ВелеДариУм. Хрупкий Баланс

Тенея кивает, принимая амулет бережно, почти благоговейно, будто держит в пальцах не камень, а чью-то застывшую мысль.

— Спасибо. Я постараюсь не дать себя запутать.

Тарган чуть задерживает на ней взгляд — словно проверяет, готова ли она к тому, что скоро встретится с лесом лицом к лицу, — и тут же переводит его на Лиру.

— Велесна, твой амулет — гармония. Если что-то пойдёт не так, он поможет успокоить магию вокруг. Пусть она не кричит, а шепчет.

Лира берёт камень и прижимает к груди на мгновение — совсем коротко, будто просит у него поддержки. Потом опускает руку и смотрит прямо на Таргана.

— Я сделаю всё, что смогу.

— А тебе, Зар, — говорит он, протягивая амулет Светмире, и в уголках его губ мелькает лёгкая улыбка, — амулет радости. Пусть он не даёт пасть духом, даже если всё вокруг станет серым. И… поменьше шуточек про грибы, договорились?

Светмира ловит амулет и тут же прячет в карман, будто боится, что тот вдруг исчезнет, если она будет слишком долго на него смотреть.

— Только если они сами не начнут шутить со мной!

Тарган смеётся — негромко, но так, что в кабинете будто становится светлее.

— Договорились.

Он делает шаг вперёд, и теперь стоит не у стены, а прямо перед полукругом учеников — ближе, чем раньше. Его голос теряет шутливую лёгкость и становится твёрдым, как гранитная плита.

— Второе правило: не следуйте за светлячками. Они милые, мерцают, зовут… и ведут прямиком в ловушку.

Ярвик тут же тянет руку, будто снова превращается в того самого мальчишку, который не может удержаться от вопроса.

— То есть если я увижу мигающий огонёк, надо бежать?

— Нет, Верес, — отрезает Тарган, и в этом «нет» столько веса, что Ярвик невольно втягивает голову в плечи. — Бежать — последнее дело. В лесу паника хуже любой нечисти.

Веста, не дожидаясь, пока кто-то другой спросит, подаётся чуть вперёд:

— Тогда что делать?

— Оставаться на месте. Держаться вместе. Дождаться, пока светлячок улетит или погаснет. Ваши амулеты дадут знать, если рядом будет настоящая опасность. Главное — не разделяйтесь.

Тенея чуть наклоняет голову, будто прислушивается не к словам, а к тому, как они ложатся на тишину кабинета.

— Получается, лес проверяет не силу, а то, сможем ли мы друг другу доверять?

Тарган смотрит на неё долго, внимательно, и наконец одобрительно кивает:

— Верно, Лун. Если вы будете едины, он может даже помочь. А если рассыплетесь на отдельные шаги — он тут же начнёт играть с каждым по отдельности.

Лира тихо, но твёрдо произносит:

— Мы будем держаться вместе и помогать друг другу.

— Вот и славно, — кивает Тарган. — Третье правило: тропы Лешего. Сегодня прямая дорога, завтра — петля в три круга. Не доверяйте тому, что видите сразу. Слушайте лес, доверяйте друг другу — и всё будет хорошо.

Светмира чуть хмурится, и в её взгляде мелькает тот самый упрямый огонёк, который появляется, когда она упирается в непонятное.

— А если мы всё-таки заблудимся?

Тарган не спешит с ответом. Он смотрит на каждого по очереди, будто закрепляет в памяти их лица, чтобы потом, если придётся, узнавать их даже в самой густой тьме.

— Тогда просто позовите меня. Громко. Очень громко. Или амулет Весты подскажет, где я.

Веста улыбается — в этой улыбке и облегчение, и решимость.

— Значит, главное — не паниковать и быть вместе?

— Именно, — подтверждает Тарган, и на миг в его глазах проступает усталость человека, который слишком хорошо знает, сколько опасностей прячется в лесу, но всё равно ведёт туда детей. —Пусть магия леса будет к вам благосклонна. Но если что — я буду ждать рядом.

