Полная версия
ВелеДариУм. Хрупкий Баланс
Они идут быстро. Шаги звучат глухо, будто лес специально гасит их, чтобы не спугнуть эту хрупкую минуту. Тарган идёт спиной вперёд, не сводя глаз с Отряда, пока не убеждается: вот, ложбинка. Вот, дети встали в круг. Вот, Веста уже чуть расставила ноги, будто примеряется к роли «старшей».
— Здесь, — говорит он, опускаясь на одно колено, чтобы быть с ними на одном уровне. — Тут тихо. Тут корни не шевелятся. Тут воздух пахнет не тяжестью, а просто лесом. Стойте тут. Не выходите за край травы.
Лира хочет что-то спросить, но только открывает рот и снова закрывает. Вместо слов она просто кивает.
— Мы будем здесь.
Тарган на миг чуть улыбается. Но затем его лицо серьёзнее каменных Львов, которые провожали их выход.
- Понимаю, что мы ещё не далеко ушли, так что считайте это репетицией настоящего привала.
Он смотрит прямо на Весту:
— Ты остаёшься за главную. Вас шестеро — когда я вернусь, должно быть столько же. Если что-то не так … хоть что-нибудь. Вот прямая Тропа обратно к Барьеру. Забежите за него — будете в безопасности. Ты поняла?
Веста кивает, не моргая. В её глазах упрямая собранность: она запомнила каждое слово.
— Остальные, — Тарган переводит взгляд с одного на другого, задерживаясь на каждом ровно на миг. — Смотрите на Весту. Если она стоит ровно — всё в порядке. Если делает шаг назад — вы делаете шаг назад вместе с ней. Никаких «я посмотрю». Никаких «мне показалось». Вы — отряд. Отряд не распадается.
Он снимает сумку и кладёт на траву — пряжкой к детям, будто это лицо, которое будет на них смотреть.
— Эта сумка останется здесь вместо меня. Она будет смотреть на вас.
Тарган достаёт огниво, щёлкает — и на миг в ложбинке становится светлее.
— Ярвик. Хворост на тебе.
— И на мне, — тянет руку Лира.
— Хорошо. Только сухие ветки. Костёр — малый. Следите, что б не разгорался.
Не отпуская взгляда от Отряда, он делает полшага к Весте и кладёт ладонь ей на плечо так, чтобы она чувствовала этот вес.
— Доложи готовность. По одному. Быстро.
Веста вскидывает подбородок:
— Я держу круг. Никто не выйдет за черту.
Ярвик:
— Хворост. Только сухой. Не уйду дальше, чем вижу Весту.
Лира:
— Помогу Ярвику. Слежу за шумом.
Светмира:
— Периметр. Если что шевельнётся — сразу на Весту.
Тенея:
— Тени. Если свет станет резким — скажу.
Ладемира:
— Площадка. Плотно, ровно. Ни одна искра не уйдёт в траву.
Тарган кивает. И от похвалы, и от того, что услышал: каждый знает свою задачу.
Пауза ровно на три удара сердца.
— Если в течении двух часов я не вернусь, — произносит он так, что даже ветер будто притихает, — бегите к Барьеру. Не ждите. Не спорьте. Просто бегите. Это не трусость. Это правило.
Веста снова кивает. Теперь в её взгляде не только собранность — в нём тень понимания: он не пугает, он даёт им право на спасение.
— Хорошо, — кивает Тарган. — Я только туда и обратно. Ни шагу отсюда. Я вернусь.
Он делает паузу, чтобы они успели почувствовать эту тишину, успели поверить, что тут безопасно. Потом медленно отступает на несколько шагов, пока между ним и детьми не остаётся полоса из камней — будто специально выложенная граница.
Тяжесть снова накатывает, но теперь она ложится только на него — как плащ из мокрого железа. И в этой тишине, в этом плотном, неподвижном воздухе, Тарган вдруг ясно понимает: «Ты знаешь, куда ведёшь. Теперь узнай, сможешь ли удержать».
