Странная сказка. Том 2

Я не видел смысла ему отвечать и вообще разговаривать с ним. Уже стало понятно, что я влип в эту жуткую ментовскую паутину и, чем больше буду трепыхаться, тем сильнее стану в ней запутываться, а этот красномордый паучара будет только наматывать на меня новые липкие нити.

Больше всего сейчас я переживал не за себя, а за жизнь Олеси. Но раз следак мне соврал, значит, она жива. Конрада Ивановича я известил. Он поднимет на ноги кого надо, подключит каких-нибудь целителей, раган (чтоб им всем на костре гореть!). Они наварят своих зелий, принесут жертвы нужным богам — и Олеся будет спасена. А я… Ну, уж как-нибудь и со мной всё утрясётся. Может быть, не сразу, возможно, после того, как она придёт в себя и будет способна дать показания. Правда, Олеся ведь может и не вспомнить, что на неё напал Серый. Это произошло так внезапно. Ну да ладно — главное, чтобы она себя вспомнила.

А вот с Серым — это, конечно, проблема. Его тело рано или поздно найдут. Но смогут ли связать со мной? Моих отпечатков пальцев на нём нет. Но я пихал его ногами: интересно, сможет ли это определить экспертиза? Наверное, нет, особенно если пройдёт хороший дождь до того, как обнаружат тело. Представляю, какой тому же Потапову достанется «глухарь»: посреди леса найден труп молодого парня, совсем голый, насаженный на острый обломок корня. Как такое расследовать?

Я невольно улыбнулся своей мысли, и Потапов тут же уловил это, решив, что я среагировал на его слова:

— Смешно тебе, Никаноров? Весело? Приятно вспоминать, как ты девчонке череп проломил? Походу, ты у нас серийник, Кирилл. Мстишь девчонкам за свою импотенцию?

— Какой-то у вас нездоровый интерес к моей потенции, — огрызнулся я. — И если я — серийник, то придётся вам найти других моих «жертв» и доказать, что это я на них напал.

— А ты — начинающий «серийник»! Напал и на первой же жертве спалился, — на ходу выстроил удобную версию Потапов. — Ты думаешь, многим маньякам удаётся накромсать «серию»? Хрен там плавал! Большинство попадаются на первой жертве. Потому что обычно маньяки — очень тупые. Как ты, Никаноров!

Я опять улыбнулся: как же примитивно он пытается меня спровоцировать!

— Опять тебе смешно?! — Потапов подпустил в голос грозного рыка. Вероятно, в каких-нибудь ментовских методичках по ведению допроса это называется «раскачивать по эмоциям». Но меня перепадами интонации не впечатлить. Я и сам умею голосом превращать людей в послушных марионеток.

Мне вдруг стало интересно: Потапов — «спящий» или «бодрствующий»? Вдруг я могу его прямо сейчас загипнотизировать и спокойно уйти из ментовки? Или он из тех «специальных» ментов, которые занимаются «бодрствующими»? Олеся что-то такое упоминала. Надо проверить.

— Вы знаете, что такое «бурт»? — спросил я.

Потапов удивился неожиданному вопросу.

— Яма такая, в которой картошку хранят.

Тут уже удивился я: оказывается, у этого слова есть и другое значение.

— А при чём тут…? Ты мне зубы не заговаривай, Никаноров!

— Вы сейчас отдадите все мои вещи, выведете меня из здания и отпустите на свободу, — сказал я тем самым «хихакающим» голосом. И только потом спохватился: у меня же нет отвлекающего реквизита — ни чёток, ни чего-нибудь ещё! Вероятно, поэтому бурт на следака не подействовал. Он лишь брезгливо поморщился и сказал:

— Ты чего, решил мне тут дурку мастырить? Дохлый помер — никто тебя невменько не признает. Лучше просто сознайся: повёл девку в лес, чтобы трахнуть. Не получилось. Она начала сопротивляться, и ты пробил ей голову. Всё же понятно, как два пальца!

— Я живу в посёлке далеко отсюда. Олеся — где-то в Кёниге, даже не знаю точно где. Зачем мне её тащить в лес, за десятки километров, в пять утра — чтобы трахнуть?

Потапов на несколько секунд подвис, осмысляя мой аргумент. Но быстро нашёлся:

— Так ты её похитил! Увёз на машине, затащил в лес и…

Он похабно похлопал ладонью по кулаку.