Он замолкает, будто хочет добавить что-то ещё, и тут же спохватывается:

— И да, Верес…

Ярвик вздрагивает, будто его поймали на чём-то, чего он ещё даже не успел сделать.

— Да?

— Если опять что-то сбежит — предупреди заранее, чтобы я успел взять попкорн. Но на этот раз без паники, ладно?

Дети смеются, и этот смех звучит уже не как попытка сбросить напряжение, а как знак того, что они готовы. Они кивают, один за другим, и собираются у двери, будто сами собой выстраиваются в тот самый строй, который не раз отрабатывали на тренировках.

- А куда это вы собрались?

- Мы думали уже всё… можно в путь!

Тарган протягивает: — Да нет ещё… — и лицо его становится серьёзным, будто каменную плиту на себя опустил. — Есть ещё третье. И это, наверное, самое серьёзное. Речь пойдёт о Скверне. О самом опасном и древнем, с чем можно столкнуться в Тёмном Лесу.

Дети удивлённо переглядываются. Только Ладемира вздрагивает: слово она уже встречала в книгах и рассказе Тенезара, но смысла до конца так и не поняла.

— Садитесь. Слушайте очень внимательно.

Они бесшумно рассаживаются на скамье. Даже Ярвик не ёрзает.

Тарган достаёт из сундука «Рунозоры» и коротко кивает на них, будто и без слов должно быть ясно, насколько всё серьёзно.

— Вот. Держите.

Дети берут амулеты, и в этот миг всё становится настоящим: в их ладонях — не просто резные камни, а то самое, что должно удержать тьму.

Амулет тяжёлый, угловатый, будто собран из острых граней и древних знаков. По кругу бегут руны — странные, будто кто-то выводил их в спешке, но так, чтобы ни одну нельзя было стереть. А в самом центре — светящийся шар, тёплый и живой, как крошечное солнце, упрятанное в металл. Он не слепит, но от него по коже идёт лёгкая дрожь — будто сам воздух рядом становится плотнее, надёжнее.

— Если рядом Скверна — он загорится. Не ярко, но вы почувствуете. Это не игрушка и не украшение. Это щит. Тонкий, но крепкий — пока свет держится.

Веста осторожно касается рун, будто боится спугнуть свет.

— Он… тёплый.

— Да, — кивает Тарган, и в его голосе нет ни капли мягкости. — Потому что работает. И запомните главное: ни в коем случае не вдыхайте Скверну. Она не выходит обратно.

Он смотрит на каждого по очереди — коротко, жёстко, так, чтобы до каждого дошло: сейчас не время для вопросов, сейчас время просто слушать и запоминать.

— Если знаки начнут светиться — сразу отходите или замрите. Без геройства. Без «я сейчас разберусь». Просто зовите меня.

Дети застёгивают шнурки, прижимают амулеты к груди. Даже Ярвик не пытается пошутить.

Тарган чуть опускает плечи, но голос звучит твёрдо:

— Теперь вы знаете самое страшное. И всё равно идёте. Потому что умеете бояться и всё равно держать шаг.

— Но мы же не знаем ещё, что такое Скверна…

Этот вопрос повисает в тишине, словно гром посреди ясного неба.

Всех обдаёт внезапным холодом. Воздух становится густым, будто его можно резать ножом. Он наполняется таинственным потусторонним шёпотом — таким тихим, что от него хочется зажать уши. Тени в углах собираются и расступаются со зловещим почтением, будто кланяются чему-то высокому и тёмному.

— Ну конечно… — едва слышно бурчит Тарган, не сводя глаз с детей. — Наставник Тенезар Мраковед не может обойтись без своего эффектного появления.

В следующее мгновение из теней является Тенезар Мраковед. Его мрачная фигура в тёмном плаще возникает там, где секунду назад была просто стена. Он возвышается над ребятами, стирая с их лиц любые остатки бравады и заставляя каждого вжать голову в плечи.