Он кивает — себе. — Смогу, — шепчет он так тихо, что даже ветер не уносит этих слов. — Я их удержу.
Тарган разворачивается и идёт обратно к валуну.
На Алтаре по прежнему Дары и его карта, просто лежит, словно забытая.. Перья на Алтаре снова чуть шевелятся, звякают — теперь уже как предупреждение, как тихий звон. Дыхание Леса плотное. Шелест листвы перерастает в шёпот чего-то древнего и могущественного. Корни на валуне подобны змеям, которые вот-вот оживут.
По спине пробегает короткий, острый холод, будто кто-то проводит по коже ледяной веткой. Таргану кажется, что деревья чуть сдвинулись: тропа, по которой они пришли, на миг стала уже, а просвет между стволами — темнее. Будто Лес тихо подтягивает свои границы, замыкая кольцо. Это длится мгновение. Но Тарган успевает заметить: здесь не просто тишина. Здесь кто-то считает шаги и запоминает лица.
Взгляд Невидимого, тяжёлый и неторопливый, что скользит по его плечам и замирает на затылке. Он — вся эта тишина, в которой слышно, как корни шевелятся под землёй. И Он уже здесь — в каждом шорохе, в каждом узле корней, в этом воздухе, который будто держит крепче обычного.
- Я здесь. И я один : - говорит Тарган Каменный Щит Лешему: - Говори, что мне надо сделать, что бы мы прошли.
Пока огонь шепчетТарган скрывается за деревьями. Веста Громова стоит прямо, будто в оцепенении. Она теперь главная — а что с этим делать, не знает. Начинать командовать? Заставить всех стоять ровно? И сколько им так стоять?
— Я так поняла, что у нас привал. А на привале отдыхают и расслабляются, — говорит Ладемира, расстёгивая сумку и доставая альбом. — Там под кустом очень необычный гриб. Не знаю, заговорит ли он. Но я обязательно должна его нарисовать.
Она оставляет сумку у костра и направляется к кустам. Веста хочет крикнуть: «Стой, нельзя!» — но сдерживается. Ничего опасного. Пока. И она молча провожает Ладемиру взглядом.
Ярвик и Лира болтают и собирают хворост. Весте кажется, что они уходят всё дальше, но она их видит. Главное — видеть всех. И чтобы так и оставалось.
— Не расходимся далеко, — произносит Веста, стараясь звучать уверенно, хотя в голове всё путается. — Мы должны видеть друг друга.
Ладемира отзывается уже из‑за кустов:
— Ладно.
Ярвик и Лира лишь на миг оборачиваются, переглядываются, пожимают плечами — не понимают, чего от них хотят, — и снова принимаются болтать и собирать ветки.
— А если разбежаться и прыгнуть через костёр? Плащ не загорится? — вдруг весело спрашивает Светмира.
В этой лёгкости Веста сразу видит угрозу.
— Я бы не стала это проверять, — бурчит она.
Лицо Светмиры на мгновение грустнее, она вздыхает.
— Ну тогда я тоже пойду что‑нибудь нарисую.
Она оставляет сумку рядом с Вестой и костром, берёт альбом и карандаш и идёт к камням — но лицом к Весте.
— Смотри‑и, меня видно хорошо! — игриво произносит она и машет.
«Они будто издеваются, будто специально провоцируют!» — с досадой думает Веста. Но тут же сама себя одёргивает: нет, не издеваются. Просто не чувствуют того, что чувствует она. И всё равно ей хочется крикнуть: «Стойте на месте!» А вместо этого она просто крепче сжимает кулаки и напряжённо ходит по ложбине туда-сюда.
- Мне кажется он тебя проверяет…: - вдруг слышит Веста и замирает.
