Cага Дераверна. Заповедь Дракона

Он всхлипнул, до боли прикусил губу и мотнул головой, будто хотел вытрясти из себя эту мысль. Что мог сделать ребенок? Ничего. Он это понимал. Но понимание не приносило облегчения. Наоборот — только сильнее душило.

— Нет... нет... — сказал он уже тише, упрямее. — Я выжил. Я выжил, и это не просто так.

Он поднял мокрое от слез лицо к черным ветвям.

— Слышишь меня? — шепнул он в пустоту, сам не зная, к кому обращается: к отцу, к лесу, к равнодушному небу. — Я клянусь... Я отомщу. Клянусь тебе. Всем им.

Последние слова сорвались у него с дрожью, почти жалко, по-детски, но в них уже было что-то твердое, острое. Не сила — до силы было далеко. Не мужество — он все еще боялся до тошноты. Но зерно чего-то темного, упорного уже легло ему в сердце. Потом пришла пустота. Так всегда бывает после сильной боли: сначала она рвет человека изнутри, а потом вдруг отступает на шаг, оставляя после себя глухую, тяжелую тишину. Мальчик сидел, обхватив колени, и думал то об одном, то о другом, не в силах удержать ни одну мысль до конца. Что будет дальше? Куда идти? Есть ли кто-то еще живой? Возвращаться нельзя. Оставаться на месте — тоже. А если лес полон чудовищ? А если те люди все-таки найдут его? А если он умрет здесь, один, и никто даже не узнает его имени? Так, в слезах, страхе и изнеможении, прошел не один час. Ночь стала тише. Ветер блуждал между ветвей, порой доносился далекий вскрик какой-то ночной твари, и от этого звука по спине полз холод. Но усталость оказалась сильнее горя. Голова сама собой склонилась набок, веки налились свинцом, и в конце концов мальчик уснул, прижавшись к корням огромного дерева, словно искал у него защиты. Сон был тяжелым, рваным. Ему снился дом — но без стен. Очаг — но холодный. Отец стоял на пороге и что-то говорил, только слов было не разобрать. А потом его лицо заливала тень, и вместо глаз оставались две черные ямы, глубокие, как лесная чаща. Под утро мальчик вздрогнул и проснулся. Первым делом он не понял, что именно не так. Потом сердце у него провалилось куда-то вниз. Того дерева рядом не было. Он резко поднялся, огляделся и застыл, не веря своим глазам. Лес изменился. Не чуть-чуть, не так, как меняется местность с рассветом, когда ночные тени отступают, а по-настоящему. Стволы стояли иначе. Кусты были не те. Даже цвет листвы казался другим — не теплым золотым, как ночью, а блеклым, почти мертвенным. Земля под ногами была усыпана сероватой листвой, а не яркими лепестками. И того исполинского дерева, под которым он уснул, не было вовсе. Будто оно ему привиделось.

Мальчик медленно повернулся кругом, всматриваясь в чащу.

— Нет... — шепнул он. — Нет, нет, нет...

Ему вспомнились деревенские байки, которые у очага пересказывали взрослые, когда думали, что дети уже спят. О лесных эльвах, что заманивают путников в чащу и уводят детей так далеко, что те уже не находят дороги назад. О волколаках, что встают на задние лапы выше человека и умеют подражать знакомым голосам. О бледных духах, блуждающих между деревьев перед чьей-нибудь смертью. И о тех, кто уходил из деревни искать лучшую долю — и не возвращался никогда. Тогда эти истории казались страшными и притягательными одновременно. Теперь в них не осталось ничего сказочного. Теперь мир просто показал ему свое истинное лицо. Жестокое. Темное. Равнодушное. Он сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Так вот оно как... — тихо сказал он сам себе. — Вот какой он, этот мир.