Всех, кроме Ладемиры Вейн. Та, наоборот, чуть расправляет плечи и едва заметно улыбается. Её глаза сверкают — от того самого странного восторга, который бывает, когда встречаешь то, о чём столько читал. Она смотрит на Тенезара как на любимого наставника, и он, поймав этот взгляд, едва заметно кивает ей в ответ.

Затем он обводит остальных тяжёлым, внимательным, проницательным взглядом. Изучает каждого с ног до головы, особенно вглядываясь в глаза, будто пытается прочесть, хватит ли у них сил не сломаться.

- «Следы ветра», «Крыло тишины», Рунозор от Скверны и личный оберег… очень умно… ; - наконец задумчиво протягивает Тенезар и его слова застывают в тихой паузе.

— Ну вот наш уважаемый наставник Тенезар и объяснит нам, что такое Скверна научным и понятным языком, — нарушает молчание Тарган. — Он объяснит так, что вы сразу же всё поймёте. Просим, уважаемый Тенезар. Объясните, пожалуйста, моему отряду — что такое Скверна?

Тенезар чуть склоняет голову, будто взвешивает, стоит ли тратить слова. И произносит чётко, без интонаций, как вбивает гвоздь:

— Скверна — это одушевлённый сконцентрированный сгусток Малифорса.

И от этого «объяснения» даже у Таргана взгляд становится стеклянным. А дети на скамье превращаются в пеньки с глазами.

— Эм-м… — протягивает Тарган. — Спасибо большое за ёмкое исчерпывающее объяснение, уважаемый Тенезар. Но я попробую рассказать как‑то попроще. После того, как вы нас покинете.

- Я вас надолго и не отвлеку; - Тенезар чуть наклоняет голову — как будто примеряет на себя непривычную роль: «тот, кто должен сказать что-то не про магию, а про людей». Он не улыбается. Улыбка для него — лишняя трата сил. Но в голосе нет ни злости, ни презрения. Только холодная, выверенная забота, как у мастера, который знает: если дать новичку слишком лёгкий молот, он сломает себе пальцы.

— Запомните главное, — говорит он, глядя не на детей, а куда-то чуть выше их голов, будто там, в воздухе, висит сама суть сказанного. — Скверна не ждёт, пока вы станете сильнее. Она просто есть. И если однажды вам станет страшно — это не слабость. Это значит, вы видите, где опасность. Не прячьте это чувство. Используйте его.

Дети сидят, не шелохнувшись. Даже дышать стараются тише.

Тенезар делает шаг к Таргану и протягивает ему чёрный мешочек — не простой, а расшитый тонкими серебряными нитями, похожими на трещины льда. Узор будто ловит свет и тут же прячет его обратно.

— Здесь конфеты. Не знаю для чего, но чувствую — они вам пригодятся. Не спроста за ними охотился Эрион Вулф в этих стенах. Ну… или для того, чтобы в темноте было что положить в рот и почувствовать: я ещё здесь. Пусть будут у тебя. Раздашь, когда поймёшь, кому именно сейчас нужно просто что-то сладкое, а не мудрые слова.

Тарган берёт мешочек. Ткань под пальцами кажется странно тёплой, будто внутри не конфеты, а крошечные угольки, которые не обжигают. Он кивает — коротко, без лишних благодарностей.

— Спасибо, Тенезар.

Тот едва заметно склоняет голову в ответ — и уже разворачивается, чтобы уйти, но на полшаге замирает. Будто вспомнил что-то важное, что-то… почти забытое. Что говорят в самом начале пути, когда впереди ещё не тяжесть, а простор.

Он чуть приподнимает подбородок — словно сам себе разрешил одну маленькую уступку. И произносит непривычно мягко:

— И ещё. Если кто-то из них заплачет — не стыдите. Плач тоже держит тьму на расстоянии. Иногда лучше заплакать, чем притворяться, что не страшно.

Пауза. Лёгкая, как шаг по сухому мху.

