ВелеДариУм. Хрупкий Баланс

— Я пойду.

Это звучит не как вызов, а как признание: никто не знает, как говорить с искрой, когда она дрожит, лучше, чем тот, кто её зажигал.

Велемория медленно обводит взглядом круг — и в этом взгляде нет упрёка, только холодная ясность:

— Никто из нас не пойдёт закрывать эту точку за Ярвика. Ни Радавелла, ни кто‑либо другой. Если мы возьмём это на себя, мы не спасём баланс — мы его подменим. Покажем, что меру можно переложить на сильного. А это хуже любой трещины.

Радавелла чуть опускает плечи — не от обиды, а от тяжести услышанного. Она не спорит: понимает, что это не отказ ей верить, а защита самой сути мира.

Велемория чуть наклоняет голову, будто примеряет к тишине самое жёсткое, но единственно верное слово:

— Значит, с ними пойдёт не тот, кто будет их спасать. И не тот, кто станет им опорой. А тот, кто просто удержит границу. Нейтральный. Суровый. Кто не даст слабину и не сделает за них ни шага.

В зале на миг становится тише — будто все разом пытаются угадать, кого она имеет в виду. И тут богатырь Тарган Каменный Щит, сурово молчащий всё время, коротко произносит:

— Это буду я.

Когда взрослые перестают обещать, что всё будет хорошо

Тарган, Велемория и Радавелла входят туда, где собрались дети. Веста и Светмира стоят навытяжку, Лира, Тенея и Ладемира только-только проснулись: они трут глаза, пытаются собраться, но сон ещё липнет к ресницам, делает движения неловкими. А Ярвик нарочно делает вид, что ничего не случилось. Он чуть громче, чем нужно, бросает:

— Ну, наконец-то! А то мы тут сидим, а Элиан там один!

Голос звучит звонко, почти вызывающе, но в нём дрожит эта самая мальчишеская бравада — та, которой он пытается прикрыть страх.

Велемория не отвечает на эту браваду. Она просто смотрит на них. Не строго, не свысока, а так, будто пытается запомнить каждого, потому что знает: обратно они вернутся уже другими.

И она говорит очень спокойно, каждое слово ложится между ними, как тяжёлая цепь:

— Вы хотите пойти за Барьер Аларивеис. Хотите найти Элиана Светлячка. И я слышу в ваших голосах, что вы готовы драться, кричать, бежать вперёд, не глядя под ноги.

Ярвик дёргается, хочет снова что-то выпалить, открыть рот, чтобы сказать: «Конечно готовы!» — но Велемория чуть наклоняет голову, и этот тихий, спокойный жест останавливает его, как холодная вода.

Она выдерживает паузу. Не для красоты. А чтобы они успели услышать, как в этой тишине исчезает звон их собственной бравады.

— Вы так рвались за Барьер... — тихо, почти себе под нос, произносит Велемория. И в этой тишине её слова звучат как приговор и как благословение одновременно. — Искали приключений. Что ж. Вы их получите.

Она чуть подаётся вперёд, и в её взгляде они видят только тихий, мудрый свет — такой, каким смотрят те, кто много знает, но не спешит пугать этим знанием.

— Только не ждите, что там будет светлее, чем здесь. Не ждите, что тьма расступится перед вашей смелостью. Она, наоборот, придвинется ближе, будет дышать вам в затылок, шептать на ухо то, от чего хочется проснуться.

Велемория делает короткую паузу, давая словам лечь на их плечи тяжёлым, но честным грузом.

— Услышьте это не ушами, а кожей: смелость — это не когда не страшно. Смелость — это когда страшно до дрожи, а ты всё равно делаешь шаг. Готовы ли вы к такой смелости? Или кто-то из вас сейчас хочет остаться — скажите. Никто не будет вас винить.

Она делает паузу, давая словам лечь в тишину, чтобы каждый успел их почувствовать.