— Логично, — согласился я. — Только у меня машины нет. И почему в пять утра? Почему не бросил в лесу, а потащил на дорогу, просил вызвать скорую?

— Пересрал! Испугался, что она зажмурится, и запаниковал. А насчёт машины — это проверить надо.

М-да… С машиной, конечно, нестыковочка: пробьют мою фамилию по базе и увидят, что на меня зарегистрирована машина, на которой Наташка ездит. И за которую я плачу кредит.

— А почему в пять утра?

— Да кто же вас знает, маньяков? Невтерпёж тебе было.

Меня неприятно поразило, как легко Потапов разбил все мои аргументы. И задумался: если всё так легко обернуть против меня, то как же мне защититься? Правду я рассказать не могу. Убедительно соврать у меня не получилось. И что теперь делать-то? Засада…

Я ушёл в себя, в свои мысли и совсем перестал слушать, что там вещает следователь. И невольно вздрогнул, когда он со всей дури треснул ладонью по столу и гаркнул:

— Будешь признаваться или нет?!

Я уже хотел было ляпнуть: «Нет, не буду», но осёкся. Не признаю ли я тогда косвенно свою вину? Мол, я виновен, но признаваться в этом не буду? Подумав несколько секунд, я дал выверенный ответ:

— Мне не в чем признаваться. Я рассказал вам всю правду.

— Какую правду, Никаноров?! Что вы ходили за маслятами?

— За опятами. Я перепутал. Волнуюсь: первый раз в жизни на допросе.

Потапов нехорошо прищурился:

— А это пока не допрос. Мы с тобой просто беседуем, неформально.

— Значит, если это не допрос — то нет и никакого уголовного дела?

— Нет.

— И значит, я не арестован? И могу просто встать и уйти?

— Да щас! Уголовки пока нет, но это вопрос времени, — пояснил Потапов. — У нас на лицо тяжкие телесные. Так что ты задержан в рамках доследственной предварительной проверки.

На меня вдруг накатил приступ жесточайшей усталости. Я зевнул во весь рот, аж слёзы выступили на глазах.

— Может, тогда закончим с разговорами по душам и оформим всё по правилам? Под протокол?

Потапов, заразившись от меня, тоже зевнул и ответил:

— Ну давай под протокол. А потом мы тебя закроем. Посидишь в ивээсе, понюхаешь парашу, может, и сообразишь, что я тебе не враг. Тебе же, дураку, хочу помочь, чтобы не впаяли на полную катушку. Чтобы суд по минимуму дал! Ты же пойми: вилка от двух до пятнадцати. От двух, — он даже для убедительности показал пальцами «козу», — до пятнадцати, Кирюха!

«Кирюха! Хрен тебе в ухо!» — вспомнилась мне дебильная присказка уже покойного Серого, и я поморщился.

— Так мы будем оформлять? — спросил я с раздражением.

— Говно вопрос! — ответил Потапов, придвинул к себе ноут и принялся на удивление шустро набирать в нём текст протокола с моими краткими ответами на формальные вопросы. Фамилия-имя, дата и место рождения, адреса прописки и проживания… Я уже не стал ерепениться, а механически давал краткие ответы на его вопросы, словно играя в словесный пинг-понг. Когда следователь дошёл до вопросов о том, что случилось с Олесей, я стал отвечать предельно осторожно, взвешивая каждое слово. Потапов больше ничего не уточнял, нигде и никак не пытался подловить меня на противоречиях и нестыковках.

Заполнив свой опросник, он распечатал его на древнем принтере, издававшем звуки, больше подходящие для ржавой ножовки, забрал листы и положил их передо мной.

— Внизу каждой страницы напиши: «С моих слов записано верно. Дата. Подпись с полной расшифровкой: фамилия, имя, отчество». Только давай быстрее: я утра ещё не жрамши ни хрена. Подписывай и вали спокойно в ИВС. А я хавать пойду.

Моя рука уже потянулась накалякать подпись, но по привычке, выработанной за годы работы в офисе и общения с юристами, вроде Нюхтилина, я на автомате просматривал страницы. Не вчитываясь — просто сканируя по диагонали, и вдруг взгляд зацепился за словосочетание «тупым тяжёлым предметом». Я вернулся к началу предложения и с нарастающим удивлением прочитал: «И тогда я ударил её по голове тупым тяжёлым предметом».

— Да подписывай уже! — гаркнул Потапов. — Хули тут читать?!