Для такого возраста мысль была слишком тяжелой, но после этой ночи он уже не мог думать по-детски. Невинность сгорела вместе с домом, с криками, с кровью на полу. Осталось только идти вперед. Он вытер лицо ладонью и сделал первый шаг. Разницы и правда не было. Стоять на месте — значит ждать. Чего? Голода, холода, хищников, погони. Идти — хотя бы значило надеяться, пусть даже глупо. Может, лес и впрямь кончится. Может, впереди найдется ручей, дорога, заброшенная хижина или хоть что-нибудь, кроме бесконечных деревьев. Он брел все глубже в золотую чащу и понимал даже своим юным умом, насколько это место опасно. В этом лесу было что-то неправильное. Здесь даже тишина звучала враждебно. Ветви шуршали не от ветра, а будто перешептывались между собой. Корни выползали из земли, словно пытались зацепить неосторожную ногу. А свет — бледный, утренний — не разгонял мрак, а только делал его видимым. Он вспомнил тех, кто уходил из деревни. Мужчину, мечтавшего стать торговцем. Двоих братьев, решивших податься в наемники. Девушку, что говорила о большом городе, где улицы вымощены камнем. Никто из них не вернулся. И вдруг ему пришла странная мысль, почти упрямая в своей детской наивности.

— Может... они нашли, что искали, — пробормотал он. — Потому и не вернулись.

Он сам не слишком верил в это, но мысль согрела его на несколько мгновений. Не все должно кончаться смертью. Не все дороги ведут в могилу. Хотелось верить, что хотя бы иногда человек уходит — и находит не ужас, а что-то лучшее. Он невольно вспомнил отца. Как тот иногда, устав после работы, глядел вдаль, туда, где за полями начинался лес, и говорил с грустной усмешкой:

— Мир большой, сын. Больше, чем наша деревня. Может, однажды и ты его увидишь.

Тогда это звучало почти как обещание. Теперь — как насмешка судьбы.

— Как и обещал мой отец... — горько прошептал мальчик.

Он шел дальше. Ветки шуршали над головой. Под ногами ломались сухие сучья. Иногда ему чудилось, будто справа или слева кто-то идет параллельно, прячется за стволами и не показывается на глаза. Несколько раз он резко оборачивался, но видел только неподвижные деревья и клочья бледного тумана, стелившегося у земли. Чем дальше он продвигался, тем гуще становилась тревога. Она уже не била в грудь, как ночью, а свернулась внутри холодным узлом. Мальчик старался ступать тише, дышать ровнее, прислушивался к каждому шороху. И вдруг замер. Между деревьев, на небольшой поляне, стояло что-то... или кто-то. Сначала ему показалось, что это просто утренний туман собрался в человеческий силуэт. Но силуэт не рассеивался. Он был тонкий, бледный, полупрозрачный, словно сотканный из белесого дыма и лунного света. Призрак. Настоящий призрак. Он не парил грозно и не выл, как в страшных сказках. Напротив — в нем было что-то тихое, печальное до дрожи. Он стоял, чуть склонив голову, и медленно, почти бережно тянулся к цветку, выросшему у корней дерева. Цветок напоминал тюльпан, только еще не распустившийся до конца. Его лепестки были плотные, темно-золотые, с алыми прожилками, будто в них застыли тонкие струйки крови. Призрак касался его снова и снова, но полупрозрачные пальцы проходили сквозь стебель, не в силах ухватиться. В этом движении было столько беспомощности, что у мальчика по коже побежали мурашки. Он резко пригнулся и юркнул за ближайший ствол, прижавшись к нему всем телом. Сердце колотилось так громко, что казалось — его услышат за сотню шагов. Он зажал рот ладонью, чтобы не выдать себя дыханием, и осторожно выглянул из-за дерева. Призрак по-прежнему тянулся к цветку. Медленно. Упорно. Почти нежно. Мальчик не понимал, что страшнее — если дух вдруг обернется... или если так и не обернется вовсе. Он замер и стал наблюдать.

По всей видимости, перед ним был призрак девушки. На ней еще держалось платье — не новое и не целое, но упрямо сохранившее в себе что-то от прежней жизни. Ткань была бледной, словно выстиранной лунным светом, местами порванной и истончившейся до прозрачности. Когда-то оно, должно быть, было красивым: с узким лифом, длинной юбкой и тонкой вышивкой у ворота. Теперь же платье лишь смутно напоминало о том, что перед ним не тень и не морок, а чья-то забытая смерть. Мальчик затаил дыхание.

— Нельзя попадаться ей на глаза, — успел подумать он, и в груди у него неприятно сжалось, будто кто-то холодными пальцами задел сердце.Но в тот же миг призрак резко обернулся, точно что-то услышал. Он оставил попытку поднять цветок, который чуть покачивался у корней дерева, и исчез так внезапно, словно его и не было. У него похолодели ладони.

