Чужая

Я сидела, прижав чашку к груди, и слушала. «В точку, док, — думала я. — Прямо мой портрет. Только я моложе и зубы у меня острее».

— А её муж... — Марвин махнул рукой. — Типичная жертва абьюза. Подавленная воля. Его отвратительная выходка с тобой — это не сексуальное влечение. Это сублимация. Попытка вернуть контроль. Доказать себе, что он еще мужчина, что он может властвовать над кем-то слабым.

— А она? — тихо спросила я. — Она его любит?

Марвин усмехнулся. — Любит? Зиния, такие люди не умеют любить. Это биохимия, которая им недоступна. Ей не нужен муж. Ей нужна её собственность. Взбрыкнувшая лошадь, которую нужно загнать обратно в стойло, запереть и повесить амбарный замок.

Я смотрела ему в рот. В моем взгляде читалось обожание и неподдельное восхищение неофита, внимающего пророку. Мужское эго — это такая штука... Даже если ты светило науки, ты все равно хочешь быть павлином перед молодой самкой. Против эволюции не попрешь. Он распустил хвост. Начал сравнивать Эшли со своей женой.

— Моя тоже... та еще штучка. Иногда мне кажется, что они из одного инкубатора... Осекся. Понял, что сболтнул лишнего. Нарушил протокол.

Ничего, Стив. Слово — не воробей. Я запомнила.

Он проводил меня до парковки. Увидел мою ржавую «бэху» и скривился, как от зубной боли.

— Негоже моей помощнице ездить на этом... ведре. Мы решим этот вопрос.

Я даже не стала отказываться (хотя на этом этапе стоило бы). Гордость — гордостью, а ездить на этой рухляди мне вусмерть надоело.

Домой я ехала уже в темноте (зато без пробок!). В салоне пахло старым пластиком и моей победой. Мне хотелось кричать. И я закричала. — ДА! Крик ударился в лобовое стекло, заметался по салону. Я сделала это. Крючок проглочен вместе с наживкой. Леска натянута. Теперь главное — не делать резких движений. Просто медленно, методично выматывать рыбу, пока она сама не всплывет брюхом кверху.

До своей норы я добралась на автопилоте. Батарейка села. Индикатор мигал красным. Со стороны кажется: ну что такого? Поплакала, соврала, построила глазки. Делов-то. Ошибаетесь. Ложь — это энергозатратный процесс. Это работа тяжелее, чем разгружать вагоны. Ты держишь в голове две реальности одновременно: ту, что есть, и ту, что ты создаешь. Ты контролируешь мимику, тембр голоса, моторику пальцев. Это сжигает глюкозу быстрее, чем кросс по пересеченной местности. Профессиональные актеры после премьеры выползают за кулисы полумертвыми. Я чувствовала себя так же. Выжатый лимон? Нет, скорее выжатая тряпка, которой помыли пол в вокзальном туалете.

Я рухнула на кровать прямо в одежде. Матрас пружинисто скрипнул, принимая тушку. Туфли — долой. Левая полетела в угол, сбив комок пыли. Правая, описав дугу, едва не впечаталась в экран телевизора. Старого, пузатого, кинескопного монстра. В Москве такие вымерли, как мамонты, а здесь, в стране победившего капитализма, они всё еще доживают свой век в дешевых съемных квартирах. Пыль на экране такая, чтоможно рисовать пальцем.

Желудок скрутило спазмом. Чай Марвина был вкусным, но калорий в нем — ноль. Мозгу требовалось топливо. Срочно. В голове мелькнула предательская мысль о пицце. Горячей, жирной, с тянущимся сыром...

— Стоп, — сказала я себе вслух. Мне восемнадцать, в августе будет девятнадцать. Метаболизм пока работает как ядерный реактор, сжигая всё подряд. Но это пока. Жир — коварный враг. Он умеет ждать. «Garbage food», как говорят те местные, у кого хватает ума и денег не жрать всё подряд. Мусорная еда для мусорных генов. Нет. Мое тело — это мой основной актив. Мой стартовый капитал. Единственный ресурс, который пока принадлежит мне безраздельно. И у этого ресурса есть срок годности. Инвестировать в него дешевые углеводы — плохая бизнес-стратегия. Поэтому здесь по улицам и бродят эти толпы жиробасов. Смотреть противно.