Но я его проигнорировал. Кинувшись изучать протокол с самого начала, я обнаружил, что следователь напихал в него массу вещей, которых я не говорил. На бумаге я полностью признавал себя виновным в нападении на Олесю!

У меня не было больших иллюзий о методах работы ментов, но такой беспардонности я не ожидал. Я поднял выпученные от удивления глаза на Потапова:

— Это же подлог! — растерянно выговорил я.

Он сцапал со стола распечатанную фальшивку.

— Не подлог, а тест на внимательность. Но ты, конечно, молодец, тест прошёл успешно.

У меня просто не было сил, чтобы ругаться, орать, даже просто высказать следаку всё, что я о нём думаю.

— Это подлость, — единственное, что я смог выдавить. Слова глупые, наивные, но совершенно искренние.

— Не подлость, а оперативная хитрость!

Потапов совсем не выглядел смущённым. Он спокойно порвал распечатанный протокол и снова стал что-то записывать в ноутбуке. Снова заскрежетал принтер.

— Ничего подписывать не буду! — предупредил я.

— Твоё право. Можешь в конце написать: с протоколом не согласен в части такой-то и такой-то. Хочешь вообще ничего не пиши: я просто сделаю заметку об отказе. Но протокол в любом случае пойдёт в дело.

Потапов, объясняя всё это, положил передо мной обновлённый вариант протокола. Первым порывом было просто гордо скрестить руки и даже не прикасаться к нему. Но рациональнее будет проверить, какие ещё подлянки пытается завернуть следак. Поэтому я всё же взял протокол и мысленно сказал себе: «Представим, что я — Нюхтилин!» И с такой установкой я принялся скрупулёзно вчитываться в каждое предложение, обдумывать его, вертеть в голове так и эдак, прикидывая, может ли оно мне повредить в последующих разбирательствах. Новый текст оказался неожиданно близким к тому, что я говорил. Приходилось писать: «С моих слов записано верно» на одной странице, на другой, а вот на третьей…

— Мы ходили за опятами, а не маслятами, — сказал я. — В первый раз я ошибся, перепутал от волнения.

— Так и напиши, — подсказал Потапов, — внизу страницы: «Не согласен с протоколом в части…», на самом деле, я сказал то-то и то-то.

Я поколебался, но в конце концов последовал его совету. Других ловушек в протоколе обнаружить не удалось. Подписанные страницы я отдал Потапову, который их быстро проглядел и сказал:

— Вот теперь всё чики-пуки!

Потом встал, распахнул дверь и крикнул в коридор:

— Нечистенко!

На его зов явился пухлощёкий сержант в ментовской форме, которая была ему явно тесна. На ремне у него были закреплены наручники, дубинка и кобура. Серая форменная кепка держалась криво, потому что… ей мешали рога! Точнее рожки — небольшие, округлые, как у молодого телёнка. Сержант, несомненно, был из… Как их Конрад Иванович называл? Чёрт, вылетело слово из головы… Бесы? Балясы?

— Звали, товарищ майор?

— Забирай этого пассажира и закрывай в ИВС.

— Есть! — услужливо ответил сержант, а потом обратился ко мне уже совсем другим, командным голосом:

— Выходим в коридор, руки за спину!

Вельнясы!

Мы вышли, и я сложил руки так, как было приказано. На запястьях опять защёлкнулись «браслеты». Пока сержант вёл меня по коридорам, придерживая за предплечье, я думал: стоит ли сказать, что я знаю, кто он? В итоге, решил воздержаться. Если эти вельнясы трутся рядом с раганами, значит, такая же дрянь, как ведьмы. Лучше с ними общаться поменьше — целее буду.

Меня привели в какое-то крыло ОВД, где находились камеры. Сержант передал меня тамошнему дежурному вместе с бумагами. Дежурный снял наручники и заставил раздеться до трусов. Отработанными движениями он вывернул все карманы, прощупал швы. Забрал ремень из джинсов, шнурки из кроссовок. Опять пришлось подписывать какую-то макулатуру.

От усталости и переживаний у меня в голове всё словно туманом затянуло. Ни казённый бубнёж дежурного, объяснявшего правила внутреннего распорядка, ни содержание бумаг до меня не доходили. Я делал всё чисто механически. И испытал даже парадоксальное чувство освобождения, когда за спиной лязгнула железная дверь и я оказался в пустой камере. Наконец-то уединение и покой.

Глава 3. Специалист

А на борту сидит пират,

Он курит крепкий самосад,

Он и начальник контрразведки,

И народный депутат.

