Странная сказка. Том 2

Алексей Русанов

Странная сказка. Том 2

Глава 1. Без формальностей

Панки любят грязь, а хиппи — цветы.

И тех, и других берут менты.

Ты можешь жить любя, ты можешь жить грубя,

Но, если ты не мент, возьмут и тебя.

Тот, кого нельзя называть

Если человек хочет спать, то ему ничего не помешает. Ни скованные за спиной руки, ни духота в дежурной полицейской машине, ни полная неопределённость собственного будущего. Ни-че-го. Человек просто прислонится плечом к заблокированной задней двери, уткнётся головой в стекло, закроет глаза…

И даже если скучающий мент потрясёт его за плечо и спросит: «Ты что — обдолбанный?», человек просто пробормочет в ответ: «Нет. Просто устал». Потом закроет глаза и вырубится.

По крайней мере, я сделал именно так. Когда менты прошерстили мои карманы и забрали телефон, кошелёк и чётки, я напрягся. Особенно жалко было чётки. Но я увидел, что они аккуратно складывают всё в пакеты с застёжками — как вещдоки, и сразу успокоился. Когда меня запихнули на заднее сиденье, я и правда стал проваливаться в сон. Сказывались сутки на ногах, физическое и нервное истощение. Последнее, что я услышал перед тем, как отключиться:

— Да он обжабаный в сопли!

Когда я резко, рывком вынырнул из сна, обстановка не изменилась. Я по-прежнему находился на заднем сиденье полицейской машины, рядом со мной сидел мент, его напарник скучал за рулём.

— Почему мы не едем никуда? — спросил я.

С того момента, как скорая увезла Олесю, я больше ни о чём не беспокоился и ничем не интересовался. Мне было всё равно, даже что будет со мной. Но сейчас интерес вдруг проснулся.

— СОГ ждём, — скучным тоном ответил полицейский, который сидел ближе ко мне.

— Что ждём? — не понял я.

— СОГ. Следственно-оперативную группу.

Для меня это прозвучало бессмысленным набором звуков. Что за группа? Зачем её надо ждать? Меня это слабо интересовало. Совсем другие вопросы жужжали в голове, как пчёлы в растревоженном улье. Как там Олеся? Смогут ей помочь медики или нет? Если она выживет, какие последствия будут от такого жуткого удара? А вдруг она на всю жизнь останется «овощем»? И всё по моей вине!

Мне стало физически плохо: затошнило, потемнело в глазах, закружилась голова. Сидевший рядом полицейский заметил моё состояние и явно напрягся:

— Э, нарик! Смотри не наблюй тут!

Я сделал пару глубоких вдохов-выдохов, и меня чуть отпустило.

— Можно попить? — хрипло попросил я. Только сейчас я ощутил, насколько у меня пересохло во рту и горле. Лицо полицейского, круглое, как тарелка, недовольно скривилось. И всё же он хлопнул напарника по плечу и сказал:

— Веталь, у нас там вода ещё осталась?

Напарник ничего не ответил, но полез в бардачок, достал бутылку питьевой воды и протянул нам.

— С горла только ему не давай! Вдруг он спидозный? — предупредил Веталь. — Я ща стакан найду.

Он действительно нашёл рифлёный пластиковый стаканчик и передал круглолицему. Тот налил воды и поднёс стакан к моему рту. Такая заботливость меня слегка обескуражила.

— Может, вы наручники снимете, и я сам попью? — предложил я.

— Ага! — ответил круглолицый. — Мы тебе снимем, а ты на нас кинешься, как на ту девчонку. Пей давай!

Я послушно стал пить. Но как только закончил, в уме произошла беззвучная вспышка: они думают, что это я напал на Олесю! Нет, я не совсем тупой — мне было понятно, что они меня задержали и надели наручники, потому что именно так и подумали. Но в тот момент это казалось просто мелким недоразумением: достаточно рассказать, как всё было, объяснить, что я не виноват — и всё решится. А теперь я осознал: я не могу рассказать правду! Точнее, могу, но — что я скажу? Что мы с Олесей посетили потусторонний мир, принесли оттуда волшебную траву и отдали ведьме-рагане? А она за это дала нам целебное зелье для дедушки — жреца древних богов? И на пути домой на нас напал вилктак-оборотень? Всё это чистая правда. Но если я её расскажу, то менты перестанут считать меня наркоманом и будут уверены на тысячу процентов, что я — обычный шизофреник.