Тенея Лун, которая до этого вела себя так идеально — стояла и слушала так, что на неё даже внимания никто не обращал, теперь сидит на корточках у самого костра. Внимательно смотрит на пламя. Прядь волос скрывает один глаз. Блики костра пляшут по ней — по одежде, волосам, лицу, отражаются во взгляде. Как будто она была здесь всегда, и Веста не может понять, как она прошла мимо или сквозь неё.
- Чего? - недоуменно спрашивает она: - Проверяет? Меня?
- Ну, не только тебя. Нас всех. Какие мы — спокойные или нервные? Не удивлюсь, если он стоит там в тени деревьев и смотрит.
- Кто стоит?
- Тарган… а может кто-то другой.
- Говоришь загадками. Но мне как-то даже и легче.
- Вот и хорошо. А я бы поспала, но днём кошмары страшнее.
- Тебе снятся кошмары?
- Да. С тех пор, как за Барьером появилась она…; - Тенея не произносит вслух про Чёрную Старуху, что б там за деревьями не оказалась, как раз она: - реально что-то хотела от меня. И мне страшно. И теперь мы здесь…
— Тарган её не боится, он нас защитит.
— Точно. И мы найдём нашего Элиана Светлячка. Часто представляю его, такого одинокого, напуганного, неизвестно где…
— Конечно, найдём! И всё будет хорошо! — и напряжение у Весты сменятся чувством уверенности и даже спокойствия.
Тенея чуть кивает, будто сама себе подтверждает эти слова, и снова смотрит на пламя. Потом тихо, будто между прочим, говорит:
— Я один раз видела три Луны. Прямо перед собой, как на ладони. Они стояли ровно, одна над другой. Я не знаю, что это значит, но от них было спокойно.
Веста слушает, не перебивая, а потом задумывается.
Смотрит то на Тенею, то на костёр, будто пытается удержать этот образ — три Луны, ровный ряд. Она говорит и в груди вдруг становится чуть тише. Просто потому, что рядом есть кто-то, у кого есть свой тихий способ держаться.
- Три Луны — это эпично. Расскажешь подробности?
Но Тенея задумчиво замолкает и замирает, вглядываясь в пляску огня. В танцующих языках пламени, вдруг, отчётливо видит идею для движения в своём танце... проступает ритм — тот самый, который она чувствует кожей: тень скользит, прячется, тянется и отступает. Узор будто сам ложится перед глазами, чёткий, как след на мокром песке.
- Так. Меня нет...: - Тенея резко встаёт, потому что идея горит, и если не схватить её сейчас, она растает. Находит ровное место, закрывает глаза, вдыхает запах дыма и хвои. Руки сами чертят в воздухе след тени. Шаг, поворот, пауза, снова шаг. Для Тенеи танец — её опора. Пока она ведёт этот разговор с тенью, мир становится понятным: есть только ритм, дыхание и движение. Тень больше не крадётся — она послушно ложится следом за каждым жестом, будто наконец признаёт: здесь хозяйка — Тенея.
Веста стоит, прислушиваясь к себе. Напряжение, которое сжимало грудь, понемногу отпускает. Она скользит взглядом по сумке Таргана — пряжка смотрит прямо на отряд, будто и правда глазами взрослого.
«Он оставил её, чтобы мы не чувствовали себя брошенными», — вдруг понимает Веста. И от этого становится чуть спокойнее.
Она расстилает на траве плед, садится, достаёт из сумки книгу и утыкается в страницы, будто в них написано самое главное правило: «Пока читаешь — всё под контролем».
- Смотри, какой Гриб! ; - говорит Ладемира подойдя к Весте и показывая свой рисунок: - Ты когда-нибудь такой видела?
Веста отвлекается от чтения и смотрит на рисунок Ладемиры. На неё с рисунка смотрит улыбающийся и подмигивающий Гриб, на тонкой ножке. У него три бороды и шляпка в виде пирамиды.