А потом, почти как послесловие, тихо, но так, что слышат все:

— Удачи вам в ваших поисках. Пусть дорога будет ровной, а ветер — в спину. Хоть я и не верю в пустые пожелания… но пусть это будет не просто пожелание. Пусть это будет маленький щит, который вы возьмёте с собой.

И уходит. Длинный плащ стелется за ним, как тень, и растворяется в полумраке коридора.

А Тарган опускает мешок на стол, смотрит на детей — и впервые за весь урок чуть улыбается. Так, будто говорит: «Теперь мы знаем, что тьма бывает очень громкой. А мы будем тихими. И этого хватит».

Он берёт одну конфету, кладёт на ладонь, смотрит на неё, будто взвешивает.

— Ну что, юные искатели? Впереди дорога и приключения. И да, там будет тяжело. Но будет и хорошее. И пусть Тенезар не любит красивых слов, на самом деле он, как то по своему, тоже переживает за вас. И может даже сложит и споёт одну из баллад об этом походе.

Дети переглядываются. Ярвик Верес робко тянет руку:

— А можно одну? Прямо сейчас?

Тарган кивает.

— Так и быть - можно. Прямо сейчас. Впереди долгий и опасный путь, если хочется подсластить тревогу, вперёд.

Ярвик бережно, как талисман, берет конфету и кладёт её в свою дорожную сумку.

- Это для Элиана Светлячка, что б он захотел вернуться…

Тарган чуть кивает — мол, понял, пусть так. И сразу, без лишних слов:

— А сейчас — дело. Выходите во двор и прогуляйтесь. Проверьте пряжки, подтяните ремни. Через пять минут подойду — посмотрю. Если где-то давит — скажите. Терпеть — не храбрость, а глупость.

Дети выходят во двор и будто сами собой рассыпаются по привычным точкам — но не врозь, а как звенья одной цепи: каждый на своём месте, и всё равно вместе.

Веста тут же хватается за ремни — щёлкает, дёргает, поправляет. К Ярвику метнётся, лямку крутанет: — Да перекрутилась же! Ну как ты так ходишь?

Ярвик плечами поводит, будто оправдываясь: — Да я не специально… А чулки, смотри, вообще не шуршат. Как будто я и не иду вовсе.

Светмира стоит, теребит край плаща, будто проверяет, настоящий ли он. Пальцы чуть дрожат, но она крепко сжимает ткань — будто так легче удержать себя.

Ладемира возится с застёжкой, хмурится, щёлкает, снова тянет — и наконец та встаёт на место. Девочка выдыхает, будто с плеч камень свалился, и тут же гордо глянет на остальных: — Готово!

Тенея замирает на миг, прислушивается к двору — не к словам, а к тишине между ними. Потом вдруг тихо, но твёрдо говорит: — Мне надо отойти. Ненадолго.

Веста покосится на неё, нахмурится было, но тут же кивает: — Пять минут. Не больше. И не прячься там.

Тенея чуть улыбается краем рта — мол, знаю, ты всё видишь, — и скользит в сторону, лёгкая, как тень.

Остальные снова занимаются своим: кто пряжку подтягивает, кто плащ поправляет, кто просто стоит, глубоко дышит и уговаривает себя: «Сейчас пройдёт. Сейчас соберусь».

Тенея и Лумис

Тенея забегает в здание Школы и скользит по теням коридоров ВелеДариУма прямо к дверям спальни девочек. Там, под её кроватью, сидит чёрный Лумис — уже не совсем котёнок, а настоящий маленький охотник: вытянулся, взгляд острый, будто всё замечает раньше всех.

Она опускается на пол, прямо у кровати. Лумис тут же тычется носом ей в ладонь — не жалобно, а уверенно, будто напоминает: я теперь сам могу.

Тенея гладит его по ушку, и пальцы чуть дрожат — но не от страха перед Лесом, а от того, как странно и тепло, что тот, кого ты когда-то прижимала к себе в сыром лесу, теперь сам кого-то может защитить.