— Элиан Светлячок сейчас не просто ваш друг. Он — искра, в которую попала тьма. Идти к нему — значит идти туда, где тьма будет шептать вам, что вы слабые, что вы глупые, что лучше бросить всё и убежать.

Веста чуть бледнеет, но не опускает глаз. Светмира сжимает руку Лиры так, что пальцы белеют. А Ярвик вдруг перестаёт казаться дерзким. Он просто стоит, и в его глазах столько ужаса и столько решимости, что они почти гасят друг друга.

— И самое главное, Ярвик. Ты открыл эту дверь. Ты запустил инерцию. И только ты можешь её остановить. Не потому что мы хотим тебя наказать. А потому что магия так устроена: тот, кто тянет, должен сам поставить ногу, чтобы остановить падение.

Ярвик открывает рот, хочет сказать: «Я не хотел, я просто...» — но слова застревают в горле. Он вдруг понимает, что никто его не обвиняет. На него просто надеются. И эта надежда оказывается тяжелее любого упрёка.

— Мы не пойдём с вами, чтобы всё сделать за вас, — продолжает Велемория. — С вами пойдёт Тарган. Он не будет вас спасать. Он будет стоять на границе и следить, чтобы инерция мира не утащила вас всех вниз.

Тарган Каменный Щит стоит рядом, огромный, спокойный, тяжёлый, как скала. Он не переминается с ноги на ногу, не хмурится и не пытается казаться страшнее. Просто смотрит прямо перед собой, будто уже видит тот самый край, за которым начинается Тёмный Лес. В его взгляде нет ни жалости, ни сомнений. Только простая, каменная уверенность: «Я буду здесь. Держитесь за этот край».

— Так что если кто-то из вас сейчас хочет остаться — скажите. Никто не будет вас винить: - повторяет мудрая Велемория.

Тишина повисает в комнате, густая и тяжёлая. Слышно, как где-то в коридоре капает вода, как скрипит половица под чьей-то чужой ногой.

Веста Громова первая делает шаг вперёд.

— Я пойду.

Светмира Зар, чуть помедлив, встаёт рядом.

Лира Велесна поднимает подбородок.

Тенея Лун и Ладемира Вейн переглядываются и синхронно кивают.

Все они смотрят на Ярвика. Не с упрёком. Не с ожиданием, что он сейчас снова начнёт шутить. А как на того, кто должен сделать самый трудный шаг.

Ярвик сглатывает. Его пальцы сжимаются в кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрит на своих друзей, потом на Таргана, потом снова на Велеморию. И наконец выдыхает — тихо, но твёрдо:

— Я... я пойду. Я не хочу, чтобы кто-то другой расхлёбывал то, что я начал.

Конец девятой главы...

Глава 10. Волшебный отряд

Следы Ветра и Крылья Тишины

— Они же ещё совсем дети, Первый Цикл! Им за Барьер нельзя! — голос Радавеллы звенит натянутой струной. — В лесу — Чёрная Старуха, Скверна дышит в затылок, магия чужая, звери дикие… Ты понимаешь, что делаешь?

Велемория не кричит, но каждое её слово ложится тяжело, как камень:

— Если есть хоть малейшая возможность обойтись без этого похода…

Тарган кивает. Он не спорит. Он принимает их страх — берёт его себе, чтобы он не достался детям.

Наконец Радавелла выдыхается. Велемория тихо опускает ладонь на край стола, будто ставит точку.

— Спасибо, — спокойно говорит Тарган. — Теперь я знаю, чего нельзя упустить.

Он выходит. Дверь мягко щёлкает, отрезая от него карты, доводы и «нельзя».

Во дворе ВелеДариУма пахнет мокрым камнем и хлебом из печи. Тарган останавливается на первой ступени, прикрывает глаза и глубоко, до самого дна, вздыхает.