Он может всё, чего не можем мы,

Пред ним трепещут все умы,

Он может росчерком пера

В июле вызвать наступление зимы.

Спасёт он кума от кумы,

Отдаст бомжу свои штаны,

И невиновного отпустит,

Если надо, из тюрьмы!

Александр Васильев

Жёсткие откидные нары безо всякого матраса и подушки показались мне удивительно комфортными. Лицом к стенке, локоть под голову, закрыть глаза — и мгновенно наступил крепкий, глубокий сон. Мне привиделось странное попурри из недавних впечатлений. Дуб, похожий на сиамских близнецов. Пищащие светлячки, которые на самом деле — души безымянных мёртвых детей. Рагана, летящая по звёздному небу на байке, и волосы у неё развеваются на ветру, постепенно превращаясь в шевелящихся змей, словно у Медузы Горгоны. Ундины загорают на берегу в лунном свете, и на них надеты настолько дерзкие купальники, что выглядят русалки гораздо эротичнее, чем совсем без одежды. Последним привиделся мне Тетис Лонкин — Старик Троп, в серой куртке, в грязной вязаной шапочке. Он держал в руках ржаной каравай, отщипывал от него кусочки и отправлял в рот. Жуя, он восхищённо покачивал головой, довольно жмурился и время от времени приговаривал:

— Смотри, Кирилл Никаноров! Ты мне пообещал!

Но через все видения, как центральный стержень, проходило сквозное ощущение тревожной спешки, боязни опоздать, не успеть. Оно было связано с Олесей, которой во сне рядом со мной не было, но я постоянно о ней помнил.

Сон был грубо прерван металлическим лязгом. Это в двери откинулась металлическая заслонка, равнодушные руки со стуком поставили на откидную полку две алюминиевые миски — с гороховым супом и с макаронами. Рядом встала кружка с чаем, легла пластиковая ложка.

— Забирай жратву, Никаноров! — приказал равнодушный голос дежурного.

В этот момент я ощутил, насколько проголодался. И как сильно хочу пить! Меня не смутило то, что суп пересолен, а чай — сладкий до приторности. Переваренные макароны улетели за пять минут вместе с соево-хлебной котлетой, которая, возможно, некоторое время лежала рядом с настоящим мясом. Поев, я испытал острый приступ животного счастья: сытый, в тепле, никуда не надо идти, ни от кого не надо убегать. Но уже через пару минут включился мозг, и ощущение беззаботности растворилось без остатка, как конфета в желудочном соке.

На первый план вышла та самая разъедающая душу тревога за Олесю, которая не покидала меня даже во сне. Как она там? Жива ли? Пришла ли в сознание? Если пришла, то какие последствия будет иметь то, что натворил Серый? Сможет ли она полностью восстановиться? Мне очень хотелось помолиться тому самому прусскому аналогу Асклепия, бога врачей, которого упоминал Олесин папа. Но, к сожалению, я не знал никаких молитв и даже не мог вспомнить имя этого бога.

Потом мысли плавно перетекли к обдумыванию того, что теперь будет со мной. Посадят или не посадят? Я искал ответ на этот вопрос и не мог найти. По сути меня обвиняют в том, чего я не делал — в нападении на Олесю. И я имел бы полное право возмущаться и пылать праведным гневом, если бы не Серый. Конечно, я не хотел его убивать. Но он свалился в яму после моего толчка, а, значит, по закону это — непредумышленное убийство. Скорее всего… Или, может, законная самооборона? Это ведь Серый на нас напал. Он открыто угрожал убийством. Но, по-моему, если в результате самообороны нападавший погибает, то это всегда признают превышением допустимых пределов. Или не всегда? В общем, есть масса вопросов, на которые мне мог бы ответить только профессиональный юрист. Эх, адвоката бы хорошего нанять — матёрого, опытного, какого-нибудь нашего кёнигсбергского Сола Гудмана. Да только где ж его взять?

Я никогда не был наивным и вполне представлял, что такое правосудие в России. Поговорка «от сумы да от тюрьмы не зарекайся» не на пустом месте родилась. Был бы человек, статья всегда найдётся. Но, с другой стороны, даже если меня и посадят, жизнь ведь на этом не закончится. Люди выходили на свободу и потом жили, работали, создавали шедевры: Федор Михалыч, Александр Исаич — тому примеры. Так что, может, и не стоит бояться этой траектории судьбы? Эх, вот сейчас бы мой дар включить и посмотреть: сюда пойдёшь — условный дадут, туда свернёшь — пятнашку отмотаешь. Но дар молчал, как партизан на допросе.