- Ну да … необычный…; - протягивает Веста: - и он что, реально улыбается и подмигивает?
- Нет. Это я сама додумала — и дорисовала глаза и рот. А он там просто стоит и молчит… может настроение не то.
- Или нас испугался…
- А почему он тогда не убежал?
- Про бегающие Грибы я не встречала ещё, только про говорящие.
- Вот бы встретить бегающий Гриб!
- Это же будет настоящее открытие! Только его нужно сначала будет поймать, что бы нарисовать.
- Точно! А ты что читаешь?
Веста немного закрывает книгу, показывая Ладемире обложку.
- Ого! «Легенда о Кощее Бессмертном». Ты её тоже стащила из кабинета Тенезара?
- Нет. Просто взяла в библиотеке. И что значит «тоже»?
- Ну… у меня тоже с собой книга ; - говорит Ладемира, убирая альбом в сумку и доставая свою книгу; - только я её, скажем так, одолжила у Тенезара. Только его самого не было в тот момент, когда я её брала. Но я надеюсь, что он и не заметит, пока я прочитаю и верну на место... у него там столько всего интересного… может и не заметит…
- «Заклинания геометрических форм» ; - удивлённо читает Веста: - и что… ты в ней что-нибудь понимаешь?
- Если честно, то пока почти ничего… хочу найти заклинание, как принять форму окружности. Или шара…
Брови Весты удивлённо ползут вверх.
- Как Колобок что ли?
- Ну… да. Или как мячик.
- А зачем тебе это?
Голос Ладемиры заговорщически игривый.
- А вот представь — я заиграюсь где-нибудь в саду. Войдёт Тарган и, как всегда, недовольно рявкнет «Всё! Закругляйся тут!». Вот я возьму и закруглюсь по настоящему. Представляешь, какое у него будет лицо?
- Да уж… хотела бы я это увидеть…
Веста улыбается, будто внутри щёлкнуло что-то лёгкое. На секунду она даже не командир, а просто девочка, которая представила, как Тарган замирает с этим своим «Всё! Закругляйся тут!», а перед ним вместо Ладемиры — идеальный шар, который тихонько катится и поскрипывает. И улыбка выходит тёплая, почти озорная: в ней столько обычного детского удовольствия, что даже воздух будто делается светлее.
Но тут же эта вспышка гаснет, как огонёк, который задул случайный ветерок. Веста снова смотрит на отряд: Тенея в танце чертит в воздухе тени, Светмира, отложив альбом, теперь царапает карандашом камень, Ярвик маячит за кустами…
И вдруг её взгляд спотыкается.
Лиры нет. Ни за кустами, ни у костра, ни где-то на краю видимости. Плащ Лиры "Крыло Тишины" и Рунозор небрежно лежат возле её сумки. Видимо сняла их, что б не мешали и не цеплялись за ветки.
Улыбка Весты испаряется, будто её и не было. Она резко захлопывает книгу — звук получается неожиданно громким, будто щёлкнула ловушка.
— А где Лира?!
Конец одиннадцатой главы...
Глава 12. Первыеиспытания
Зверь в ловушкеТарган стоит перед Алтарём. Карта лежит на камне, как забытая вещь. Он не трогает её. Нет смысла просить знак там, где знаки сами выбирают, кому явиться.
Лес не шелестит. Он стоит. И в этой тишине Тарган впервые понимает разницу: раньше был шум — ветки, птицы, шорохи, будто Лес просто живёт рядом. А сейчас он слушает. И это слушание имеет вес.
— Я здесь, — повторяет Тарган, не повышая голоса. — И я один. Говори, что мне надо сделать, чтобы мы прошли.
И вот земля под сапогами чуть проседает — не проваливается, а будто вздыхает, принимая его тяжесть. И тогда из тишины соткалось Нечто, что нельзя назвать лицом, но можно назвать вниманием.