Плечи чуть опускаются — будто сбрасывают тяжёлый плащ. Теперь он снова не тот, кого отчитывают, а тот, кто поведёт детей. Просто будет рядом. Скажет тихо: «Держитесь рядом. Я здесь».

После завтрака Тарган выходит в сад. На миг всё внутри у него выравнивается. Перед ним — не отряд, не ответственность, не грядущая тьма, а просто дети.

Ярвик Верес, Лира Велесна и Светмира Зар носятся по поляне, петляют по дорожке вокруг фонтана Живой Воды и весело визжат. Их смех будто сдувает тяжесть с воздуха, делает его легче.

Веста Громова сидит на краешке поляны, уткнувшись в книжку. Но даже читая, она краем глаза всё равно держит поляну: кто где, кто слишком разогнался, кто вот-вот столкнётся. У неё это не нарочно, просто такая она — всё замечает.

Ладемира Вейн присела на край скамейки и что-то выводит карандашом, склонив голову.

А Тенея Лун в сторонке, будто отдельно от всей этой суеты, разучивает новое движение. На ней удобный костюмчик для танцев — штаны, лёгкая туника: ничего лишнего, чтобы не мешало шагам. Она не повторяет его механически — она будто пробует, как воздух ложится на её шаг. Шаг — и тень от дерева чуть скользит по её плечу. Поворот — и ткань на бёдрах ложится новыми складками, послушно, как тихая волна. Наклон — плавный, без усилия, будто она не сгибается, а сама природа мягко наклоняет ветку. Каждое движение — это не выученное правило, а разговор с пространством.

Светмира замечает, замирает, подбегает и просит показать ещё раз. Тенея улыбается, не теряя этого внутреннего ритма, кивает — и снова ведёт движение, теперь уже для Светмиры. Они двигаются вместе под только им слышимую музыку: не в такт, а в лад.

Тарган останавливается у края дорожки. Он просто стоит и смотрит. И нарочно тянет эту паузу — позволяет себе ещё несколько секунд просто быть здесь, впитывать эту лёгкость. Пусть она ляжет на плечи вместо того тяжёлого плаща, который он только что сбросил во дворе.

Он привык видеть подчинённых так, чтобы дыхание было в лицо, а не в пупок, — чтобы видеть глаза, читать напряжение, знать, кто сейчас держится, а кто уже на грани. Но сейчас перед ним не воины. Перед ним дети, которым ещё позволено быть просто детьми. И в этом тоже его работа — дать им эти минуты. Пусть хоть сейчас они не думают про Барьер, про Скверну, про то, что мир может быть злым.

Потом Веста поднимает голову от книжки. Замечает Таргана, и сразу всё понимает. Она знает: игра кончилась.

И тогда она звонко выкрикивает, перекрывая визг и топот:

— Эй! Смотрите! Нам пора!

Этот её голос врывается в их шум, как всплеск холодной воды. Ярвик и Светмира замирают на полушаге, тяжело дыша. Лира, ещё секунду назад мчавшаяся по кругу, резко тормозит, чуть не падая. Смех обрывается, будто его обрезали.

Не дожидаясь тишины, Веста встаёт.

Тенея тоже замирает— так, будто волна добежала до берега и тихо легла. Её движение не ломается, оно просто переходит в неподвижность, как вода становится зеркалом. Она смотрит на Таргана, потом коротко кивает Весте: «Я поняла». И делает шаг к остальным.

Они видят Таргана и понимают, что сейчас не игра, и идут к нему. Идут ровно, спокойно. В этой собранности — не страх, а доверие.

Тарган чуть кивает им — как тот, кто видел их смеющимися, видел их танцующими, и теперь видит их готовыми.

— Готовы? — тихо спрашивает он.

Они кивают в ответ — как один.

— Тогда идём, — говорит Тарган, и голос его звучит ровно,

И они идут. Как те, кто выбрал идти рядом с тем, кто не даст упасть.