Я достала телефон, щурясь от яркого экрана. Приложение доставки. Скролл. Бургеры, наггетсы, снова пицца, китайская лапша в жирном соусе... Нашла. Салат с микрозеленью (цена, конечно, за гранью…) и рыба на пару. Дорого. Жаба внутри квакнула, но я её придушила. Это не трата. Это техобслуживание инструмента.

Палец потянулся к кнопке «Оформить». И в этот момент экран затрясся от вибрации. Входящий. Номер незнакомый. Код... кажется, Нью-Йорк, Манхэттен. Или Бронкс? Я всё ещё путаюсь в их географии. Палец завис. Рефлекс, выработанный годами жизни в России: незнакомый номер — это спам, мошенники, «служба безопасности банка» или соцопрос. Сбросить. Не брать. Палец пополз к красной иконке «Decline».

Но тут в голове щелкнуло, шестеренки, уставшие после долгого, тяжелого дня, снова пришли в движение. Интуиция. Тот самый «шепот», который иногда громче крика. Я замерла с вибрирующим телефоном в руке. А если?.. Неужели он решился? Мистер Эшли. Тряпка, о которую сегодня вытерли ноги все, кому не лень. Зачем? Наехать? Пригрозить судом за клевету? Или... Интересно. Сон как рукой сняло. Азарт, холодный и острый, вернулся в кровь. Как минимум – это информация, а отказываться от информации глупо. Информация — это патроны.

Я нажала «Accept». Приложила телефон к уху. Молчала. Пусть говорит первым. Тишина в трубке длилась секунды три. Дыхание. Тяжелое, неуверенное.

— Good evening, miss Xenia... — голос глухой, словно он говорит из подвала или из шкафа. — Sorry for the late call...

Извиняется. Ну надо же. Я улыбнулась потолку. Еще одна рыба на моем крючке. Но эта уже всплыла. Брюхом кверху.

Глава 4

Мистер Эшли настойчиво попросил называть его Алекс. Я для проформы помялась — секунды три, не больше, — и милостиво согласилась. Переход на имена — это снятие первого контура защиты. Он сам снял броню и положил меч на землю. Глупо.

А потом он взял с места в карьер.

— Мисс Зиния... Кс... с-сения (ого! Он попытался произнести моё имя правильно и у него почти получилось)... Я всё понимаю. И я не сержусь. Зная свою жену... Это был единственный выход. Пауза. Тяжелое дыхание в трубку. — Эта сука, — он выплюнул это слово с такой ненавистью, что я невольно уважительно кивнула телефону, — она сегодня прямым текстом потребовала у Марвина вашего увольнения. Немедленно. Надеюсь, он этого ещё не сделал? А то я мог бы... помочь.

Ха. Значит, интуиция не подвела. Я успела подстелить соломку ровно за секунду до того, как меня столкнули с крыши. Я сжала телефон. Голос — в режим «Дюймовочка в беде».

— Ах, мистер Эшли... то есть, простите, Алекс... Я так виновата перед вами... Но поймите... Эта работа — мой последний шанс. Доктор Марвин не уволил меня. Пока. Но мне так страшно... Я всхлипнула. — Если меня вышвырнут... Что мне делать? Жить в картонной коробке под мостом? Или... торговать собой? Последнюю фразу я прошептала так, будто она обжигала губы. И тут же, не давая ему опомниться, заплакала в голос.

Эффект разорвавшейся бомбы. Алекса прорвало. Он начал извиняться так сбивчиво и жарко, словно это он лично выгонял меня на панель.

— Жена успокоилась... Она больше не жаждет крови... Но я хочу загладить вину... Ужин. Один из лучших ресторанов. Мишленовские звезды...