И всё же я попытался защититься:

— Я на неё не нападал. Это был… несчастный случай.

Круглолицый, имя которого я до сих пор не услышал, лишь вяло отмахнулся:

— Нам похрен. Ты это следаку будешь втирать.

Но Веталь, сидевший спереди, заинтересовался и повернулся ко мне. У него оказались близко посаженные глаза и маленький курносый нос.

— Что за несчастный случай? — спросил он.

— Она… она просто упала и ударилась головой. В овраг упала, — пробормотал я и внутренне скривился, прекрасно понимая, как жалко и неубедительно это прозвучало.

— И где тот овраг?

— Веталь, стопэ! — вмешался в диалог круглолицый. — Тебе оно надо — в рапорте лишнюю писанину разводить? Следак приедет — пусть он и допрашивает.

— А кто едет? — обратился Веталь к напарнику.

— Потапов.

— О-о-о…

Веталь кинул быстрый, вроде как сочувственный взгляд на меня и отвернулся.

Пока мы ждали СОГ, я постарался сочинить в уме правдоподобную версию того, что случилось с Олесей. И когда, наконец, долгожданная группа приехала, я внутренне приготовился изложить её — связно и убедительно. Но приехавшие обращались со мной, словно с неодушевлённым предметом. Осмотрели, забрали куртку, испачканную в крови Олеси. Взяли «смывы»: расстегнули наручники на пять минут, велели вытянуть руки перед собой, протёрли ладони и дрожащие пальцы мокрой ваткой и опять защёлкнули наручники за спиной.

Руководил всеми высокий дядька с красным обветренным лицом и гулким, как из бочки, голосом, вероятно — тот самый Потапов, о котором говорили задержавшие меня менты. Ростом он был как я — под два метра, но в плечах шире чуть ли не вдвое. Короткая причёска «ёжиком», шрам на щеке и золотая цепочка на бычьей шее делали его похожим больше на бандита, чем на мента. Первым делом он лихо обматерил полицейских за то, что они позволили увезти потерпевшую. Но, когда те объяснили всё про её состояние, успокоился и переключился на меня. Следователь велел показать, где именно я вышел на трассу. Мы побрели вдоль обочины и блуждали довольно долго, потому что я никак не мог вспомнить и найти это место.

— Товарищ майор, — вполголоса обратился к Потапову круглолицый, — по-моему, он торчок. Под солями мог что угодно натворить, а теперь не помнит ни хрена.

При этих словах он кивнул в мою сторону. Потапов внимательно пригляделся и ответил:

— Не похож. Глаза у него не наркоманские.

Наконец, мы вроде бы нашли то место, где я с Олесей на руках вышел на трассу. Потапов погнал в лес двух своих подчинённых — искать и фиксировать следы. Они вернулись минут через двадцать. За всё это время он не только не задал ни одного вопроса, но даже не заговорил со мной.

Потом мы вернулись к ментовозу. Минут пятнадцать полицейские разбирались с кучей бумажек, которые требовалось оформить. Но в итоге Потапов с подручными меня забрали и повезли в своём микроавтобусе. В качестве поблажки мне сковали руки наручниками не за спиной, а спереди — и это действительно оказалось огромным облегчением.

Мы приехали в незнакомый областной городок, в ОВД, и после оформления ещё каких-то бюрократических формальностей я наконец оказался один на один с Потаповым. Мы сидели в тесном кабинете с окном, выходящим на кирпичную стену соседнего здания. Было душно, пахло застоявшейся кофейной гущей и пылью — от старых бумажных папок, которые заполняли почти всё свободное пространство.

Потапов сидел за столом перед включённым ноутбуком, я — напротив, на хлипкой табуретке. Следователь хмурился, перебирая бумажки, лежащие перед ним на столе, пару раз кинул на меня быстрый взгляд исподлобья и наконец обратился официальным тоном:

— Назовите для протокола ваши фамилию, имя, отчество.

Я отлично видел, что перед ним лежит мой раскрытый паспорт, и поэтому ответил с некоторым раздражением:

— У вас же перед глазами мои документы! Зачем вы спрашиваете о том, что и так знаете?

Потапов посмотрел тяжёлым взглядом боксёра, который выбирает — куда ударить. Потом задумчиво потёр плохо выбритый подбородок и сказал не служебным, а вполне человеческим голосом:

— Не любите формальности, Кирилл Александрович?

— А кто их любит?