— Я ее спугнул? — мелькнуло у него в голове. Он не успел даже толком втянуть воздух, как сзади прошелся сухой, настороженный шорох.

Мальчик резко напрягся и оглянулся через плечо.Призрак стоял уже позади него.Не нападал. Не скалился. Не тянул к нему костлявые руки. Он просто смотрел — внимательно, почти изучающе, как смотрят на редкую, незнакомую вещь. На незваного гостя, забредшего туда, где ему быть не следовало. Мальчик попятился и тут же наткнулся спиной на ствол дерева. Кора царапнула лопатки сквозь тонкую ткань рубахи. Сердце у него забилось быстрее. Он, не думая, схватил с земли палку — длинную, сучковатую, с кривым, потемневшим от сырости концом — и выставил ее перед собой так, как учил отец.Отец всегда говорил, что палка в руке — это уже не совсем страх. Это хотя бы видимость защиты.Мальчик крепче сжал древко, надеясь, что призрак испугается или отступит. В двенадцать лет очень легко верить, будто любая преграда может спасти тебя, если держать ее достаточно уверенно. Он еще не понимал главного — если бы этому существу и правда понадобилось причинить ему вред, никакая палка не остановила бы его.Но надежда упряма, особенно когда вокруг темный лес и рядом только собственное дыхание.Призрак медленно подлетел ближе. Он вжался в дерево сильнее, хотя дальше отступать уже было некуда. Он оказался зажат между влажной корой и тихим, бесшумным существом из холодного света. Он даже не решился замахнуться — рука будто одеревенела от страха.А потом призрак заговорил.Голос у нее был тихий, ровный и удивительно мягкий, с той самой осторожной нежностью, какая бывает у женщин, убаюкивающих ребенка или утешающего человека после долгой беды. В этом голосе не было ни злобы, ни голода, ни хищной усмешки, которых мальчик так боялся.

— Здравствуй, не бойся меня, — сказала она.

Мальчик уставился на нее широко раскрытыми глазами. Он и представить не мог, что призраки вообще умеют говорить. В книжках, которые он читал, они были совсем другими: голодными, страшными, лживыми. Такие сущности заманивали путников в чащу, притворялись знакомыми голосами, обещали помощь — а потом забирали жизнь. Его отец, хоть и был всего лишь конюхом, грамоте был обучен и сына своего учил старательно. Вечерами он ставил перед ним потрепанные книги и говорил: «Больше читаешь — больше знаешь». Он помнил эти слова лучше многих других. И потому сейчас его пугало не только то, что перед ним стоял призрак, но и то, что этот призрак совсем не походил на описанного в книгах.Она не выглядела чудовищем.Да, ее лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза казались слишком глубокими и темными, словно в них застыла давняя печаль. Но в чертах не было жестокости. Напротив, в ней ощущалась какая-то тихая, забытая доброта — почти человеческая. От этого становилось еще страшнее, потому что чудовище, притворяющееся добрым, вдвойне опаснее.Мальчик сглотнул. Колени у него заметно дрожали.

— Не говори со мной — выдавил он наконец. Голос предательски сорвался на хрип.

— Уйди, пожалуйста. Мне страшно.Призрак чуть отстранился. В ее неподвижности мелькнуло что-то похожее на растерянность, будто она и правда не ожидала такой просьбы.

— Я не причиню тебе вреда, — сказала она так же мягко. — Я даже ничего не могу коснуться. И тебя тоже.Она слегка приподняла руку и медленно протянула ее к ближайшей ветке, лежавшей у ног мальчика. Пальцы прошли сквозь древесину, не задев ее даже краем. Затем она осторожно приблизилась к мальчику, словно желая показать, что не лжет.

— Видишь? — почти шепотом добавила она.

— И правда — тихо ответил он.

Дети двенадцати лет, как правило, сперва верят глазам, а уж потом всему остальному. И, увидев, что призрак и впрямь не способен коснуться ни его, ни палки, мальчик почувствовал, как страх понемногу отступает. Осторожно, не сразу, но упрямая дрожь в груди начала стихать.В конце концов, если она не может ударить его, значит, по крайней мере, прямо сейчас он в безопасности.Призрак немного отодвинулась, давая ему больше воздуха. Потом опустилась — точнее, почти опустилась — на колени перед ним, и ее призрачное платье мягко легло на землю. Оно не помялось, не запачкалось, не намокло от лесной сырости, будто касалось не травы, а чего-то совсем иного, скрытого от глаз живых.Ингвар, заметив это, снова замер от удивления.Лес и правда был полон странных вещей. Но эта странность была не зловещей — скорее печальной, старой, как забытая могила.