Я слушала его и мысленно ржала. До коликов. Господи, мужики... Вам по пятьдесят-шестьдесят лет, вы ворочаете миллионами (а то и миллиардами!), управляете корпорациями, но стоит восемнадцатилетней соплячке пустить слезу и намекнуть на свою беззащитность — и вы превращаетесь в желе. Но смех смехом, а лед под ногами был тонкий. И он трещал. Внутренний голос — тот, что отвечает за выживание — орал сиреной: «Нельзя! Пошли его! Если Мегера узнает, тебе конец! Марвин не спасет, Господь Бог не спасет, тебя найдут в Гудзоне с тазиком цемента на ногах!»

Но был и другой голос. Голос жадности. Голос игрока, который видит, что шарик скачет возле зеро, и хочет удвоить ставку. Это же ход в дамки. Сразу. Через всю доску. «Ксю, ты дура?» — спросила я себя. «Да, — честно ответила я. — Я непроходимая, жадная дура».

— Алекс... — пролепетала я. — Я боюсь вашей жены. Если она узнает...

— Не узнает, — отрезал он. В голосе прорезалась сталь. Командирские нотки.

Откуда? Эхо давно забытого прошлого? Или просто тестостерон взыграл?

— Она улетела в Вашингтон. Вернется завтра утром. И у меня есть схема. Многолетняя, отработанная, железная. Даже если будет хвост — мы уйдем, без вариантов. Слово чести.

Схема у него есть. Джеймс Бонд недоделанный. Но Вашингтон... Это меняло дело. Клетка открыта, тигр ушел на охоту в другие джунгли.

— Ну... я не знаю... Это неудобно... Что вы обо мне подумаете...

— Мисс Зиния, это только ужин! Ужин и ничего больше. Клянусь!

— Хорошо... — я сдалась. — Только... мне совершенно нечего надеть. В такой пафосный ресторан... И это, наверное, дорого... Может мы пойдем… ну, куда-то попроще? Удар ниже пояса. Удар по его самолюбию, а заодно и по кошельку, который сейчас буквально изнывал от желания раскрыться.

Предложение последовало незамедлительно: «небольшой шопинг» по дороге. Как часть «искупления». В его голосе слышалось ликование охотника, который думает, что загнал дичь, хотя на самом деле это он сам лезет в капкан. Машина через полчаса.

Я нажала отбой. И заметалась по квартире. Голос разума, пытавшийся вякнуть про риски, я заткнула пинком под лавку. Я игрок. Я в игре. А победителей не судят (их, правда, иногда отпевают, но об этом подумаем завтра).

Так. Одежда. Гардероб — обнять и плакать. Гребаная нищета. Вещи пахнут дешевым порошком и безнадегой. Но нужно что-то... Эдакое. Невинность, но с намеком. Скромность, под которой угадывается порок. Я вывернула шкаф. Нашла. Платье-футляр, простое, но сидящее как вторая кожа. Макияж. Свежий. Стиль «нюд». Самый сложный вид штукатурки — сделать вид, что ты не накрашена, но при этом выглядеть на миллион. Тон, хайлайтер, капля блеска. Семь минут. Я готова. Я выхожу на охоту. Хотя нет. Какая это охота? Охота — это когда есть риск остаться голодной. А здесь... Здесь просто сбор урожая.

Пока я ждала (семь минут — это вечность, если мерить их ударами сердца, и миг, если красишь губы), телефон ожил снова. Марвин. Десять вечера. В это время приличные боссы не звонят секретаршам, если только офис не горит или они не хотят пригласить их в сауну. Но Марвин — не такой. Он слишком труслив для харассмента и слишком осторожен для пожаров. Я ответила.

Голос у него был жидкий. Заискивающий. Тон человека, который хочет спихнуть проблему, но так, чтобы выглядеть благодетелем.

— Зиния... — начал он, и я услышала, как он мнется на другом конце провода. — Я тут подумал... Вы не хотели бы завтра взять выходной? Отдохнуть. Прийти в себя. После того, что случилось сегодня... Вам это просто необходимо.

Я выдержала паузу. — Да я вроде не собиралась... — пролепетала я растерянно. — Работа...