Оно не имеет формы. Оно — как тень от огромного дерева, которая накрывает поляну целиком. Как холод, который приходит с ветром, и изнутри воздуха. Как запах сырой коры и прелой листвы, который вдруг становится и запахом, и памятью тысячелетий.
И в этом внимании есть Мера.
Вдруг Алтарь становится как экран из тёмного стекла: на его плоской вершине проступает видение - сцена, будто кто-то прокручивает её прямо в воздухе, тонким слоем света. Тарган видит не будущее и не прошлое, а то, что происходит прямо сейчас, но там, куда детям нельзя смотреть.
Он видит огромного Зверя — царя Леса, — зажатого в хитрой ловушке мороков. Металл и корни сплелись так, что любое движение стягивает узлы, и Зверь замирает, только чтобы не усиливать боль. В его глазах — не ярость, а горькое понимание: он попался, и теперь служит уроком для всех остальных. Мороки оставили его страдать для назидания другим зверям, что б те видели и не смели нарушать границы.
Ловушка не просто жестокая— она выглядит как жуткое произведение искусства: каждый узел, каждый изгиб металла будто выточен с любовью, только любовь эта холодная и мёртвая. Именно так мороки понимают созидание: не чтобы дарить жизнь, а чтобы показывать власть над ней
Зверь не может уйти, любое движение стягивает его увеличивая страдания.
- Освободи Его — шепчет Таргану Леший. - И тогда вы сможете пройти.
Тарган внимательно всматривается в местность и узнаёт. Это лесное приграничье за Блуждающим Болотом и за которым поселение мороков. И туда почти три дня пути.
- Я не могу так надолго оставить свой отряд.
И тут же воздух перед Алтарём дрожит, как над горячим камнем: на долю мгновения вместо камня возникает просвет — будто Лес на секунду приоткрыл щель между местами. Сквозь неё тянет ветром, в котором пахнет не хвоей, а железом и горькой смолой — запахом той самой ловушки.
- Воспользуйся Алтарём как порталом. Сделай шаг прямо в то, что сейчас видишь— и Лес сам перетянет тебя туда. Но помни: каждый шаг там будет стоить тебе здесь. Вернёшься тем же путём, и время, что ты проведёшь у ловушки, ляжет на Лес, как камень. Он не станет держать его вечно.
Тарган кивает, будто принимает приказ, и свой собственный долг. — Я сделаю. Но если что-то пойдёт не так — пусть Лес знает: дети не должны платить за мою ошибку. Голос Лешего звучит ровно, без обещаний:
— Лес берёт только то, что ему положено. Остальное — твоя забота.
Холод накрывает его мгновенно, будто он шагнул из тёплого дома прямо в ледяную реку. В ноздри бьёт запах железа и горькой смолы — тот самый, что тянул из щели над Алтарём. На долю секунды земля под ногами кажется чужой, не держит, и Тарган замирает, привыкая к этому новому месту, к его тяжёлому, неподвижному воздуху.
Тарган подходит не торопясь. Приседает , и первым делом смотрит не на зверя, а на стыки. Он уже знает: мороки не связывали — они собирали. Как будто ловушка — это не клетка, а инженерный узел, который должен стоять вечно и выглядеть безупречно.
Металлопластиковые трубки — гладкие снаружи, будто из выставочного зала, а внутри — хитрая резьба: металл не просто держит пластик, он вкручивается в него витками, намертво запирая саму возможность ослабнуть. Это не грубая сила — это «прогрессивная» точность: каждый стык подогнан так, чтобы натяжение бежало по кругу, как ток по проводам.
Корни, оплетающие трубки, сухие и ломкие, без живой податливости. Они не растут — они работают как арматура: жёсткая, мёртвая опора. Стоит зверю чуть шевельнуться, и металлопластик тонко щёлкает — срабатывает храповый механизм: узел подтягивает следующий, тот — следующий, и петля ложится плотнее. Любое движение только затягивает ловушку. Это и есть власть мороков: сделать так, чтобы сама механика заставляла подчиняться.