У кабинета Таргана их уже ждут учителя Зорамир Следослов и Лира Ветрогонка. Они принесли обувь чулки и плащи. Кабинет Таргана пахнет деревом, воском и чуть-чуть — железом: тем самым спокойным, надёжным железом, из которого делают гвозди для крепких домов. Вдоль стены тянется широкая дубовая скамья, потемневшая от времени, но крепкая, как сам Тарган.

— Садитесь, — говорит он, не повышая голоса.

Дети послушно рассаживаются на скамье. Кто-то придвигается к соседу, будто так спокойнее. Веста садится ровно, как на уроке. Ярвик тут же пытается поджать ноги, но Тарган коротко качает головой:

— Ноги прямо. Пусть будет место.

Зорамир аккуратно раскладывает на краю стола несколько пар «Следов ветра». Ткань в полумраке кабинета кажется не зелёной и не серой, а какой-то промежуточной — как цвет тени в полдень.

Лира Ветрогонка тихо проходит вдоль скамьи и кладёт рядом плащи. Они ложатся бесшумно, будто сами знают, что сейчас не время шуршать.

— Сначала обувь, — говорит Тарган. — Без шага никуда.

Веста первой тянется к чулкам. Берёт осторожно, двумя пальцами, будто боится спугнуть тонкую магию.

— Не бойся, — мягко говорит Зорамир. — Он не кусается. Просто не любит суеты. Тяни плавно, пусть сам ляжет.

Пока Веста надевает чулки, Зорамир берёт одну пару и поднимает её так, чтобы на ткань упал луч из окна.

— Смотрите, — говорит он уже не как сказочник, а как учитель на практическом занятии. — Это паучий шёлк. Но мы в ВелеДариУме не верим в чудеса без труда. Мы берём природное и доводим до совершенства — по науке и по рунному закону.

Он проводит пальцем по голенищу, и на ткани проступают тонкие линии, будто прожилки, как у листа.

— Вот эти волокна — это не просто нити. Это слои. Первый слой — паучий шёлк из сумеречных рощ. Он даёт прочность: по сопротивлению на разрыв он превосходит стальную проволоку той же толщины. Мы это проверяли в лаборатории мастерских: растягивали, замеряли, фиксировали цифры.

Дети переглядываются: слово «лаборатория» звучит непривычно рядом с «паучьим шёлком», но именно это и успокаивает — будто за вещью стоит не случай, а знание.

— Второй слой — это волокна мха, пропитанные смолой и обработанные по рунной методике. Руны здесь работают как микроканалы: они направляют напряжение, чтобы нагрузка не рвала ткань, а распределялась по всей поверхности. Это как у моста: сила не бьёт в одну точку, а растекается по аркам.

Ярвик подаётся вперёд, забыв про осторожность:

— То есть это… как доспех, только мягкий?

— Именно, — кивает Зорамир Следослов. — Только доспех, который не мешает жить. А теперь самое тонкое. Подошва — это композитный слой: застывший древесный сок, смешанный с минеральным порошком, и всё это «запрограммировано» рунами на адаптацию. Если нога давит сильно — волокна становятся жёстче. Если мягко — они пружинят. Это не магия, которая делает всё сама. Это материал, который учится шагать вместе с тобой.

Тенея чуть наклоняет голову, будто примеряет объяснение к своим ощущениям:

— Значит, он не заставляет меня идти тихо. Он помогает мне быть тихой.

— Точно, — улыбается Зорамир, впервые за всё время чуть-чуть расслабляя плечи. — Мы не делаем вещи, которые решают за человека. Мы делаем вещи, которые раскрывают то, что в нём уже есть.

Светмира всё ещё смотрит на чулки с опаской, но теперь в её взгляде появляется любопытство.

— А руны… — шепчет она. — Они… шепчут?

— Они не шепчут, — спокойно отвечает Тарган, вступая в разговор ровно там, где нужно. — Они работают. Как стрелка компаса. Ты можешь её не замечать, но она всегда показывает верное направление. Эти руны — это напоминание о правилах: «слушай», «не торопись», «держи равновесие». Они как опора, когда земля уходит из-под ног.