— Не волнуйтесь! — перебил он поспешно. — Выходной оплачиваемый. Полностью. Я говорю вам не как босс, а как психолог. Вам нужна декомпрессия. Погуляйте, подышите свежим воздухом...

Свежим. Что в Нью-Йорке, что в Ньюарке. Ага. Вдыхай таблицу Менделеева полной грудью, детка.

Всё было ясно как день. Старый лис просто чистит периметр. Он боится, что завтра, когда чета Эшли явится на сеанс (а они явятся, я уверена), и Мегера увидит меня в приемной — случится ядерный взрыв. Марвин не хочет осколков. Он хочет тишины. Что ж, это мне на руку. Видеть эту старую грымзу мне хотелось меньше всего. Пока что.

— Хорошо, доктор Марвин... то есть, Стив, — сказала я с придыханием. — Спасибо вам. Вы так добры. Огромное спасибо!

— Вот и отлично, Зиния! — в трубке послышался выдох облегчения. — До встречи в пятницу!

Отбой. Я отложила телефон и села на край кровати. Выходить рано нельзя. Пусть Алекс подождет внизу. Пусть понервничает, глядя на темные окна. Ожидание повышает ценность встречи.

Пока стрелки часов лениво ползли к дедлайну, меня накрыло. Америка. Страна великих возможностей и великих разочарований. Сколько судеб она перемолола своими жерновами? Миллионы. Но скольким она дала шанс, когда все двери были закрыты? Взять меня. Если бы я осталась там, за океаном, я бы сейчас не выбирала платье для ужина с миллионером. Я бы шила рукавицы в колонии где-нибудь под Мордовией. Десять лет. Минимум. Я косякнула. Возомнила себя богом, решила, что мне позволено всё, но плохо просчитала ходы. Партия зашла в тупик. Цугцванг. Пришлось сбросить фигуры с доски и бежать. Бросить всё. Схватить одного хмыря за... скажем так, за его самое уязвимое место, заставить организовать рабочую визу, билеты, легенду. Выжать его досуха и выкинуть. Он мне этого не простит. Никогда. И не только он. Путь назад мне заказан. Да не больно-то и хотелось, если честно.

Ностальгия? Я хмыкнула, глядя на трещину в штукатурке. Смешное слово. Болезнь людей, у которых память заменяет рассудок. Березки, матрешки, "духовность"... Для меня это пустой звук. Декорации. Есть старая поговорка: «Где родился, там и пригодился». Чушь. Истина звучит иначе: «Ubi bene, ibi patria». Где хорошо, там и родина. Мне хорошо там, где я побеждаю.

Конечно, Америка оказалась не тем глянцевым раем из голливудских фильмов. Здесь жестко. Здесь уровень сложности выкручен на максимум. Выживать здесь на порядок труднее, чем в России. Там ты можешь договориться, дать на лапу, поплакать в жилетку. Здесь ты — юнит. Если у тебя нет страховки и кредитного рейтинга, ты — биомусор. Особенно когда ты одна. Без денег. Без связей. Чужая.

Кстати, о чужих. Ксения. С греческого — «чужестранка», «гостья». Или просто «чужая». Ирония судьбы. Мое имя — мой диагноз. Но вирус тоже всегда чужой для организма. Сначала. А потом он переписывает код клетки под себя. Америка, ты думаешь, что я здесь гостья? Ошибаешься, милая. Ты — моя. Просто ты пока об этом не знаешь. Ты большая, неповоротливая и самодовольная. А я маленькая, злая и очень голодная. Вопрос времени. Я так хочу. А если я чего-то хочу — это случается. Это закон моей физики.

Телефон в руке коротко дзынькнул. СМС (господи! Старпер, ты про ватсап не слышал?). «Машина внизу». Пора. Я встала, одернула платье и шагнула к двери.

Куртку я накинула прямо поверх платья. Март — месяц лживый. Днем он притворяется весной, а ночью кусает за лодыжки ледяным ветром. Лифт в нашем гадюшнике не работал. Он вообще работает по настроению, как капризная примадонна, так что пришлось спускаться пешком. Четыре этажа по лестнице, пахнущей кошачьей мочой и жареным луком. Я шла осторожно, стараясь не сломать каблуки о выщербленные ступени. Туфли у меня одни, а ступенек много.