Вместо предвидения у меня включилось моё хлёбаное живое воображение. Я вдруг представил, как через десять лет отсидки выхожу, и у ворот тюрьмы меня встречает незнакомый шестнадцатилетний подросток со смешным пухом над губой — Андрюха. А я всё пропустил: его выпускной в садике, первую линейку в школе, первую пятёрку и двойку, первый велосипед… И так мне от этой представленной картинки сделалось тошно, так душно! Накатил приступ настоящей клаустрофобии: показалось, что нештукатуренные кирпичные стены камеры надвигаются, чтобы расплющить меня. Нестерпимо захотелось вырваться отсюда, сбежать — куда угодно, хоть в мир Велей, лишь бы только самому решать, что мне делать, куда и когда идти…

Я еле удержался от того, чтобы не заколотить в дверь, не заорать: «Выпустите меня, суки!» Пришла в голову идея: не применить ли бурт к дежурному по ИВС? Она показалась такой соблазнительной, особенно на фоне медленно остывающей клаустрофобной паники. Но и от этого я удержался: у меня не получилось загипнотизировать Потапова глаза в глаза, где уж тут пытаться — через толстую железную дверь.

В общем, в таких внутренних терзаниях и метаниях от одной безумной идеи к другой я провёл весь остаток дня. Ночь тоже не принесла облегчения. Лежать на нарах было жёстко и холодно: выданные тонкий матрас и ветхое одеяло не спасали. Свет в камере на ночь не выключался и мешал заснуть. Но главное — не желали выключаться мои тревожные мысли, страхи и сомнения, которые жрали меня заживо, как стая голодных пираний.

Только к утру я сумел забыться беспокойным неглубоким сном, который был грубо прерван очередным лязганьем «кормушки»: принесли завтрак. Я попробовал заговорить с дежурным по ИВС, но безуспешно. Почему-то такой игнор меня ужасно расстроил. Зато я невероятно обрадовался, когда, забрав тарелку из-под каши и кружку из-под чая, дежурный положил на их место полотенце, кусок самого дешёвого мыла, зубную щётку и пасту. Как же мне не хватало этого! Я не мылся, не чистил зубов уже больше суток, и поэтому чувствовал себя практически бомжом. В камере была раковина и кран с холодной водой, но мне этого хватило, чтобы вымыться хотя бы до пояса.

Умытый, освежённый, с почищенными зубами, я сел и стал ожидать вызова на допрос, бесконечно проигрывая в голове вчерашнюю беседу со следователем. Я перебирал вопросы, обдумывал, как было бы лучше и правильнее ответить на них. Прикидывал, о чём Потапов может спрашивать меня сегодня, готовил непробиваемые ответы на его коварные вопросы, выстраивал в голове то, что называют «линия защиты». И очень опасался, как бы меня не вызвали раньше, чем я успею всё продумать.

Никто даже не подошёл к моей камере до самого обеда.

Когда «кормушка» открылась и на неё опять стали выставлять алюминиевые миски с едой, я буквально накинулся на дежурного, требуя сказать, когда меня вызовут на допрос.

— Когда следователь решит, тогда и вызовет.

Это всё, что мне удалось узнать. Поев, я стал уверять себя, что меня вызовут с минуты на минуту. Не могут же меня просто так продержать в камере целые сутки! Наверное, никогда в жизни время не тянулось так мучительно медленно, как в эти часы. И чем больше проходило времени, тем слабее становилась моя надежда.

К ужину она окончательно умерла.

Возвращая пустые миску и кружку, я спросил:

— Ну хотя бы завтра меня на допрос вызовут?

И сменившийся дежурный неожиданно оказался разговорчивей, чем его предшественник.

— На тебя дело уже завели?

— Нет, кажется, — неуверенно ответил я.

— Значит, у тебя просто задержание. Оно на сорок восемь часов максимум.

— А с какого момента отсчёт? Когда меня задержали фактически?

Сердце радостно подпрыгнуло: если так, то уже завтра утром меня или отпустят, или объявят об официальном аресте. Но охранник тут же опустил меня с небес на землю:

— Не, считают с момента, когда протокол составлен.

— Понятно, спасибо большое!

— Да не за что!

Он забрал посуду и поднял заслонку.