Вскользь, будто между прочим, шепчет: — Ты такой охотник… Я бы с удовольствием взяла тебя с собой, чтоб ты меня защитил. Но тут тебе будет спокойнее. Тут стены толстые, тут тихо.

Лумис будто кивает — или просто моргает одним внимательным глазом, и этого хватает. Он устраивается под старым свитером, в самой густой тени, и смотрит на неё так, будто говорит: «Я тут. Иди. Я буду ждать».

Ещё секунду Тенея смотрит на этот маленький тёмный комок в полумраке. В груди что-то сжимается — но уже не от беспомощности, а от гордости: она не просто сберегла его, она помогла ему стать сильным.

Вытирает ладошкой щёку — будто стряхивает эту минуту слабости, — поправляет сумку и выходит к ребятам.

И в этом её сила. Не в магии, не в мече. В том, что она умеет беречь — и знает, что те, кого бережёшь, становятся сильными.

И когда она возвращается к ребятам, никто даже не спрашивает, где была: просто Веста молча кивает, мол, «вижу, ты снова с нами», и они все вместе.

Каменный Щит

Дорожная сумка Таргана — видала всякое: кожа задубела от дождей, ремни потемнели, пряжки потёрты до блеска, будто отполированы тысячей прикосновений. К боку сумки, снаружи, крепко пристёгнут котелок: старый, с помятым боком и тёмной полосой, будто шрамом от камня. Ручка обмотана кожей. Тарган дёргает её чуть‑чуть — держится крепко. Этот котелок не прячут: он висит на виду, простой, тяжёлый, надёжный. Как знак: где мы остановимся, там будет тепло.

Тарган открывает сумку аккуратно, по‑хозяйски, ровно настолько, чтобы достать и проверить самое важное. Он не заглядывает внутрь надолго — он и так помнит всё наизусть.

Сначала — талисман‑шатёр «Звёздный Купол». Маленькая, не больше ладони, сложенная ткань, будто вырезанная в форме звезды. Руны по краям тускло поблёскивают, будто ждут своего часа. Тарган берёт её, чуть сжимает в кулаке — и по ткани пробегает лёгкая дрожь, как будто вещь узнаёт хозяина, вздыхает едва слышно. Он кладёт талисман в отдельный кармашек и застёгивает на пуговицу: чтобы в спешке не выскользнул, чтобы был там, где должен быть, когда луна встанет над лесом и им понадобится крыша над головой.

В основное отделение ложится мешочек с крупой. Чуть глубже, в плотный внутренний карман, — спрессованные грибные и злаковые сухари. Тарган трогает мешочек кончиками пальцев, будто проверяет, не рассыпятся ли сухари в пыль от долгой дороги, и кивает сам себе: всё на месте.

Рядом — металлическая, плотно закупоренная колба с заживляющим снадобьем. Тяжёлая, надёжная, без лишних украшений. Тут же — бинты и пластыри.

Чуть сбоку, в отдельном плоском отделении, он укладывает огниво — старое, проверенное: кресало с насечками, потемневшее от времени, и кремень в кожаной обёртке. Проводит большим пальцем по кромке кремня — привычный жест, проверка на сколы. Если лес сырой, если хворост тянет влагу, это будет первым, к чему он потянется. Просто искра, которая обязана появиться.

Тут же, в боковом пазу, пристраивается кованый крюк для котелка — тяжёлый, простой, без затей. На ушке — едва заметная насечка: чтобы верёвка не соскальзывала. Тарган чуть постукивает по нему ногтем — звук выходит глухой, уверенный. С таким крюком котелок не сорвётся, даже если ветер будет рвать пламя в стороны.

