Я стояла, втянув голову в плечи, прижимая к груди папку с бумагами — классический жест защиты. Миссис Эшли... Я про себя уже окрестила её Мегерой. Она скользнула по мне взглядом — равнодушным, холодным, как у рептилии. Но через секунду зрачки расширились. Она увидела. Красное запястье, которое я «неуклюже» пыталась спрятать в рукав. Оторванную пуговицу. Мокрые ресницы.

Она резко повернула голову к мужу. Мистер Эшли застыл соляным столбом. На его лице, поверх вечной тоски, проступило искреннее, детское недоумение. Он хотел что-то сказать, открыл рот... и покраснел. Опять. Для меня это было смущение. Для неё — признание вины. Пазл сложился. В её голове, разумеется.

Миссис Эшли не сказала ни слова. Слова — это для плебеев. Она сделала вывод. Её муж — не просто тряпка. Он — похотливая тряпка, которая распускает руки в приемной психолога. Это было ей понятно. Это укладывалось в её картину мира, где все мужчины — животные. Марвин, провожавший их, перевел взгляд на меня. Нахмурился. Увидел пятно на руке. Его брови поползли вверх. В глазах мелькнула тень... понимания? Жалости? Отлично. Этот спектакль был, по большей части, для него, чтобы не принимал скоропалительных решений.

— Мы придем завтра. В двенадцать, — бросила конгрессвумен. Голос звучал как удар хлыста. Это не обсуждалось. Никаких «пожалуйста». Никаких «если у вас есть окно». Ей было плевать на график, на других клиентов, на самого Марвина. Сейчас она видела перед собой кучу грязи, которую нужно разгрести, и мужа-идиота, которого нужно выдрессировать заново.

Они вышли. Дверь захлопнулась, отсекая шлейф её тяжелых духов. Марвин медленно повернулся ко мне. Он собирался устроить мне разнос (как минимум). Я знала это. Он хотел спросить, какого черта я устроила цирк с телефоном, но теперь он видел перед собой не наглую секретаршу, а дрожащую девочку с синяком на руке. Мой спектакль спутал ему все карты, опрокинул стол и поджег казино. Антракт окончен. Начинается второй акт.

Дальше начался моноспектакль (тот самый второй акт). Шоу одного актера. Импровизация — удел дилетантов, а профессионалы готовят импровизацию заранее, выверяя каждый вздох, каждую слезинку по секундомеру. Переигрывать было нельзя. Ни в коем случае. Напротив сидел Зубр. Волчара. Человек, который больше двадцати лет копается в чужих мозгах, как механик в промасленных движках. Через него прошли тысячи: истерички, лжецы, манипуляторы, настоящие психи и те, кто только притворяется. Марвин чует фальшь кожей. И у него на неё аллергия.

Но есть нюанс. Ложь, сотканная из лжи, рассыпается мгновенно. Это карточный домик. Идеальная ложь — это сплав. Девяносто процентов чистой, рафинированной правды. И только десять процентов — яд. Те самые десять процентов, которые меняют полярность, превращая жертву в палача, а палача — в жертву. Это высший пилотаж. Это не ремесло, это искусство. И этим искусством я владела в полной мере.

В кабинете царил полумрак. Жалюзи опущены, отсекая суетный мир. Марвин налил мне чаю. Не ту бурду из пакетиков, что пьют в офисе, а настоящий Да Хун Пао из своей личной коллекции. Густой, пахнущий землей, дымом и очень большими деньгами. Расщедрился. Знак хороший. Значит, стрела пробила хитин и вошла в мягкую, податливую плоть.

Он потянулся к бару.

— Виски? Чтобы успокоить нервы?

Я мотнула головой. Испуганно, резко. — Нет. Пожалуйста, нет.

Марвин смутился, убрал руку. Отчасти это была правда. Я не пью, почти не пью (только если для дела крайне необходимо). Алкоголь на меня действует неправильно. У нормальных людей он снимает барьеры и вызывает эйфорию. У меня он отключает эмулятор человечности. Вместо веселья приходит ледяная, черная тоска и глухая агрессия. Пьяная социопатка — это страшно даже для самой социопатки. «Синий экран смерти» в голове. Но для Марвина я — невинный цветок, который просто боится «огненной воды». Пусть видит испуганного ребенка, а не самку, которая контролирует ситуацию.

Он начал говорить. Дежурные фразы о безопасности, о том, что здесь меня никто не обидит. Профессиональный бубнеж, работающий как белый шум. В этот момент я отпустила контроль над слезными железами. Не рыдать. Боже упаси. Истерика раздражает. Одна слеза. Тяжелая, соленая капля, скатившаяся по щеке и упавшая в чашку с чаем. Круги на воде. Марвин замолк. Он понял: «успокоительное» не работает. Травма глубже.

— Зиния... — его голос стал мягче, тише. — Расскажи мне. Что он сделал?

Я шмыгнула носом. Подняла глаза. Взгляд затравленного зверька, который ждет удара.

— Он... сначала всё было нормально... — голос дрожал, срывался на шепот. — Спрашивал, как меня зовут. Откуда я. Я думала, ему просто скучно... А потом... Пауза. Глоток воздуха, будто мне не хватает кислорода.