Протокол был вчера составлен где-то в середине дня. Значит, завтра не позже обеда — что-то произойдёт. Удивительное дело: пять минут назад я был уверен, что не смогу заснуть до утра от этой мучительной неизвестности. Но теперь, как только хоть что-то прояснилось, я моментально успокоился. Умылся, почистил зубы и прилёг, думая недолго подремать. Но провалился в крепкий сон без сновидений до самого утра.

Проснулся я, как ни странно, спокойным и умиротворённым. Во мне появилась готовность к любому повороту судьбы. Может, пока спал, я прошёл стадии отрицания, гнева, торга и прочего, перейдя сразу к принятию?

Позавтракав, я настроился ждать до обеда, будучи уверен, что Потапов будет мариновать меня в камере по максимуму. И просчитался.

Неожиданно рано дверь с гулким скрипом открылась, и за ней оказался тот самый рогатый вельняс с фамилией Нечистенко, которая ему идеально подходила.

— На выход! Руки за спину! — приказал сержант с рогами.

Опять защёлкнулись наручники, и он повёл меня по коридорам и лестницам. Как я и ожидал, мы пришли в тот самый кабинет, где я позавчера мы так душевно поболтали со следователем. Потапов за это время ничуть не изменился, кажется, даже рубашка и свитер на нём были те же самые. Но в кабинете появилось кое-что новое. Точнее — кое-кто.

У стены в обычном офисном кресле сидел человек в сером мятом костюме. На его плохо выбритом лице застыла страдальческая гримаса. Покрасневшие глаза слезились.

— Браслеты сними, — тихо сказал Потапов, и сержант оперативно выполнил приказание. Следователь мотнул головой, и сержант, понимающе кивнув, вышел в коридор.

— Присаживайтесь, Никаноров, — сказал мне Потапов, и я сел на уже знакомую неудобную табуретку. — Знакомьтесь, ваш положняковый… э-э-э… в смысле — защитник по назначению, Лиходедов Андрей Степанович.

Он широким жестом указал на типа в мятом костюме. Тот подошёл, протянул мне руку, я её пожал. Рука была холодная и липкая.

— Рад знакомству, — проблеял Андрей Степанович, обдав меня сильным запахом перегара.

— Взаимно, — механически ответил я.

Стало понятно выражение лица моего адвоката по назначению: он мучился тяжёлым похмельем. Защитник плюхнулся обратно в кресло и громко икнул.

— Вам нужно время, чтобы пообщаться с адвокатом? — подчёркнуто вежливо поинтересовался Потапов. В его вопросе легко угадывалась скрытая издёвка.

— Нет, спасибо, — поспешил я ответить, и Андрей Степанович кивнул, бросив на меня благодарный взгляд.

— Хорошо, — кивнул Потапов. — Тогда перейдём к важному. Сообщаю вам, Кирилл Александрович, что сегодня в отношении вас возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного частью второй статьи сто одиннадцать Уголовного кодекса Российской Федерации. Это умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершённое с особой жестокостью и повлёкшее тяжкие последствия.

Эти длинные официальные формулировки выползали у него изо рта, как ядовитые сколопендры, и я слушал их, забывая дышать.

— Потерпевшая — Высокова Олеся Глебовна, возраст — семнадцать лет, несовершеннолетняя, что является отягчающим…

— Что с ней сейчас? — перебил я следователя. — В каком она состоянии? Я имею право знать!

Я обернулся, ища поддержки у адвоката, но тот сидел, молча уставившись в пол. Казалось, он вот-вот блеванёт на казённый линолеум. Тогда я повернулся к Потапову и уже собирался накинуться на него, схватить за грудки и трясти, пока не узнаю, что с Олесей! Видимо, он почувствовал мой настрой и примирительно сказал:

— На данный момент она находится в реанимации. Состояние стабильно тяжёлое. Если потерпевшая умрёт — а врачи оценивают вероятность летального исхода как высокую — дело будет переквалифицировано по статье сто пятой.

Потапов сделал зловещую паузу, но на меня она не подействовала: я не знал, что это за статья, и вопросительно посмотрел на адвоката. Тот нахмурился и пояснил:

— Умышленное убийство.

И громко икнул.

— Следствие располагает достаточными доказательствами вашей причастности, — продолжил Потапов. — Биологические следы на одежде, смывы с рук, следы крови на трассе, ведущие из леса. Свидетельские показания. В связи со всем вышесказанным…