А следом — моток верёвки, метра три. Обычная на вид: грубоватое плетение, чуть жёсткая, будто из льняных волокон. Но если присмотреться, вдоль всей длины тянется тончайшая серебряная нить — не для красоты, а как знак: в этой верёвке живёт тихая магия. Она не кричит, не вспыхивает — она просто умеет чуть‑чуть вытягиваться, когда нужно, будто сама находит нужную длину, чтобы удержать, не оборваться. Тарган берёт её, пропускает между пальцев, проверяя, нет ли узлов, не перекрутилась ли, и сворачивает ровно, плотно — так, чтобы не мешала, но была под рукой, если придётся растянуть навес, подвесить котелок или удержать ребёнка на скользком склоне.

Чёрный мешочек с серебряными узорами‑молниями — тот самый, от Тенезара, набитый конфетами. Тарган смотрит на него секунду, будто слышит в голове ворчливый голос Тенезара: «Не для баловства». Мешочек ложится во внутренний карман.

На пояс он цепляет флягу с Живой Водой. Поправляет её, чтобы не мешала, но была под рукой.

Тарган застёгивает последний ремень, поправляет шлем и «Рунозор» на шее. Шлем тяжёлый, привычный, с чуть погнутым краем — от удара, от того, что однажды он прикрыл собой кого-то, кто не успел пригнуться. Тарган проводит ладонью по этому изгибу, будто сглаживает воспоминание, и усмехается краем рта: «Ты ещё послужишь».

Потом он чуть замедляется, будто вспоминает что-то важное, чего нельзя забыть. Из внутреннего кармана куртки достаёт свёрнутую карту Леса. Края её потрёпаны, чернила кое-где расплылись, а поверх старых линий — его собственные пометки углём: опасные места, старые тропы, где Скверна раньше проявлялась сильнее. Он мгновение смотрит на свёрнутую карту, зажатую в руке. прижимает её ладонью к груди — словно убеждаясь, что она имеет значение. «Только бы она сработала...» и укладывает в боковой карман сумки, туда, где ткань плотнее и не даст бумаге порваться на ходу. Он и так знает Тёмный Лес, как свои пять пальцев. Но как Леший захочет переложить Тропы… известно только самому Лешему...

Рядом с Картой он кладёт и остатки Грамоты Ярвика, которая стала Элианом Светлячком— несколько обрывков пергамента, собранных по крупицам у Фонтана Живой Воды после вспышки магии. Фрагменты коры молодого дуба, обломки печати, собранные в один аккуратный свёрток.

И наконец тянется к стене, где в тёмных пазах, будто вросшие в камень, висят его вещи.

Меч «Буревестник». Отточенный и сверкающий, парадный и тяжёлый, с рукоятью, обёрнутой кожей, потемневшей от пота и дождя. На гарде — выбитая руна «Стойкость»: не только для красоты, а чтобы рука не скользила, когда пальцы уже почти не держат. Он вытягивает клинок наполовину — ровно на ладонь, — слушает, как сталь шепчет, встречаясь с воздухом, и снова прячет в ножны. Это не угроза Лесу. Это обещание: если придётся, он встанет между тьмой и детьми.

Потом — боевой топор «Затишье». И для рубки дров, и для того, чтобы ломать то, что ломаться не должно. Лезвие тёмное, будто впитавшее сумерки, а рукоять — из твёрдого дуба, с насечками, чтобы даже в мокрой руке не выскользнул. Тарган берёт его, чуть поворачивает, проверяя баланс, и в глазах у него мелькает та самая сухая усмешка: «Сколько врагов ты отправил в вечное затишье… Ладно, сегодня нам тишина нужнее». Вешает на пояс так, чтобы топор не бил по бедру при шаге, но был под рукой, если земля вдруг станет чужой.

И наконец — плащ. Тот самый, сшитый будто из старых бурь: тяжёлый, плотный, с заплаткой на плече — память о встрече с чем‑то, что не стоило встречать. На плече — заплатка, которую Элария Громкий Лист сама пришивала, когда он в прошлый раз вернулся с прожжённым краем. Он проводит по ней пальцем, чуть улыбается краем рта и накидывает плащ на плечи. И тот ложится привычно, как вторая кожа, как старая ответственность, которая уже не давит, потому что родная.