Следователь хмыкнул.

— Есть, есть такие, кто любит. Начальство, например. Но я, скажу честно, тоже их не люблю. И мы можем обойтись без формальностей. Давайте сэкономим друг другу кучу времени и нервов.

В его тоне звучало какое-то скрытое предложение. Но я соображал туго и не улавливал, что он от меня хочет. На взятку намекает, что ли?

— Что вы предлагаете? — спросил я в лоб.

Он опять хмыкнул.

— Давай просто поговорим. Расскажи: что у вас с этой девушкой произошло?

Во мне опять всколыхнулась волна тревоги за Олесю. Как она там? Что с ней сейчас? Я вдруг сообразил, что ни её отец, ни Конрад Иванович до сих пор не знают о случившемся. Я же так и не смог позвонить!

— Мне сначала позвонить надо! — выпалил я.

Потапов развёл руки:

— Базара ноль! Имеешь право на один звонок. Но только — родным или близким. И только — чтобы сообщить о своём задержании.

Родным или близким? Меньше всего я хотел сейчас звонить маме с весёленьким сообщением: «Меня задержала полиция».

— А-а… хозяин дома, у которого я сейчас живу, считается близким? — попробовал я пойти на хитрость.

Следователь задумчиво постучал по столу короткими толстыми пальцами.

— Согласно УПК, это на моё усмотрение. Расскажешь всё по-человечески — сможешь позвонить ему.

— А мне и рассказывать нечего. Мы пошли за грибами. Олеся поскользнулась, упала в овраг и ударилась головой. Я её вытащил, донёс до дороги. Пытался тормознуть машину, но никто не хотел останавливаться. Потом приехали мен… полицейские, вызвали скорую для Олеси, а меня арестовали.

Я поднял руки, демонстрируя наручники, словно они могли подтвердить правдивость моего рассказа. У меня было смутное ощущение, что всё это звучало неубедительно, но ничего лучше придумать не удалось. Главное правило любого вранья: чем проще — тем лучше. Именно им я и руководствовался.

— Не арестовали, а задержали, — поправил меня следователь.

— По мне что в лоб, что по лбу. Какая разница, если я в наручниках?

Потапов саркастически скривился и даже головой помотал: бывают же такие бестолочи! Потом встал из-за стола, подошёл ко мне.

— Арестованный и задержанный — это два совершенно разных статуса. А браслеты я могу и снять.

Из кармана мешковатых синих джинсов он извлёк ключ от наручников, демонстративно поднёс к моему носу.

— Я ведь не пожалею, если их сниму? — спросил Потапов таким тоном, что сразу захотелось сделать всё, чтобы он не пожалел.

— Я похож на человека, который может вам чем-то угрожать?

— Это ты людей в психозе не видал, — сказал Потапов, но наручники всё же снял. — Ну да ничего. Какие твои годы?

Я стал массировать запястья, на которых остались синюшные следы, а он вернулся обратно за стол.

— Значит, за грибами пошли… — сказал он задумчиво. — А за какими?

— За этими… — я замялся, поскольку в грибах разбирался чуть лучше, чем в квантовой физике, — за маслятами.

Я смутно помнил, что есть опята и маслята, и какие-то из них растут до поздней осени. Но какие именно — оставалось только угадывать.

— Ага, за маслятами… — Потапов покивал, вполне удовлетворённый моим ответом. — А вы где-то рядом живёте или приехали в лес?

Я понятия не имел, через какой лес мы шли всеми этими ведьмовскими тропами. А значит, рядом живу или нет — неизвестно. Поэтому я поспешил заявить:

— Приехали. С утра пораньше, как обычно за грибами ходят.

— Ну да, ну да, — согласно покивал Потапов, глядя всё в те же бумажки, лежавшие на столе. — Тихая охота, как говорится… Выходить надо ещё затемно.

Потом поднял глаза на меня и спросил:

— На своей машине приехали или на автобусе?

Я внутренне вздрогнул. Этот момент в своей «легенде» я как-то не продумал, и пришлось импровизировать:

— На автобусе.

Такой вариант я выбрал, чтобы избежать вопроса: почему же, если была своя машина, я не отвёз Олесю в больницу на ней? Но уже через секунду испугался: вдруг следователь спросит номер автобуса, на котором мы приехали? И тут-то я встряну, потому что понятия не имею, куда мы должны были приехать. Но Потапов, на моё счастье, не догадался спросить об этом и упустил возможность поставить мне мат в два хода.