Тенея тихо касается плеча Светмиры:

— Давай я помогу. Просто надень. Он не сделает больно.

И Светмира позволяет ей взять чулок, позволяет помочь натянуть. Когда второй чулок ложится на место, она вдруг выдыхает, будто сбрасывает что-то тяжёлое.

— Теперь не страшно, — тихо произносит она, сама себе не веря.

Когда все надевают «Следы ветра», в кабинете становится как будто тише. Даже дыхание детей выравнивается.

— Встаньте, — негромко говорит Тарган. — Сделайте по одному шагу. Только по одному. И слушайте.

Они встают. Осторожно, будто пол может быть скользким. И делают по шагу.

Тишина выходит такой явной, что её можно потрогать. Ни скрипа, ни шороха. Только тихое движение ткани и ровный звук дыхания.

— Вот, — говорит Тарган, и впервые в его голосе мелькает что-то похожее на улыбку, хотя губы почти не дрогнут. — Теперь вы умеете быть тихими. Но помните: тишина — это не про то, чтобы спрятаться. Тишина — это про то, чтобы услышать, если кто-то зовёт. Или чтобы успеть шагнуть, когда надо.

Он кивает Лире. Лира Ветрогонка поднимает с лавки один плащ и встряхивает его — и он раскрывается не с шорохом, а с тихим, почти музыкальным вздохом ткани, будто просыпается.

— Смотрите, — говорит она, и голос её звучит так, будто она раскрывает детям большой, но очень бережный секрет. — Это «Крыло тишины». Название не ради красоты: он и правда ловит ветер и делает его своим союзником.

Плащ ложится на её руку, невесомый — будто собранный в складки воздух.

— Он легче ветра, — продолжает Лира, проводя ладонью по поверхности. — Но не потому, что в нём мало материи. А потому, что каждый слой здесь работает как отдельный щит. Верхний — из волокон лунного льна: он отталкивает воду, как лист кувшинки. Мы в мастерских проверяли: выливали ровно двести миллилитров на образец — ни капли не впитывается. Это не магия, которая прячет дождь, это материал, который с ним не дружит.

Ярвик подаётся вперёд, глаза горят:

— А если ливень?

— И ливень, — кивает Лира. — Потому что под лунным льном — слой паучьей сетки, только не для обуви, а специально для плащей. Она не даёт ветру пробиться насквозь. В аэродинамической трубе мастерских такой плащ почти не колышется: сетка гасит порывы, как корни держат дерево.

Тенея чуть наклоняет голову, будто примеряет слова к ощущению:

— То есть он не борется с ветром… он его обходит.

— Именно, — улыбается Лира. — А третий слой — самый тихий. Это ворс из шерсти горных овец, который мы пропитываем смолой и рунной пылью. Руны тут не кричат, они работают как микрозамки: держат тепло, но не запирают воздух. Плащ дышит. И именно поэтому ночью он становится коконом.

Она делает паузу, чтобы дети успели это прочувствовать.

— Смотрите.

Лира берёт плащ, расстилает его на скамье, а потом одним плавным движением тянет за потайной шов у края. Ткань мягко перестраивается: края собираются, капюшон превращается в плотный бортик, а подол ложится так, что получается что-то вроде мягкого мешка.

— Это не просто укрытие, — объясняет она. — Это спальный кокон. Он удерживает тепло тела, как термос держит кипяток. Мы замеряли: при температуре воздуха плюс пять внутри кокона держится около восемнадцати. Этого хватает, чтобы не замёрзнуть, даже если ночь сырая.

Светмира осторожно тянется пальцем к краю кокона:

— А… там не страшно? Как будто в мешке.

Лира приседает рядом, чтобы быть на одном уровне со Светмирой.