— Он попросил телефон. Я сказала «нет». Сказала, что это против правил. А он... он начал кричать. Тихо так, злобно, почти шипел. Сказал, что я никто. Что я беженка, строю из себя недотрогу. Сказал, что один звонок — и меня депортируют обратно в этот ад... Слезы потекли быстрее. Две дорожки. — Я хотела уйти. А он схватил меня за руку. Вот здесь, — я потерла красное запястье. — И... пытался...

Я не договорила. Закрыла лицо ладонями, и плечи затряслись в беззвучном плаче. Тушь (водостойкая, но я её немного растерла пальцами) оставила на щеках трагичные черные следы. Марвин сидел с каменным лицом. Он был в шоке. Богатые старые козлы, считающие, что им всё дозволено — это вписывалось в его картину мира. Это был архетип, в который он поверил сразу.

И тут, на пике, пока он не успел начать анализировать, я ударила «Тяжелой Бертой». Бэкстори. Сквозь всхлипы, сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое, глотая окончания слов, я вывалила на него свою «биографию». Сиротка из медвежьего угла где-то в далекой, заснеженной России. Мать-алкоголичка, избивавшая до полусмерти, запиравшая в чулане, а позже сгоревшая заживо (и это чистая правда: она действительно сгорела, но о деталях история умалчивает). Детдом, где выживают только волки. Приемная семья. «Добрый» приемный папаша, который приходил ко мне в спальню, когда мне было двенадцать. Снова детдом. Снова приемные семьи, бравшие меня ради пособия и бесплатной рабсилы. Голод. Холод. Унижение.

Я рисовала картину классического «синдрома жертвы». Марвин знал этот диагноз. Ему ли не знать. Жертва, которая бессознательно притягивает насилие, потому что не знает другой модели поведения.

— Я думала, здесь всё будет иначе... — шептала я, глядя в пустоту. — Это же Америка. Свобода. А оно опять... Опять...

Марвин молчал. Он не перебивал. Он слушал, и я видела, как в его профессиональном мозгу щелкают тумблеры. Жалость смешивалась с профессиональным азартом. Он больше не видел во мне просто секретаршу. Он видел сломанную куклу, которую он, Великий Доктор Марвин, обязан починить и защитить.

Цель захвачена. Ракеты наведены. Бинго.

Куй железо, пока горячо. Или, как говорят в этом городе: «Закрывай сделку, пока клиент не опомнился». Я решила добить его. Контрольный в голову.

Я подняла лицо. Тушь — черные ручьи на бледной коже. Губы дрожат (мелкая моторика, тренируется перед зеркалом за два вечера).

— Доктор Марвин... — шепот, готовый сорваться в бездну. — Что же мне делать? Я не знаю... Смогу ли я теперь приходить сюда? Смотреть на эту дверь? Пауза. Глоток воздуха. И — главное блюдо.

— А может... — я заговорила быстро, глотая слова, не давая ему вставить реплику. — Может, это я сама виновата? Может, я его спровоцировала? Вид слишком вызывающий? Юбка? Блузка? Я ведь не хотела, честно...

Это называется «инверсия вины». Безотказный прием. Когда жертва начинает винить себя, у «Спасателя» срывает предохранители. Его накрывает волной праведного гнева и желания защитить.

Марвин предсказуемо поплыл.

— Зиния! — он даже привстал. — Не смей так думать! Это чушь! Ты ни в чем не виновата! Он начал рассыпаться в клятвенных заверениях о том, что я всего лишь невинная жертва, а после попросил называть его просто Стивом.

— Ну как можно... — пролепетала я, округлив глаза. — Субординация...

— Я настаиваю. Стив. Просто Стив. Доктор Марвин только при клиентах.

Всё. Барьер сломан. Мы больше не «босс и подчиненная». Мы — «союзники». Дальше пошли трофеи. Компенсация морального вреда (щедро). Индивидуальные сеансы терапии в течение месяца (бесплатно, разумеется). Я кивала. Терапия — это отлично. Это легальный способ копаться в его мозгах, пока он думает, что лечит мои. И, наконец, вишенка на торте.

— Я хочу подписать с тобой постоянный контракт, Зиния. Никаких испытательных сроков. Полная ставка, страховка, бонусы, обещал помочь с грин-картой вместо рабочего пермита. Ты нужна мне здесь! И снова бинго! Слот закреплен.

От денег я, конечно же, отказалась. Сделала оскорбленное лицо: «Я не продаю свои слезы». Марвин оценил. В его системе координат благородство ценится дороже наличных. Ничего, Стив. Я возьму с тебя потом. И гораздо больше, чем ты предлагал.

А потом его прорвало. Адреналин требовал выхода, и Марвин начал говорить. Он читал лекцию. Для меня. Он препарировал миссис Эшли, как лягушку на уроке биологии.

— Классическая триада, — вещал он, расхаживая по кабинету. — Нарциссизм, макиавеллизм и психопатия. Полное отсутствие эмпатии. Она не чувствует людей, Зиния. Для неё люди — это функции. Механизмы. Она не знает, что такое жалость, сострадание или любовь.