— А какие отношения у тебя с Олесей? — вкрадчиво поинтересовался он, и я внутренне облегчённо выдохнул.

— Да никакие. Мы просто знакомые. Я у её деда… это… комнату снимаю в доме.

— Комнату в доме? Где именно?

— В посёлке небольшом под Кёнигом.

— Точный адрес можешь сказать? — Потапов взял ручку и приготовился записывать.

Я подумал про Конрада Ивановича и вспомнил, что так и не известил его о беде, приключившейся с Олесей.

— Вы мне обещали дать позвонить!

— Скажи адрес, и я дам.

Пришлось назвать адрес Конрада Ивановича. В любом случае менты сами бы его быстро установили.

Потапов записал адрес на жёлтом стикере размашистым почерком.

— Телефон твой в вещдоках? — спросил он.

— Наверное. У меня изъяли и в пакет сложили.

— Ну правильно — в вещдоках. Сейчас схожу.

Он поднялся и направился к выходу, однако в дверях задержался.

— Ты тут не хулигань без присмотра! — предупредил он меня и указал на пластмассовую полусферу, темневшую на потолке. — У нас здесь камера. Всё пишется.

И ушёл. Его не было минут десять. Вернувшись, Потапов протянул мой телефон и сказал:

— На, звони!

— Не могу. Батарейка села.

Он матюгнулся и полез в ящик стола.

— Давай проверим, моя зарядка подходит?

К счастью, зарядка подошла.

— Пока заряжается, расскажи мне ещё пару вещей, — сказал Потапов.

— Каких?

— О себе. Где работаешь сейчас?

Это была очень скользкая тема. От места работы — один шаг до коллег, а там и Серый всплывёт. Мне туда не надо!

— Сейчас — нигде, — ответил я. — Пару недель как уволился.

— Откуда?

Я произнёс название холдинга, в котором ещё недавно трудился, и Потапов уважительно покивал. Мой внутренний маркетолог порадовался узнаваемости бренда.

— А из-за чего уволился? — с невинным любопытством поинтересовался Потапов.

Память царапнуло воспоминание про Августа, прилюдно отчитывавшего меня за опоздания, которых не было. Теперь стало понятно, что на самом деле это он мстил за пост, который я не отправлял…

— С начальством случились… разногласия. Попросили уйти, и я ушёл.

— Зарегистрирован по месту проживания?

Прописан я был у бывшей жены, но не жил там уже больше года. Хотел начать объяснять это, но вспомнил, что мой паспорт у следователя перед глазами. Значит, он знает, где я зарегистрирован. И где я проживаю — тоже. Совсем недавно я назвал ему адрес Конрада Ивановича, и следователь его записал. Тогда зачем он это спрашивает? Кольнуло неприятное подозрение, что он ведёт со мной какую-то игру, хочет завести меня в ловушку. Или это я зря параною? Но я не стал вываливать свои подозрения, а спокойно ответил:

— Нет, зарегистрирован в другом месте.

И даже назвал точный адрес.

— А как с семейным положением? — поинтересовался следователь.

— У вас паспорт перед глазами, — напомнил я.

Он не смутился и спокойно ответил:

— Что официально в разводе, я видел. Но сейчас многие и без штампа живут. Поэтому и спрашиваю.

— Я в разводе, и постоянных отношений на данный момент нет.

— А непостоянных?

— И непостоянных тоже. Вообще, какое это всё имеет отношение к…? Короче, дайте уже позвонить!

— Базара ноль! — Потапов подвинул всё ещё подключенный к зарядке телефон поближе к краю стола. — Включай, звони.

Я включил телефон и под внимательным взглядом следователя ввёл код разблокировки. Плевать, что он его теперь знает! У меня в телефоне нет никакого компромата, я перед законом чист и прозрачен, как стакан дистиллированной воды. Как только я открыл «Контакты», Потапов меня предупредил:

— Звонок положен только один. Так что хорошо подумай, кому будешь звонить!

— Я уже подумал, — ответил я и собрался было ткнуть в имя «Конрад Иванович», но Потапов меня остановил.

— Разговор разрешён только на громкой связи, чтобы я всё слышал. Ты можешь только сообщить, что задержан и где находишься. Больше ни о чём не говорить!

— А где я нахожусь, кстати? — поинтересовался я. Городок, в который меня привезли, мне опознать не удалось.