— А что ты тут делаешь? — спросила она осторожно, почти с детским любопытством.

Мальчик опустил взгляд.Ему не хотелось отвечать сразу. Не хотелось открывать все, что накопилось внутри за этот день, за прошлую ночь, за всю ту жизнь, от которой он убежал. Но молчание затягивалось, и в конце концов он тихо произнес.

— Я ушел из дома. Слова прозвучали глухо и тяжело, словно камень, брошенный в глубокую воду.

— Почему? — спросила она тут же. И после короткой паузы добавила: — И как тебя зовут?

В ее голосе было столько искреннего интереса, что Ингвар невольно насторожился еще сильнее. Она говорила так, будто давно не беседовала ни с кем живым. Или будто вовсе не знала, каково это — иметь рядом кого-то, кто отвечает тебе не из страха, а по желанию.Мальчик помедлил. Стоило ли вообще отвечать? Есть ли в этом хоть какой-то смысл? Но взгляд у нее был не требовательный, а терпеливый, и это неожиданно сбивало с толку.

— Айсер, — сказал он наконец.Произнес он это с заметным трепетом. Имя ему очень нравилось. Отец дал его не случайно. в честь одного из героев древности, последователя Арлея Жестокого — человека, который, по старым книгам, пытался защищать простых людей и за это был распят на столбе.Отец часто говорил, что имя — это не просто звук. Это память. Это то, что человек несет за собой всю жизнь.

— Красивое имя, — тихо отозвался призрак. — Ты остался один? Айсер неловко кивнул.Это было и так понятно. Если маленький ребенок сидит один в лесу, весь взъерошенный, в грязной одежде, с руками, сжатыми на палке, — тут уж не нужно быть мудрецом, чтобы догадаться, что с ним случилось нечто плохое. Сразу видно: или сирота, или беглец. А между этими двумя бедами, в сущности, не так уж и много разницы.Призрак медленно приблизилась и осторожно, словно боясь спугнуть, протянула руку к его голове. Пальцы прошли сквозь волосы, не коснувшись кожи, но движение было таким внимательным, что Айсер все равно ощутил странное тепло — не на теле, а где-то внутри, под ребрами.

— Хочешь пойти со мной? — спросила она.

Мальчик вскинул голову.

— Нет. — Мальчик вскинул голову.

— Почему же? — cпросила она.

Он покусал губу, переминаясь с ноги на ногу.

— Я тебе не доверяю, — признался он наконец, стараясь говорить тише, чтобы не показаться грубым. — И не знаю, кто ты такая.

Призрак несколько мгновений молчала. В ее неподвижности чувствовалось, как она обдумывает ответ, будто и правда хотела убедить его, но не находила нужных слов.Наконец она мягко сказала.

— Как хочешь. Оставайся здесь, если желаешь. Только помни: скоро стемнеет. А в темноте этот лес становится совсем другим.Она чуть повернула голову, будто прислушиваясь к чему-то, что мальчик не мог услышать. Между деревьями уже сгущались длинные тени, и вечерний воздух холодел с каждой минутой. Где-то далеко, за гнилыми корнями и черными стволами, тоскливо ухнула птица.Призрак развернулась и сделала шаг в сторону, уводя за собой бледный след сырого воздуха. Айсер, сам не зная почему, не сводил с нее глаз. Она замолчала, выжидая. Ее бледные губы тронула едва заметная, почти лукавая тень улыбки. Она знала, что зерно сомнения уже пустило корни в душе ребенка. Айсер беспокойно огляделся: лес вокруг стремительно терял свои золотистые краски, превращаясь в нагромождение уродливых черных теней, пожирающих остатки света. Мальчик понимал — она права. Остаться здесь одному означало сдаться на милость той тьме, что уже начала скрестись в корнях старых дубов.

— Ладно, — выдохнул он, делая первый шаг вслед за призрачным маревом ее платья.