Вышла на улицу. У самого подъезда, сияя черным лаком в свете тусклого фонаря, стоял «Майбах». Он смотрелся здесь, на фоне облупленного кирпича и мусорных баков, как инопланетный корабль, приземлившийся в свинарнике. Я поморщилась. В окне первого этажа (по-нашему он второй, у них зовется первым) шевельнулась занавеска. Родриго. Мой лендлорд. Жирная, потная сволочь, которая вечно ищет повод не вернуть депозит. Заметил. Теперь точно аренду поднимет. В его примитивном мозгу цепочка выстроится мгновенно: «Ссыкуха катается на лимузинах — у ссыкухи есть бабки — надо доить». Надо было попросить водителя ждать за углом. Но умная мысля, как водится, приходит опосля, когда дверь уже захлопнулась.

Водитель выскочил наружу. Костюм, галстук, рубашка белее моей совести (если бы она была). Распахнул заднюю дверь, кланяясь. Ну всё. Родриго сейчас калькулятором подавится.

— Прошу вас, мисс.

В салоне было пусто. Пахло дорогой кожей и озоном.

— А где... мистер Эшли? — спросила я, когда мы мягко тронулись, оставляя трущобы Ньюарка позади. Водитель посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Взгляд пустой, профессиональный.

— Кто? Я не знаю никакого Эшли, мэм. У меня заказ: забрать девушку по адресу и доставить на Манхэттен. Ресторан «Le Bernardin». И всё.

Я откинулась на спинку. Конспирация. Уровень «Бог», часть вторая. Он даже водителя нанял вслепую. Или это водитель сервиса, который не задает вопросов. Ладно. Поиграем в шпионов. Мне же лучше — меньше свидетелей, меньше шансов спалиться.

Машина летела по мосту, глотая мили. Город огней приближался. «Le Bernardin». Я слышала про это место. Три звезды Мишлен, морепродукты, ценник такой, что можно купить подержанный автомобиль за стоимость ужина. Но мы не подъехали к парадному входу. «Майбах» свернул в переулок и мягко затормозил на заднем дворе, среди мусорных контейнеров (чистых, но всё же) и ящиков с тарой. Водитель вышел, открыл мне дверь.

— Приехали, мисс. И всё. Ни «до свидания», ни «было приятно вас везти». Просто выгрузил пакет и исчез. «Майбах» растворился в темноте, как призрак.

Я осталась одна у железной двери. Что за идиотские игры? Я уже начала жалеть, что ввязалась. Стоять в вечернем (ну, типа вечернем, сейчас же вечер) платье на задворках кухни — так себе удовольствие. Дверь лязгнула и открылась. На пороге возник тучный латинос в поварской униформе, но без колпака.

— Мисс Зиния?

— Допустим, — кивнула я, поеживаясь от холода.

— Следуйте за мной.

Мы прошли через кухню. Это было чрево Левиафана. Пар, шипение масла, звон ножей, крики на французском и испанском. Запахи здесь были густыми, плотными — рыба, соусы, чеснок, пот. Десятки людей в белом метались, как муравьи, создавая кулинарные шедевры. На меня никто не смотрел. Я была просто телом, которое нужно провести из точки А в точку Б.

Латинос открыл неприметную дверь в конце коридора, и я шагнула в другую реальность. Тишина. Мягкий свет. Стены обиты шелком. Стол накрыт так, словно здесь ждут королевскую семью. Хрусталь, серебро, белоснежная скатерть. И Алекс. Он сидел во главе стола. Почти смокинг, бабочка, запонки сверкают. Он ждал. Спрятался в отдельном кабинете, куда есть вход через кухню. Умно. Никто не увидит, никто не сфоткает, никто не донесет жене.

Увидев меня, он вскочил.

— Зиния!