— Сначала кажется, что тесно, — тихо говорит она. — Но это не про заточение. Это про «я в безопасности». Кокон не закрывает тебя от мира навсегда. Он даёт тебе минуту, чтобы собраться. А когда ты захочешь выглянуть — он послушно распустится от одного движения.

Веста, которая всё это время молча изучает швы, вдруг спрашивает:

— А руны… они как-то помогают не бояться?

Лира чуть улыбается:

— Руны не прогоняют страх. Они напоминают: ты не один. Каждая линия здесь — это рука мастера, который шил, и слово учителя, который проверял. Это как если бы весь ВелеДариУм лёг рядом и сказал: «Спи. Мы на страже».

И чуть тише, будто не хотела, чтобы эта деталь звучала громко, она добавила:

— И ещё одно. «Крылья тишины» умеют прятать не только от ветра. Если вдруг станет неловко, плащ соберёт эту неловкость в складки и никому не покажет. Не магия силы, а магия деликатности.

Дети на миг замирают — и от удивления, и от того, что услышали что-то очень нужное, но про что обычно не говорят вслух.

Тарган, до этого стоявший в стороне и не перебивавший, теперь делает шаг ближе. Он смотрит на каждого — спокойно, ровно, так, что сразу ясно: он всё слышал и всё понял.

— «Крылья тишины» не делают вас невидимыми, — говорит Тарган спокойно, но твёрдо, будто вбивает в землю надёжный кол, чтобы ничего не унесло ветром. — Они дают вам шанс остаться сухими, тёплыми и живыми. Но они не спасут ни от зверя, ни от Лешего. Но в одном они правда помогают: гм… в том самом, что не должно становиться общим делом. Если станет неловко — плащ укроет. Но только на минуту. Строй не должен рассыпаться ни из‑за страха, ни из‑за стыда. Я здесь. И я никого не потеряю.

Он чуть опускает взгляд, будто проверяет, все ли держат глаза, и снова поднимает:

— Берите. Примеряйте. Пусть они узнают вас, а вы — их.

Дети тянутся к плащам. Веста берёт свой уверенно, будто уже знает, как с ним обращаться. Ярвик чуть мнётся, но потом хватает и тут же пытается встряхнуть так же, как Лира, — и плащ снова вздыхает, будто одобряет. Тенея накидывает ткань на плечи и замирает, прислушиваясь к тому, как плащ ложится по спине, не сковывая движений. Светмира прижимает свой к себе, как одеяло, и в этом жесте столько облегчения, что даже Тарган чуть кивает — не вслух, но сердцем.

Когда все надевают «Крылья тишины», в кабинете становится ещё тише, будто плащи и правда ловят лишние звуки и прячут их в своих складках.

— Теперь вы не просто дети на пороге леса, — говорит Тарган. — Теперь у вас есть инструменты. Хорошие, честные инструменты. И с ними вы пойдёте туда, где страшно. Но не одни.

Дети примеряют «Следы ветра» и «Крылья тишины» — и вдруг оказывается, что вещи, казавшиеся в руках учителей такими серьёзными, на них сидят как родные. Плащи не давят, не шуршат, будто сами подлаживаются под плечи. Чулки мягко обнимают ноги, держат, и не сжимают.

Ярвик делает два осторожных шага по кабинету и вдруг расплывается в улыбке:

— Слышите? Вообще ничего! Как будто я не хожу, а летаю!

Веста поправляет капюшон, проверяет, не мешает ли он смотреть по сторонам, кивает своим мыслям — словно уже просчитывает маршрут. Тенея чуть поворачивает корпус туда-сюда: плащ не тянет, не цепляется, не сбивает ритм. А Светмира просто прижимает ткань к щеке, будто это не плащ, а тёплый шарф, который бабушка вязала целую зиму.

Зорамир смотрит на детей, и в его взгляде столько отцовской тревоги, что он даже не пытается её спрятать. Он подходит к Ярвику, чуть поправляет край капюшона — совсем на полсантиметра, просто чтобы руки были заняты делом, а не дрожали от волнения.