Тарган и Элария

Тарган выходит во двор — тяжёлый, собранный, в своём плаще, будто сам стал частью каменной стены ВелеДариума. Дети уже стоят полукругом: пряжки подтянуты, плащи сидят ровно. На лицах — не застывшая боязнь, а живая смесь: серьёзность, которую они старательно держат, и нетерпение, рвущееся наружу, как пар из-под крышки. Им уже не терпится шагнуть за ворота, поймать это первое настоящее приключение — они ведь понимают, что там страшно, но сейчас страх только подстёгивает, делает пульс чаще, а взгляд острее. Ни визга, ни беготни — только иногда проскальзывает лёгкая дрожь в пальцах, которую каждый старается спрятать, будто если не показать её миру, она и вовсе исчезнет.

И тут Тарган чуть замедляет шаг. Потому что на старой дубовой скамье, там, где обычно греются коты и болтают младшие, сидит Элария Громкий Лист.

В жёлтом платье — будто выцветшем от солнца, мягком, как осенний лист. По воротнику, по манжетам — тонкие ряды амулетов: тихих, будто шепчущих друг с другом. Каждый — как маленькая дверца в чью-то тревогу, в чей-то сон, в чью-то тайну. Это её рабочий инструмент, такой же привычный, как для Таргана его меч.

Она сидит чуть ссутулившись, задумчиво, будто прислушивается к тишине. И в этой задумчивости — разные беспокойные мысли. Просто: «Я здесь. Я слышу, как у вас стучит сердце».

Дети чуть косятся на неё, и подходят. У Эларии такая тишина, которая не требует спешки.

Тарган подходит к ней, останавливается рядом.

Элария смотрит на отряд—и с тревогой, и с гордостью. Не спеша, будто укладывает их лица в память, чтобы потом, если кто-то потеряется в темноте, она могла бы вспомнить каждую черту. В этом взгляде нет суеты — только тихое признание: «Вы готовы. Вы боитесь. И всё равно стоите ровно».

Элария смотрит на детей — по очереди, будто пересчитывает не по головам, а по сердцам. На Весте задерживается взглядом: та стоит прямо, пальцы чуть сжаты, но подбородок поднят — и Элария едва заметно кивает, будто говорит только ей: «Я вижу, как ты стараешься держать всех вместе». На Светмире взгляд чуть мягче: девочка кутается в плащ, будто хочет стать меньше, и Элария тихо, одними губами, шепчет: «Ты не обязана быть самой храброй. Главное — ты здесь». Лира, как всегда, пытается спрятать дрожь за широкой улыбкой, и Элария чуть улыбается в ответ — вместе с ней: мол, «я знаю, ты боишься, и я знаю, что ты всё равно пойдёшь». - Ладемира, надеюсь, не забыла свой альбом и маркеры — с удовольствием посмотрю твои рисунки из Леса.

- Мы все взяли свои альбомы и маркеры; - произносит Тенея.

- Ну, тем более, мне будет интереснее посмотреть и послушать ваши истории, когда вернётесь. Потом она улыбается — не широкой улыбкой, а той, что греет сразу всех, как солнечный луч, который ложится на каждого, хоть и не обнимает по отдельности.

Она смотрит с задумчивой добротой на своих воспитанников. Видит их таких готовых, собранных: в плащах с капюшонами, с походными сумками, «Рунозоры» на груди, — и улыбается.

— Ох, какие все красивые, боевые, подтянутые. И даже у Ярвика ничего не развязано и не болтается. Ярвик немного краснеет и улыбается.

— Может, расскажете нам о своём главном страхе? Если повстречаем его в лесу — мы ему зададим… Элария на мгновение мрачнеет, но потом снова улыбается: — И не надейся.

— Решила нас проводить? — спрашивает Тарган спокойно, и с какой-то суровой нежностью глядя на Эларию. Элария Громкий Лист чуть наклоняет голову, будто взвешивает слова.