— Межмуниципальный отдел МВД РФ Гвардейский, — официальным тоном отбарабанил Потапов.

— Гвардейск?

— Ну да. А ты думал — где?

— Нигде не думал. Я звоню?

— Звони, звони. Но на громкой связи.

Я набрал Конрада Ивановича и включил режим громкой связи. Уже после второго гудка послышался взволнованный знакомый голос:

— Доброе утро, Кирилл! Где вы так задержались? У вас всё в порядке?

— Здравствуйте, Конрад Иванович! — громко сказал я, наклоняясь к лежавшему на столе телефону. — Нет, не в порядке. Меня задержала полиция. Я сейчас нахожусь в ОВД Гвардейска.

— Полиция? Почему вас…

Но я перебил старика и заговорил быстро и чётко:

— С Олесей случилась беда. Её увезли в больницу, в какую — я не знаю. У неё черепно-мозговая…

Потапов молниеносным движением прервал звонок и сграбастал телефон со стола.

— А вот это пойдёт в протокол как намеренная помеха следствию! — рявкнул он так, что я вздрогнул. Но это был чисто рефлекторный испуг — от внезапного громкого звука. Я совершенно не боялся, наоборот — ликовал. Всё, что хотел, я сделал, что надо было сообщить, — сообщил. Дальше уже Конрад Иванович и Глеб Генрихович разберутся: обзвонят скорые, больницы, найдут, куда её увезли. А этот красномордый может орать сколько угодно.

Впрочем, Потапов быстро остыл и успокоился. Однако выражение лица у него резко переменилось. Из сочувственно-заинтересованного оно превратилось в жёсткое и решительное. С таким лицом боксёры выходят на ринг в решающем раунде. Я же — наоборот, расслабленно улыбнулся, очень довольный тем, что всё получилось.

— Лыбишься, да? — тихо, но угрожающе спросил Потапов. — Думаешь, развёл меня как лоха? Только я не лох, Кирюша. Зря ты так считаешь, ой, зря!

— Я так не считаю, — возразил я, но Потапов снова взорвался и треснул ладонью по столу.

— Хватит мне тут фазана заряжать! — заорал он так, что, наверное, стены завибрировали. — Думаешь, я реально купился на всю твою туфту? Какие, к хренам собачьим, маслята в ноябре?! Какой нахрен автобус, если тебя задержали в пять-тридцать?! Автобусы раньше шести не ходят! Какой овраг, если на потерпевшей — ни грязи, ни царапин, ни ссадин — ничего, кроме раны на голове?! Дача ложных показаний — это отягчающее обстоятельство! Тяжкие телесные, с особой жестокостью, в отношении несовершеннолетней — это сто одиннадцатая УК, часть вторая. До десяти лет! Десятка, понимаешь? Десятка тебе ломится! И ты ещё усугубляешь!

В этот момент заиграла песня «Что ж ты, фраер, сдал назад»: у Потапова зазвонил телефон. Его аж перекосило от того, как это не вовремя. Но он всё же ответил громогласным:

— Да!

То, что ему сказали, сделало следователя задумчивым и хмурым.

— Сейчас! — буркнул он, спрятал телефон в карман и, ничего не говоря, вышел из кабинета. Я остался сидеть один.

Десять лет? Реально? Или это он запугивает? Хочет меня на понт взять? Блин! Если Олеся не придёт в себя, я ведь ничего не смогу им доказать, никак не оправдаюсь. А если они ещё и тело Серого найдут? Приедут, например, со служебными собаками, пойдут по моим следам и выйдут на ту самую поляну… Тогда уже не десять лет, а… пятнадцать? двадцать? Или сколько там дают за убийство? Блин, почему я хотя бы ментовские сериалы не смотрел? Хоть чуть-чуть бы в этих делах шарил!

Дверь распахнулась, и вошёл всё такой же хмурый Потапов. Он обошёл стол, выдвинул ящик, достал из него чистый лист. Взял лежавшую на бумагах ручку. Опять обошёл стол, положил бумагу и ручку с другой стороны стола, передо мной.

— Пиши! — сказал Потапов.

— Что писать?

— Чистосердечное пиши.

— Что-что?

— Пиши чистосердечное признание. В убийстве гражданки Высоковой Олеси Глебовны.

Глава 2. Под протокол

Как я дожил до прозы

с горькою головой?

Вечером на допросы

водит меня конвой.

Лестницы, коридоры,

хитрые письмена…

Красные помидоры

кушайте без меня.