Я окинула его взглядом. И себя. Мое «скромное платье» на фоне этого великолепия и его парадного вида смотрелось... бедно. А где, собственно, обещанный шопинг? Где пакеты с логотипами, от которых у любой женщины учащается пульс? Пиздобол. Вот и верь богатым. За цент удавятся.

— Простите, — Алекс перехватил мой взгляд. — Насчет шопинга... не вышло. Технические накладки. Времени не хватило всё организовать безопасно. Но я пришлю каталоги! И вещи. Прямо домой. Сами выберете.

Я заставила кровь прилить к щекам. Это просто: задерживаешь дыхание и думаешь о чем-то стыдном. Или о том, как душишь этого жмота.

— Ну что вы, Алекс... — промямлила я, опуская глаза и теребя подол. — Просто... вы такой нарядный... А я... в этом... Голос дрогнул.

Чувство вины — это крючок, на котором можно держать слона. Алекс тут же начал рассыпаться в извинениях. Он готов был ползать на коленях. Обещал искупить, загладить, озолотить. «Давай-давай, — думала я. — Пой, ласточка, пой. Слова стоят дешево. А вот сумочка от Биркин — дорого».

Ужин был странным. Официантов не было. Еду приносил тот же молчаливый латинос, возникая из ниоткуда и исчезая в никуда. Алекс ухаживал за мной сам. Подливал вино (я только пригубила), накладывал деликатесы. Смысл в пафосном ресторане, если ты сидишь в бункере? С таким же успехом можно было заказать пиццу в мотель. Но Эшли, видимо, считал, что антураж и ценник в меню (которого не было) должны меня ослепить. Ну-ну.

Вечер прошел в режиме «театр двух актеров». Я играла «Сиротку». Скромную, испуганную роскошью, благодарную за каждый взгляд. Алекс... Алекс меня удивил. Куда делся тот потный, красный, трясущийся тюфяк из приемной?

Передо мной сидел уверенный, галантный, даже властный мужчина. Он шутил, рассказывал истории (не о работе, о путешествиях), и в его голосе звенел металл. Он распустил хвост. Без жены, без её давящего поля, он распрямился, как пружина. Кстати, о жене. За два часа — ни слова. Ни полслова. Будто её не существует, а он закоренелый холостяк. Он умеет отсекать лишнее. Психика делит жизнь на герметичные отсеки: здесь — бизнес и жена-мегера, здесь — вкусная еда и молодая девочка. И отсеки не пересекаются. Это хорошо. Это значит, что он не будет ныть. Но это также значит, что он опаснее, чем кажется. Я жевала какой-то божественный гребешок и смотрела на него из-под ресниц. Тюфяк оказался с двойным дном. Тем интереснее будет его вскрывать.

Надо отдать ему должное: он держался в рамках. Не лез с сальными намеками, не пытался коснуться руки «случайно». Он работал тонко — прощупывал почву. Спрашивал о прошлом, о жизни до Штатов. У меня на этот случай есть «Легенда Б». Она отлично стыкуется с «Легендой А» (для Марвина), но отличается деталями. Набор фактов тот же, но освещение другое. Если Марвину я показывала сломленного ребенка, то Алексу — гордую, но одинокую птицу, которую жизнь побила, но не сломала. Маска «Святой невинности» сидела как влитая. На суперклее. Отодрать можно только с мясом.

Я добавила немного загадочности. Щепотку, как специи. И слушала. Господи, как я его слушала. Так слушают пророка или любимого, вернувшегося с войны. Взгляд чуть снизу вверх, расширенные зрачки (расфокусируй зрение, и они расширятся сами), полуоткрытые губы. Никто и никогда его так не слушал. Его жена, вероятно, слушает только адвокатов и собственный голос. Он поплыл. Я видела, как в его глазах меняется выражение. От интереса — к очарованию. От очарования — к зависимости. Капкан с грохотом захлопнулся. Дальше — голая техника. Даже скучно.

Мы вышли через черный ход в переулок. Алекс решил проводить. Джентльмен, чтоб его приподняло и шлепнуло. В переулке урчал двигатель. На этот раз — «Бентли». Твою мать, Эшли. Родриго с меня теперь живой не слезет. Ты бы еще вертолет посадил на крышу нашей хрущобы.