Поравнявшись с ней, Айсер внезапно, словно повинуясь детскому порыву найти защиту, попытался схватить ее за руку. Его пальцы сжались, но встретили прохладную пустоту, будто он попытался поймать туман над утренней рекой. Мальчик вздрогнул и резко отдернул руку, пряча ее в складках своей грязной рубахи. Призрак обернулась и улыбнулась шире — ее маленькая манипуляция сработала безупречно. Живое существо всегда тянется к теплу, даже если это тепло исходит от мертвой души. Они двинулись вглубь чащи. Ноги Айсера утопали в ковре из прелой листвы, которая под его сапогами хрустела слишком громко в этой могильной тишине.

— Здесь... красиво, — спустя долгое время прошептал мальчик, скорее чтобы отогнать давящее безмолвие.

— Да, — отозвалась она, и ее голос прозвучал как шелест сухой травы. — Ты прав, Айсер. Красиво и невыносимо одиноко.

Мальчик несколько секунд шел молча, глядя на то, как ее босые ноги не задевают ни единой травинки. Любопытство, это единственное оружие детей против страха, взяло верх.

— А как так вышло, что ты стала... такой? — он замялся, подбирая слово. — Призраком?

Она остановилась и посмотрела на него так долго и пристально, что Айсеру захотелось стать еще меньше. В ее глазах не было зрачков — только бесконечная дымчатая бездна.

— Честно говоря... я не помню, — её плечи зябко дрогнули. — Ни своего имени, ни того, как оборвалась нить моей жизни. Ни даже того, что это за проклятое место. Просто однажды я проснулась здесь, и с тех пор время для меня остановилось.

Айсер задумался, пытаясь представить, каково это — забыть самого себя. Отвлекшись, он не заметил выпирающий из земли корень, зацепился носком сапога и с глухим вскриком повалился на землю. Девушка-призрак тут же кинулась к нему, ее руки судорожно дернулись, пытаясь подхватить, помочь подняться, но они лишь бессильно прошли сквозь его плечи. Она резко отпрянула. Тишину леса вспорол резкий, надрывный плач. Это было так неожиданно и жутко, что Айсер забыл о боли. Он быстро поднялся, отряхнул ладони от сырой земли, не обращая внимания на саднившие, ободранные колени. Сделав шаг к ней, он сел на корточки прямо напротив сотрясающейся от рыданий тени.

— Эй, ну ты чего? Не плачь. Слышишь? Мы... мы во всем разберемся, — он говорил это так уверенно, как мог только маленький мальчик, верящий в сказки об отважных героях.

Она попыталась утереть щеки прозрачными ладонями, и в ее глазах отразилось искреннее отчаяние: слезы текли по лицу, но она не могла их даже коснуться. Настоящая насмешка судьбы — сохранить способность страдать, но лишиться возможности утереть собственные слезы.

— Х-хорошо... — выдавила она, стараясь унять дрожь.

— Знаешь, — Айсер неловко улыбнулся, — ты сейчас чем-то похожа на мою маму. Когда она расстраивалась.

Призрак замерла. Это сравнение подействовало лучше любых уговоров; слезы в ее глазах подсохли, сменившись странным, теплым светом. Мальчик вдруг протянул ей руку, ладонью вверх. Он знал, что она не сможет ее взять, что это лишь жест, но хотел как-то ее поддержать. Девушка медленно, с опаской опустила свою руку на его ладонь. И вдруг оба замерли. В месте касания воздух словно загустел. Айсер почувствовал легкое покалывание, как от статического электричества, а она... она ощутила под пальцами твердость и живое тепло. Впервые за вечность она коснулась чего-то реального.

— Невероятно, — прошептала она, крепче сжимая его руку. — Я знаю, где в этом лесу растет Древо-Старейшина. Оно самое высокое, там мы будем в безопасности. Нам нужно туда.

Айсер послушно кивнул, и они пошли дальше, скованные этой странной, почти невозможной связью. Тем временем небо над Золотым лесом начало наливаться тяжелым свинцом. Тучи сгущались так стремительно, будто их подгонял чей-то злой умысел. Дождь был здесь редкостью, почти чудом — лес обычно сам хранил свою влагу и отпугивал непогоду. Но сейчас надвигалось нечто иное. Как говорили в Земрисе: «Если небо чернеет над золотом крон — оно несет беду. Прячься, закрой все двери, ибо само провидение отвернулось от