Тарган проводит пальцами по холодному металлу, потом по гладкой пластмассе. Пластик ровный, будто его делали не для леса, а для выставки, где всё должно выглядеть правильно и ничего не должно мешать. От этой «идеальной» гладкости становится злее.
Он ищет не ошибку мороков, а их самоуверенность. И находит: в одном стыке металл чуть пережимает пластик до напряжения, которое можно почувствовать подушечками пальцев. Материал уже устал держать эту безупречность. Но сломать просто так не выйдет: храповик не даст ослабить узел — он будет подтягивать обратно.
Тогда Тарган наконец поднимает глаза на зверя. В его взгляде — и ярость и мольба, и тяжёлое, терпеливое ожидание боли. Тарган видит, как зверь сжимается от каждого тихого щелчка, как старается не дышать, чтобы не сделать хуже. Эта боль — не только от клыков и когтей, она от того, что мир стал чужим и жёстким, что каждый вдох теперь тянет за собой цепь.
- Эх… и как же тебя так угораздило?
И Тарган понимает ещё одну вещь: стоит ему сделать резкий рывок — и зверь, обезумев от внезапной свободы, может броситься на него. Со зла, от страха: любое движение — это снова щелчок, снова боль, и инстинкт велит бить в то, что ближе. Тарган чувствует этот риск как холодную линию вдоль спины: он не просто освобождает — он должен сделать это так, чтобы зверь не принял его за новую угрозу.
— Тише, брат, — говорит Тарган, глядя прямо в медвежьи глаза. В них сейчас нет силы, только тяжёлое, терпеливое ожидание боли. Но Тарган знает: стоит зверю сорваться, и эта же сила ударит без разбора — может от ярости, а может от страха. Он не отводит взгляда, будто говорит этим молчанием: «Я вижу, на что ты способен. И всё равно не уйду».
Зверь косится одним глазом, будто взвешивает: человек — угроза или нет. И замирает, прислушиваясь. В его взгляде мелькает что‑то горькое, почти усталое — он уже столько раз видел, как из леса выходят те, кто пришёл не помочь, а доказать свою власть. Для него сейчас Тарган — такой же, как они: ещё одна тень, ещё один, кто может принести боль. Он смотрит на него, как на морока: пришёл ли этот с холодным узором, чтобы мучить и убивать, или он вправду хочет освободить?
И в этой секунде, когда медведь не рычит, не бросается, а просто ждёт, что сделает человек дальше, — вся тяжесть мира ложится на один шаг.
Тарган кивает ему коротко, без лишних движений. Потом медленно, без суеты, снимает с пояса топор. Клинок тяжёлый, привычный, будто продолжение руки. На обухе выбита одна короткая вязь — имя: «Затишье». Он старается не заносить его, не пугать блеском. Просто держит так, чтобы зверь видел: это не угроза, это инструмент, чтобы сломать чужую жестокость.
— Сейчас только сниму это, — повторяет Тарган ровно, будто объясняет ребёнку, как не споткнуться на лестнице. — Держи дыхание. Ещё немного.
Медведь чуть опускает ухо, будто впервые слышит какой то новый тон, и простую, тяжёлую правду. Но недоверие не уходит— оно держится в каждом мускуле. И вот, когда Тарган чуть сдвигает плечо, готовясь встать, зверь вдруг дёргает плечом в ответ — резко, до предела, будто сам себя ловит на том, что уже готов рвануться. На миг в его глазах вспыхивает старая, злая память: все, кто приходил, делали больно. И сейчас этот человек тоже может оказаться таким же. Он замирает на долю секунды — и в этом замирании слышно, как он сам себя удерживает, не давая инстинкту взять верх.
В этот миг Тарган даже не дышит. Он стоит неподвижно, позволяя зверю самому решить: броситься или сдержаться. И когда медведь, с усилием, опускает голову, признавая эту короткую передышку, — Тарган понимает: доверие не пришло, но трещина в недоверии появилась.