— Зачем так тратиться, Алекс... — прошептала я, кутаясь в куртку. — Можно было просто такси... Я сама себе поверила. Сама скромность.

Водитель открыл дверь. Я шагнула к машине, но Алекс не спешил прощаться. Он переминался с ноги на ногу, как школьник на первом свидании. Решался. «Ну же, — подгоняла я его мысленно. — Давай. Сделай глупость. Насадись на крючок по самые жабры». Но он молчал. Тюфяк.

Наконец, выдавил. Голос придушенный, сиплый: — Кс...кс-с.. Зиния. А может... продолжим? Съездим куда-нибудь? Погуляем? Ночной Нью-Йорк прекрасен...

Есть! Рефлекс сработал мгновенно. Кровь прилила к лицу. Шея, уши, щеки — всё залило краской. Это легко, если умеешь управлять дыханием и стыдом.

— Мистер Эшли! — я отшатнулась, словно он меня ударил. Никаких «Алексов». Дистанция. — Вы же обещали!

Я уставилась на носки своих туфель.

— Я так и знала, — голос дрожал, набирая обороты. — Вы думаете, если я бедная, нищая эмигрантка из России, то меня можно купить за ужин? Что я готова на всё? Я знала, что не надо было ехать...

Руки — к лицу. Плечи — вниз. И — рыдания. Горькие, обиженные, детские.

— Я сама вызову такси! Спасибо за... за всё. Не звоните мне больше! Пожалуйста!

На Алекса было больно смотреть. Он пошел пятнами. Красный, белый, снова красный. Внутри я хохотала. Я выла от восторга. Ему шестьдесят. Он ворочает миллионами. У него жена-мегера и корпорация. А передо мной стоит испуганный пацан, который разбил мамину вазу. Англосаксонская аристократия? Родословная длиннее рулона туалетной бумаги? Всё это шелуха. Под ней — обычный, испуганный самец, который боится, что спугнул добычу. Твою ж мать! Это я настолько крута или с ним что-то не так?

— Зиния... Мисс Зиния! — он лепетал, заламывая руки. — Я не хотел! Вы не так поняли! Я не имел в виду ничего такого! Я просто...

Я выдержала паузу. Пусть помучается. Пусть почувствует себя последним мерзавцем. — Не надо, мистер Эшли, — холодно бросила я, убирая руки от лица. В глазах — лед и осколочки разбитого доверия. — Я всё поняла.

Он начал извиняться так, будто я — Папа Римский, а он — еретик. Он готов был рухнуть на колени прямо в грязь нью-йоркской подворотни. Пережимать нельзя. Пережмешь — сломается или сбежит от стыда. Я вздохнула. Сменила гнев на милость.

— Мистер Эшли... Алекс. При звуке своего имени он встрепенулся, как феникс, вылезший из пепельницы. — Хорошо. Я вам верю. Но, пожалуйста... Я очень устала. Вы забыли, что сегодня было у Марвина?

— Да-да, конечно! — закивал он. — Водитель отвезет. Сейчас же. Можно... можно я позвоню? Просто узнать, что вы добрались. Ничего больше!

— Хорошо, — кивнула я, как королева, дарующая прощение холопу. — Но только узнать.

Я ехала в «Бентли», утопая в мягкой коже, и ликовала. Страна непуганых идиотов, как говорил один мой знакомый, там, на родине. Как они зарабатывают эти деньги? Как они управляют миром, если ими так легко управлять? Это какой-то сюр. Хотя нет. Америка сложнее России. Но в чем-то — проще. Здесь люди верят в правила. И когда ты нарушаешь правила, сохраняя их видимость, они теряются. Америка, ты ляжешь к моим ногам быстрее, чем я думала.

«Бентли» встал у подъезда. Родриго торчал в окне, как приклеенный. Его глаза-бусинки сканировали машину, оценивая её стоимость. «Смотри, жирный ублюдок, — зло подумала я. — Смотри и давись слюной. Скоро я свалю из твоей вонючей дыры».