Борис Чичибабин

Я не мог поверить в услышанное. Убийство? Это значит, что Олеся… Даже мысленно невозможно было произнести это страшное слово. Может, я ослышался? Может, он сказал написать объяснительную, или как это у них называется?

— Простите, пожалуйста… Вы не могли бы повторить: что именно я должен написать? — с трудом выговорил я, потому что во рту пересохло и язык еле ворочался.

— Мог бы! — охотно и даже с энтузиазмом откликнулся следователь, который стоял, нависая надо мной своими двумя метрами роста. — Бери ручку и пиши: «Чистосердечное признание». А дальше — излагай во всех подробностях, как ты затащил девочку в лес, как… изнасиловал и ударил по голове. Это, Кирюша, — Потапов похлопал меня по плечу, — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее смерть потерпевшего. Статья «три однёрки», часть четыре. Тут уже срок от двух до пятнадцати. И если сознаешься, получишь по нижнему.

Он говорил очень напористо, очень убедительно, однако я его не слушал. У меня в груди расплывалось облегчённое тепло, а жуткая боль, охватившая меня на несколько секунд, отступала.

Я понял, что он врёт и Олеся жива.

Следователя подвела одна-единственная деталь: он решил сымпровизировать и придумал изнасилование. Нет, логика в его версии была. Зачем бы ещё взрослый разведённый мужик мог затащить в лес несовершеннолетнюю девчонку? Что им ещё там делать? Не грибы же собирать! Тем более, с маслятами я не угадал. Если бы Олеся умерла, то при осмотре тела теоретически могли найти следы изнасилования. Но я-то знал, что следов нет и быть не может. Значит, всё это враньё. Олеся жива!

С трудом сдерживая улыбку — губы так и норовили расплыться — я взял ручку, придвинул бумагу… Потапов тут же замолчал, и я легко представил себе его чувства в этот момент. Это было сродни ощущениям рыбака, у которого поплавок внезапно ушёл под воду, и удилище гнётся, показывая, какая солидная рыба клюнула: самое главное — чтоб не сорвалась.

Рука легла на бумагу и, после нескольких секунд колебаний, вывела на листке сначала огромную пятёрку, а рядом с ней — единицу.

Я отложил ручку в сторону и протянул листок Потапову. Он озадаченно смотрел на мои цифры.

— Это что за художество? — наконец спросил следователь.

— В соответствии с правом, данным мне пятьдесят первой статьёй конституции, я отказываюсь от дачи показаний, — заявил я, а потом не выдержал и всё же улыбнулся. — Хотел вам кое-что другое нарисовать, но подумал, что это будет совсем грубо.

Потапов не сумел скрыть своего разочарования. Он выдернул бумагу из моих пальцев, обошёл стол, грузно опустился в кресло. Долго смотрел на листок, потом поднял глаза на меня.

— Это ты правильно сделал, что не нарисовал, — сказал он странным сдавленным голосом, в котором я почувствовал еле сдерживаемый гнев. — Иначе уже сегодня в пресс-хате с этим «кое-чем» познакомились бы некоторые отверстия твоего тела.

Он взял мой листок с нарисованным номером, отставил руку, словно любуясь, а потом резко смял бумагу и скомкал до размера теннисного мяча.

— Ты у нас, значит, очень умный, да, Кирилл? Про пятьдесят первую статью знаешь, — сказал он, заводясь всё больше. — Только если ты такой грамотный…

Он внезапно швырнул смятую бумагу и попал точно мне в лоб.

— …хрена ли тогда не шаришь, что пятьдесят первую можно взять, только если ты подозреваемый! А ты пока — даже не свидетель! Потому что ещё никакого дела не возбуждено!

Потапов произносил «возбуждено», разумеется, с ударением на «у», как все менты. Но поправить его у меня не хватило наглости. Он и так был чрезвычайно раздражён тем, что не смог «расколоть» меня сходу и заставить написать «чиста сердечное». Впрочем, надо отдать следователю должное: он быстро вернул контроль над эмоциями и даже занялся самоанализом.

— С изнасилованием я лоханулся, да? — неожиданно доверительно спросил он. — Не вмастил? Странно… А что ж ты её не оприходовал? Не сумел? Ну ничего, у мужиков так бывает, бывает… Или она стала сопротивляться, и ты её по башке каким-нибудь булдыганом отоварил? А? Так было, Никаноров?