Тогда он встаёт, собирает в себе ту самую Силу, которую умеет держать, и бьёт — точно, ровно, без размаха. «Затишье» входит в стык, где металл пережимает уставший пластик. Сухой, злой хруст — будто лопается сама эта «прогрессивная» гладкость. Металл теряет опору, храповик срывается, натяжение больше не бежит по кругу. Узел, который мороки собирали как урок для всех, начинает расплетаться.
Зверь не бросается сразу. Сперва замирает, прислушиваясь к тому, как уходит давление. Потом медленно, тяжело поднимается. В его глазах — и торжество, и облегчение, которое выразительнее любого крика. И только теперь, когда петля совсем ослабла, он делает осторожный шаг в сторону — к свободе, прочь от того, что причиняло боль. В сторону, где Тарган стоит спокойно, не загораживая путь, не требуя благодарности.
Тарган опускает «Затишье», кладёт лезвие плашмя на предплечье — так, чтобы зверь видел: топор больше не угроза. Смотрит на сломанный стык, на осколки пластика, на металл, который теперь просто железо, а не приговор. И тихо думает: «Не всё можно распутать. Иногда приходится ломать то, что сделано, чтобы держать боль. И делать это так, чтобы рядом не стало ещё больнее».
Обманчивый светГде‑то сбоку, там, где Тропа ныряет в папоротник и становится почти невидимой, Лира замирает. Здесь даже днём держится густая тень. И перед ней в этой тени дрожат огоньки — Светлячки. Они не висят на месте, а чуть смещаются, будто приглашают.
- Иди за нами. Мы знаем короткий путь.
Лира на мгновение оборачивается, и в глубине сознания мелькают предостережения Таргана о Светлячках. А вдруг Тарган преувеличил, чтобы их напугать? Она видит Ярвика, сражающегося за очередную сухую ветку для костра, запутавшуюся в траве…
Но эти огоньки. Они такие прекрасные. Что может быть опасного в такой красоте? И они что‑то говорят…
Она подходит ближе. Светлячки кружатся всё быстрее, радостно, будто давно ждали именно её шага.
— Не бойтесь, глупыши, — улыбается Лира. — Я не причиню вам вреда.
Огоньки отзываются тихим мерцанием, и в этом мерцании слышится что‑то очень старое — будто не насекомые это вовсе, а осколки чьего‑то древнего света, пережившие десятки поколений Леса. Они кружат, то приближаясь, то отступая, и каждый их виток ложится в память, как узор на амулете: красивый, точный и смертельно надёжный в своей ловушке.
— Мы ищем Элиана Светлячка, — говорит Лира, сама не замечая, как делает ещё шаг вперёд. — Может, вы знаете, где он?
Светлячки вспыхивают разом, будто сговорившись давным‑давно, ещё до появления дорог и школ, до того, как люди стали делить Лес на Тропы и опасности.
— Элиан Светлячок! Мы знаем, где он. Он теперь один из нас.
Лира задумывается.
— Нет. Элиан Светлячок — это мальчик, который заблудился в этом Лесу. И мы ищем его, чтобы он вернулся в Школу.
И Светлячки сверкают в ответ, и в их свете нет ни злости, ни радости — только древнее, ровное притяжение, которому Болото доверяет больше, чем любому человечьему слову:
— Конечно, это мальчик! И мы знаем, где он. Он совсем рядом. За этими деревьями. Мы покажем тебе. Иди за нами!
Лира отбрасывает сомнения. Сейчас она первая найдёт Элиана. Докажет Ярвику и всем, что умнее Весты. И цель похода будет достигнута. Она решительно шагает за деревья, не замечая, что почва за ними становится мягкой, будто сама земля здесь давно разучилась держать тяжесть шагов.
А Светлячки кружат и манят.