— Держи шаг, — говорит он твёрдо, но голос чуть срывается на последнем слове. — И если земля станет скользкой — не пытайся перепрыгнуть. Иди ровно. Я верю, что ты сможешь.

Лира наклоняется к Светмире, становится с ней на один уровень и шепчет так, чтобы слышала только она:

— Если ночью станет страшно, завернись в кокон и вспомни: ты не в темноте одна. Там, где ты спишь, всегда есть тот, кто смотрит в сторону леса. Даже если ты его не видишь.

Светмира кивает, не поднимая глаз, но пальцы её уже не сжимают ткань до побеления — они просто держат её, спокойно и уверенно.

Зорамир выпрямляется, смотрит на Таргана — и в этом взгляде столько просьбы: «Береги их».

— Удачи вам, — тихо говорит Лира Ветрогонка детям. — Будьте осторожны. Пожалуйста.

Лира кивает, будто закрепляет эти слова, и делает шаг к двери. Зорамир идёт за ней. Дверь тихо щёлкает, закрываясь за ними, и в кабинете сразу становится тише — будто ушли лишние тревоги, оставив только самое главное.

Инструктаж, талисманы и тени

Теперь в комнате только Тарган и дети. И тишина, в которой слышно, как каждый из них дышит.

Тарган не спешит заполнять эту пустоту словами. Он медленно проходит вдоль скамьи, останавливается напротив каждого, смотрит прямо в глаза — проверяя, и подтверждая:

- Теперь второе. По пункту, но не по важности...

Когда он доходит до конца и снова встаёт перед ними, голос его звучит и как приказ, и как обещание: здесь даже тишина говорит на своём языке. Плющ, оплетающий стены, шепчет что‑то невнятное, будто пересказывает старые секреты тем, кто готов слушать. В полумраке комнаты тени ложатся неровно, будто боятся стоять на месте.

Ученики собираются полукругом, стараются не наступать на трещины в полу, как будто от этого зависит, не сорвётся ли что‑то важное. Тарган стоит, прислонившись к стене, — спокойный и тяжёлый, будто сам является частью этой каменной крепости. В руках он держит старую шкатулку с артефактами — потёртую, с потемневшими медными уголками, знавшую куда больше историй, чем любой учебник.

— Ну, юные искатели приключений… или, точнее, юные создатели приключений? — произносит он небрежно, но строго, так, что даже эта небрежность звучит как приказ. — Слушайте внимательно — повторять не буду. Хотя, если совсем не поймёте, повторю. Но только один раз.

Ярвик не удерживается и хихикает, тут же ловя на себе короткий, острый взгляд Таргана. Смех обрывается, будто его выключают.

— Первое правило: не ешьте грибы в лесу. Даже если они пахнут пирожками. Особенно если подмигивают!

Светмира тихо поворачивается к Ладемире, в её глазах читаются одновременно ужас и восторг:

— О, значит, грибы тут живые?

Ладемира вздрагивает, будто её застают врасплох посреди важного дела:

— Да, то есть… нет! То есть, я читала, что некоторые… — она торопливо начинает объяснять; - Есть грибы, которые выглядят одинаково. Но одни дают силу и открывают способности, а другие — парализуют, и иногда...

— А ты знаток занимательных фактов… ; - перебивает её Тенея, стоящая чуть в стороне, мягко улыбаясь.

Тарган перебивает их, и в его усмешке мелькает что‑то почти отцовское:

— Некоторые — да, живые. И очень обидчивые. Один как-то обиделся на ученика за то, что тот его не съел, и три дня преследовал его со словами: «Ну попробуй меня, ну, пожалуйста!»

Дети смеются, и напряжение чуть отпускает. Ладемира краснеет так, что даже уши становятся пунцовыми.

Веста, как всегда, сразу переходит к делу: