Дорога в Небожинск

Ольга Гороховская

Дорога в Небожинск

Глава 1

и грехи юности и

неведения его не помяни, и даруй ему кончину христианску, непостыдну и

мирну, и да не узрит душа

его мрачного взора лукавых демонов, да приимут его Ангели Твои светлии и

пресветлии, и на Страшном Суде

Твоем милостив ему буди, ибо Твое есть

единого Господа, еже миловати и

спасати нас.

Лёха брёл наугад, нащупывая путь. Друзья звали его Лысым — прозвище, которое носил с той же гордостью, что и шрамы на костяшках. Но сейчас, в неизвестности гордость не грела. Далеко впереди брезжила искорка света, к ней он и двигался, брезгливо ощупывая склизкие стены. «Как меня сюда занесло», — хотел чертыхнуться, но сильная боль пронзила висок.

Под ногами шуршала и похрустывала галька, хотя поверхность была гладкой — он даже через подошву обуви это чувствовал. Ветер разогнал тьму и Лёха разглядел туннель с округлым потолком; монолит отливал тусклым блеском.

Чувствуя усталость, Лысый застегнул куртку и сел на пол. И тут он заметил, что неровные стены ожили. По ним, чуть выше его головы, побежали отпечатки ладоней — десятки, сотни следов, будто в панике искали выход. Они появлялись и исчезали, оставляя едва заметное красноватое свечение.

Лёха моргнул — видение не только не пропало, но и стало ярче: в толще породы, прямо перед его лицом, проступило что-то багровое. Он подался назад, ударившись затылком о стену, но не смог отвести взгляд.

Из камня медленно выступало человеческое сердце. Оно билось — раз в секунду, тяжело и мерно, — и с каждым ударом по стенам расходились рубиновые волны. «Что за ч» — прошептал он, но тут же смолк: сердце забилось в агонии, вздрогнуло и остановилось. В наступившей тишине из темноты донёсся звук спотыкающихся шагов.

— Эй, браток! — раздался тихий, сбивчивый голос. — Спишь, что ли?

Алексей огляделся; морок рассеялся, и туннель выглядел обычным. Перед Лысым стоял парнишка. У него было разбито лицо — кровь запеклась на лбу, губы в трещинах, нос распух. В свете мерцающих красных отблесков ссадины казались чёрными.

Мгновение Лёха пытался вспомнить, откуда он его знал. В голове мелькнуло чтото знакомое — то ли взгляд, то ли линия подбородка, — но мысль ускользнула. Он выпрямился.

— Где мы? — парнишка испуганно озирался. — Тут такое творится будто ктото кричит, а слов не разобрать.

— Да х — начал было Лёха, но осёкся. Сглотнув, осторожно добавил: — Сам на огонёк иду. Айда вместе?

Парень вздохнул и пошёл нога в ногу с Алексеем.

— Не пойму, как здесь оказался, — растерянно проговорил спутник.

— И я не помню. Мы с мужиками пошли пивка попить — цеплялся за воспоминания Лёха.

— А я с работы пришёл, мать в магазин послала, — перебил парень. — Вышел из супермаркета, а тут какие-то отморозки прицепились

— Отморозки, — угрюмо повторил Лысый и остановился. Прищурившись, он пристально посмотрел на парня. Тот ответил прямым, честным взглядом. «С этим поцом связано чтото важное», — подумал Лёха, проводя ладонью по лысине.

Точка света расширилась, превратилась в пятно.

— Привязались без причины, пьяные, наверное, были. — Он вдруг улыбнулся: — Меня, кстати, Антоном зовут.

— Антон-ган — Лёха не успел договорить из-за спазма. Он даже вскрикнул от неожиданности.

— Ты чего?

— Какаято ерунда творится, — подбирая слова, произнёс Лёха. — Ругаться не могу.

— Смотри, кажется, за нами ползёт туман.

— В каком смысле?

— В прямом. Когда я к тебе подходил, он был далеко. Потом замер. А сейчас опять движется.

Лысый медленно, боясь повернуться всем телом, посмотрел через плечо. В сотне метров от них клубился аспидный туман. На мгновение ему даже показалось, будто тот дышит — так мерно поднималась и опускалась лёгкая масса.

Переглянувшись и не сговариваясь, они побежали. Но сколько бы шагов ни делали — свет оставался на том же расстоянии, будто пространство растягивалось под ногами. Антон, тяжело дыша, схватился за бок. Лёха вздрогнул: зыбкое марево замерло в шаге от них.

— Да ну нафиг?! — вырвалось у него.

Лысый нащупал камень и швырнул его в черноту. Тот, описав дугу, ударился о стену и ухнул вниз. Антон на мгновение замер перед туманом. Лёха видел, как напряглись его плечи. Но затем Антон резко выдохнул и сделал шаг в черноту.

— Так я и думал: дышится легко! — крикнул он изнутри наигранно-веселым голосом. — Вероятно, конденсат.

Дожидаясь попутчика, Лысый смотрел на сгусток, который уже не просто полз, а ощупывал пространство: его клубы вытягивались отростками, будто что-то выискивая.

— Антон, выходи, быстро!

Туман собрался в сферу: в ней проступили очертания лица — пустые глазницы, провал рта, контур скул.

— Ты кто? — прошептал Лысый.

Из дымки донёсся многоголосый шёпот: «Мы — эхо несказанных слов, тяжесть вины и страх без ответа».

Лицо медленно растворилось. Антон вышел из мглы, удивлённо озираясь. По его лицу Лёха понял, что тот ничего не видел и не слышал. Просто зашёл в туман и вышел.

— Ты чего такой бледный? Испугался?

— Пойдем, мне здесь категорически не нравится.

Антон пожал плечами, но послушался.

— А ты откуда? — спросил Лёха, отгоняя тревожное чувство.

— Тутошний я.

— В туннеле что ли живёшь?

— Почему в туннеле? Саратовский, — как будто обиделся Антон.

— А, в этом смысле! — обернувшись, Лысый убедился, что путь позади чист. — Я недавно в Саратов из Казахстана перебрался.

— Здорово я где-то приложился, — сказал парнишка, разглядывая свои разбитые руки.

Его спокойствие понемногу передавалось и Лёхе. Невдалеке журчала вода, и запахло плесенью. «Трубы канализационные», — решил, приободряясь Лысый.

— Какойто странный туннель. На метрошный похож, я московскую подземку видал, но ни рельс, ни проводов

— Откуда в Саратове метро? — усмехнулся Антон. — Может, над нами трасса проходит?

— Точно! Где торговый центр строят, там ещё клубешник зачётный. Видать, мы с мужиками нае — Лёха поморщился от прострела в висок. — Выпили и поехали к бабам — Заменив ругательство на приличное слово, остался собой доволен. — А там, видать, облава, вот я и побежал. Не дрейфь, Антоха, я понял, где мы, сейчас к заводу напрямки выйдем.

Пятно света горело на одной тональности, но, несмотря на быстрый шаг, они приближались к нему чрезвычайно медленно.

— Ты в армии служил? — вдруг спросил Лысый.

— Нет, — шмыгнул носом Антон. — Я в консерватории учусь, музыкант. Пока в институте — отсрочка, дальше видно будет. Таким, как я, в армии делать нечего. Считаю, что каждый своим делом должен заниматься. Я — пацифист, да и мама у меня болеет. Родственников нет, оставить не с кем.

— И я не служил, — признался Лёха и оторопел. Обычно он всем рассказывал, что прошёл «горячую точку», правда, не уточнял какую, хвастался, что был снайпером, награждён орденом Мужества и уволен по ранению. Ему верили, и за эти мнимые заслуги уважали. — Хотя мечтал, — добавил печально. — Но у меня в детстве была ин-кон-ти-ненция.

— А что это?

— Неконтролируемое мочеиспускание, — снова неожиданно для себя признался Лёха.

— Сочувствую, — участливо протянул Антон и, повернувшись вполоборота, удивлённо посмотрел на остановившегося Лысого.

«Сочувствую сочувствую», — эхом отозвалось в голове Лёхи. В интонации Антона было то самое чувство, которого он ждал от окружающих. Ему вдруг стало жаль себя.

Отец ушёл из семьи, когда Лёхе было пять лет. Он помнил, как хватал отца за руку, со слезами умолял остаться, а тот, швыряя в сумку вещи, холодно отвечал: «Уйди от меня, урод!» И долгие годы, напиваясь, мать винила в разводе Лёшу. Он просил прощения, а потом, пряча голову под подушку, рыдал. Но мать отказывала в любви и, зверея, скатывалась в алкоголизм.

— Послушай, в этом нет твоей вины. Уверен, из-за болезни тебе многое пришлось пережить. А у меня мама больная. Она упала, повредила позвоночник и уже несколько лет лежачая. — Антон отрешённо смотрел в стену. — Несколько лет назад я выиграл музыкальный конкурс, и мне предложили контракт. Весь мир был передо мною открыт! Но мама болела, и я не мог её оставить. Знаешь, столько раз хотел, чтобы она умерла — произнёс глухим, как из бочки, голосом.

— Ты ей желал смерти? — ужаснулся Лёха.

— Ага, — глядя прямо перед собой, Антон пошёл вперёд. — И так себя за это ненавидел! — Он неестественно рассмеялся. — Но мысль неотступная, въедливая: «Хоть бы она умерла, хоть бы умерла» — день и ночь мозг выедала!

— Да, чувак, тебе не позавидуешь, — протянул Лысый.

С этого момента свет стал приближаться. Они шли в том же ритме, но будто в десять раз быстрее. Молчали.

Лысый вспомнил, как они со Штырём и Косым зашли в магазин. За кассой сидела молодая и очень красивая черноглазая девушка. Она приветливо улыбнулась Лысому, тот отпустил шутку, она засмеялась. И вдруг кто-то из очереди недовольным голосом сказал: «Молодые люди, можно побыстрее?» Глаза кассирши потухли, Лёха это сразу приметил. Уже без улыбки она провела платёж и обернулась к следующему покупателю.

Того хмыря Лёха решил дождаться у магазина. Он что-то отвечал — Лысый не помнил, что именно, — но что-то обидное. Зато чётко вспомнил, как замахнулся и как по земле покатился батон хлеба

Внезапно и сильно по глазам ударил свет. От неожиданности Лёха зажмурился.

— Из Ф-4 двое, — раздался мужской голос.

Лысый потёр слезящиеся глаза, а когда мутная пелена спала, увидел сидящего за письменным столом офицера в камуфляжной форме. Низко склонившись, тот что-то писал в толстом потрёпанном журнале. Лёху в спину легонько подтолкнул солдат. Лысый раздражённо дёрнул плечом, сделал шаг и, остановившись у стола, огляделся.

Туннель выходил из горы — она теперь грозной массой возвышалась за их спинами. С правой стороны, там, где гора заканчивалась, темнела рощица. Лёха оглядел площадку: грубо сколоченные скамейки, груда брёвен, след от костра. Плотно утоптанная тропа бежала вдоль края площадки и падала с горы — туда, куда взглядом Лёха дотянуться не мог.

Офицер закончил писать и посмотрел на Алексея. У него было гордое лицо с орлиным профилем. Прищурив зелёные глаза, отчего обветренные щёки покраснели ещё больше, он смотрел цепко и с насмешкой.

— Никоноров Алексей Геннадьевич, сорок два года, уроженец Павлодара. Безработный, не судим, холост, детей нет. Всё верно? — зачитал написанное.

— Так точно! — по-военному ответил Лёха, стараясь соответствовать обстановке.

— Как в Ф-4 попали?

— Куда? — нахмурившись, переспросил Лысый.

— Чего дурака валяешь? — вмешался солдат. — Тебя про туннель спрашивают.

— Остынь, Славик, — устало бросил офицер и, посмотрев на Лёху, спросил: — Ну?

— Ей-богу, не помню. Мы с мужиками в магазин пошли, там драка приключилась, — затараторил Лёха. — Мы на военный объект попали, да? Извините, пожалуйста, мужики, — совсем по-детски закончил речь.

— Так уж и простить? — улыбнулся офицер, потирая кончик носа.

— Во чешет! — усмехнулся солдат.

— Почему вы не верите человеку? — встрял в разговор Антон. — Я, например, тоже не помню.

Офицер его выслушал, затем уточнил:

— Замятин Антон Владимирович, двадцать три года, холост, детей нет, студент, музыкант. Проживал с матерью, уроженец Саратова.

— А почему в прошедшем времени? — бледно спросил Антон.

Лёха, глядя на него, прищурился — точь-в-точь как это делал офицер.

— То есть?

— Он сказал «проживал», понимаешь? Либо это ошибка, либо намекает, что к матери я не вернусь. Нас осудят за то, что мы прошли по туннелю?

— Ведите, — офицер указал в сторону. — Врата покажут, кто вы на самом деле.

Пройдя к краю площадки, Лёха остановился. Падая с обрыва, тропинка вела к стеклянным двустворчатым воротам высотой в три метра. Лысый осторожно спустился и, остановившись перед ними, долго вглядывался, пытаясь осмыслить увиденное.

В структуре стекла росло дерево с разноцветными листьями. Он видел сквозь прозрачную поверхность живую крону, на которой, перламутром играя, искрился свет. И вдруг услышал: шумит дерево — закачались ветви, вершина. А вдалеке будто свистит волынка, плачет жалейка, тимпаны древесные разбиваются.

— Всех это поражает! — крикнул ему в спину офицер.

Лёха сощурился, будто пелену с себя снимая. Вернулся на площадку и ровным взглядом — наваждение исчезло — посмотрел на стоящие вдалеке высотки.

— Вы пройдёте через изумрудные врата, — сказал офицер Антону. — Распределяетесь в частный сектор.

— Они тоже необычные? — спросил Лёха.

— Стеклянные — они как будто живые. А изумрудные — из обычного драгоценного камня, хотя и красивые. — Он хотел ещё что-то сказать, но передумал и, вновь обратившись к Антону, добавил: — Не покидайте дом, пока не прибудет инспектор: он выдаст инструкции.

— Инспектор? — запинаясь, переспросил Антон.

— Ты глухой? — невежливо поинтересовался солдат.

— Нет, я всё слышу! — истерично крикнул Антон. — Но я не понимаю, по какому праву вы со мной так разговариваете?

— Тох, заткнись! — процедил Лёха. — Не провоцируй людей на агрессию.

Солдат засмеялся. Антон облизал губы, шумно вздохнул, уже открыл рот, чтобы возразить и вдруг передумал.

— А если мы хотим идти вместе? — как можно приветливее улыбнулся офицеру Лёха.

— Да! — подтвердил Антон. — Хотим вместе. И вообще, молодые люди, куда мы попали?

— Это ж надо как сдружились: убийца и жертва! — криво усмехнулся солдат.

— Какая ещё жертва? — с расстановкой спросил Лёха. И в то же мгновение, повернувшись к Антону, Лысый вспомнил: его попутчик и есть тот самый хмырь из магазина.

— А что значит — убийца? — недоумённо спросил Антон.

— Ребятки, вы ещё не поняли, что умерли? — офицер, скрестив руки на груди, откинулся на спинку стула. Глаза его возбуждённо блестели, он наслаждался эффектом. — Добро пожаловать на тот свет! — воскликнул, раскинув руки в стороны.

— Да не, ну это разводилово! — на лице Лысого застыла глупая улыбка.

В воздухе дрогнуло, и на площадке проявились две фигуры. Не вышли, не возникли — просто оказались там, будто всегда стояли на этом месте, а их не замечали. Их одеяния напоминали плащи, но были длиннее — до самой земли, из чёрно-красного атласа. Лица, спрятанные в капюшонах, нельзя было разглядеть — там была пустота. Фигуры не шли, а плыли по воздуху. Одна скользнула к Антону, другая — к Лёхе. Остановившись, они скрестили рукава на животе и замерли.

Офицер, щёлкнув языком, приказал:

— Замятина в Комендатуру, Никонорова в Канцелярию.

Лёха посмотрел на Антона. Тот стоял, низко опустив голову, и что-то шептал.

— Эй, ну хорош прикалываться! — воскликнул Лысый, но фигура рукавом указала на ворота. — Слушай, чувак, если они правы и мы умерли, прости меня. Я прожил тупую жизнь, а напоследок и тебя лишил

Антон смотрел на него с отчаянием. Подбородок мелко дрожал, было видно — ещё мгновение, и он заплачет.

— И ты меня, — тяжело сглотнув, едва выговорил. — Может, я спровоцировал

Он повернулся и пошёл по тропе в сопровождении фигуры. Довольно быстро Лёха потерял его из вида — Антон растворился в белом плотном свете.

— А что со мной будет? — спросил у офицера.

Тот не ответил, отмахнулся, продолжая писать в журнале.

Лёха спустился по тропинке. Шагнув в ворота, он почувствовал, как его обдало холодным воздухом; ветер прошёл сквозь него. Головная боль растворилась в прохладной волне. Приветствуя его, дерево в стекле зашелестело. Звуки музыки — то ли волынки, то ли жалейки — стали громче.

Мир изменился. Вместо горы и площадки — широкая аллея, вымощенная голубыми плитами. По обеим сторонам росли деревья с серебристой листвой, их ветви переплетались над головой, образуя арку. В воздухе витал запах лаванды и чего-то ещё, неуловимо напоминавшего о детстве.

Глава 2

Это было странное по всем параметрам место. Меж изумрудных полей, отливающих шёлковой гладью, вилась широкая дорога, припорошенная пылью. Слева поле волной перетекало в деревушку — домики с резными наличниками, плетни, алые шиповники у заборов. Справа оно обрывалось у посадки, за которой возвышался город.

Впереди рос прозрачный берёзовый лес. Правда, Лёха выхватил взглядом и другое: за берёзами темнели вершины сосен и елей. «Смешанный», — подумал Лысый, прикидывая, в каком месте Саратовской области мог такое видеть. «Не может быть правдой, что я умер. Ну подумаешь, ворота необычные забубенили или эти фигуры Ха, да в век технологий и не такое придумать можно! Мы наверняка на секретной военной базе», — решил Лёха.

Он плёлся по дороге, едва поспевая за фигурой, хранившей ледяное молчание, и перебирал воспоминания из детства, как старые фотографии.

За окном висела дышащая холодом чёрная ночь. Замёрзшие стёкла сверкали разноцветными искорками. Лёше хотелось собрать их в ладошку и бросить в чашку с горячим молоком, которую принесла бабушка.

На деревянном, выскобленном добела столе стоял чёрно-белый, в простой рамке, фотографический снимок старика. Стоя на скамье у окна, трёхлетний Лёша боялся повернуться к портрету лицом — боялся встретить сухой взгляд деда и потому тыкал пальчиком в искорки, согревая их дыханием.

Перед портретом, перевязанным лентой, погребально горела восковая свеча. Рядом стояла рюмка с водкой, накрытая ломтём хлеба. Не выдержав, Лёша повернулся — и тут же наткнулся на строгий взгляд деда, за спиной которого зияла мгла, неумолимо рвущаяся в освещённое пространство. И чем дольше он смотрел в эту тьму, тем больше казалось, что она его проглотит. Он сидел с застывшим взглядом, пока не раздался ласковый голос тётки:

— Ничего не бойся, Лёшенька. Скоро папа приедет и заберёт тебя. За окном воют не волки, а ветер.

Тётка взяла его на руки, и Лёша вновь разыскал глаза деда. Он не посмел сказать ей, что страшится не метели, а своего отца.

Там, в деревне, у него было много друзей — все сплошь голубоглазые, светловолосые девочки и мальчики. Они носились по искрящимся золотом после дождя лужам, разбрасывая ослепительные брызги, бегали в поля за радугой, ловили солнечных зайчиков. И покуда был жив дед, Лёша часто слышал, что он — «невинный ангел». Что значило это слово, он не знал, но оно отзывалось в груди с трепетом, будто там жила птаха.

Ему казалось, что так будет всегда. Что дед, пряча улыбку в бороде, будет снимать его со старой яблони и качать на руках, пока не заснёт. Что вся жизнь его пройдёт в ласковом безмолвии и что, когда придёт его время уходить в небытие, он умрёт от счастья

Город высотками начался не сразу. То тут, то там стояли домики — богато прибранные, с узорной резьбой, птичками из разукрашенной жести, кустами смородины и малины. Они разбегались вдоль дороги да врезались зыбким плёсом в застроенные многоэтажными домами районы. Вполне обычные высотки, таких Лёха видел много. Попадались административные здания, предприятия, заводы — всё так плотно переплеталось, будто одно вырастало из другого.

Фигура скользила по тротуару, давая Алексею возможность осмотреться.

— Ну и как это всё может быть тем светом? — недоверчиво спросил Лёха.

Проходя мимо панельного дома, он заметил движение и замер. Стены, будто сотканные из газа, не скрывали, а пропускали взгляд. Лёха видел всё, что происходило внутри: люди передвигались по комнатам, жили обычной жизнью. В одной квартире он разглядел кухню: за столом сидели дети, совсем малыши, а женщина у плиты помешивала суп, тихонечко напевая.

Фигура взмахом рукава велела следовать дальше.

— Подожди! — попросил её Лёха. — Ну вот — обычный дом, люди есть собираются — сказал, даже не задумавшись над необычностью увиденного.

Пройдя перекрёсток, они обогнули ампирного цвета здание с маленькими зарешёченными окнами. И только тогда, разглядывая сад, Алексей осознал: в этой местности нет теней. Их не отбрасывали ни деревья, ни предметы. Вместо привычного неба в вышине висело похожее на целлофан васильковое полотно. В его глубине клубился и переливался молочный, местами золотистый свет — но он не проникал сквозь плотную преграду.

Они вышли на проспект. Прямо перед Лёхой в воздухе висело многоэтажное здание — квадратное со всех сторон, с узким шпилем на крыше. Многочисленные окна сверкали перламутром, а к двери вели ступени лестницы, парившей в воздухе.

И тут Лёха испугался. «Военные, конечно, ещё те мастаки, но такое придумать?» — нелепо улыбаясь, он, подгоняемый фигурой, пошёл к огромному, этажей в сорок, продолговатому зданию с двумя башнями из бежевого кирпича.

Вокруг Канцелярии раскинулся фруктовый сад: в глубине прятались ажурные беседки, стояли качели и несколько скамеек. Открыв калитку, фигура влетела во двор, подплыла к красным дверям. В глубине здания раздался звонок, и фигура замерла. Разглядывая ступени, Лысый медленно по ним поднимался.

Дверь открылась. На пороге, вглядываясь в Лёху, замер долговязый мужик. Лицо у него было простое, с грубыми и мясистыми чертами.

— Проходи, — пробасил он и, кивнув фигуре, что-то буркнул.

Пропустив Лысого, он запер дверь изнутри и, миновав холл, пошёл длинным коридором с многочисленными дверями. Лёха шёл за ним, вертя головой, стараясь разглядеть детали. Но здесь всё было как в обычном государственном учреждении: скрипучие деревянные полы, тусклый свет под потолком и давящая на уши тишина.

— Что это за здание? — попытался заговорить Лёха.

— Молчать! — приказал долговязый.

Загремев ключами, он открыл дверь с табличкой «Жилая 301».

Лёха вошёл и остановился у порога. Комната была простая, выкрашенная в синий цвет, с узким оконцем под потолком, железной кроватью и письменным столом. Подтолкнув его вперёд, долговязый вышел в коридор и закрыл дверь на ключ.

— Эй! — Лёха дёрнул ручку и, поняв, что это бесполезно, сел на кровать.

Он не знал, сколько времени так просидел. За окном, ничуть не изменяясь, брезжил ровный свет — будто на паузу поставили ход дня. Едва уловимый шум доносился издалека — Лёха вслушивался, пытаясь разобрать: то ли это машины едут, то ли кровь шумит в ушах. От нечего делать Лысый принялся мерить комнату шагами.

«И чего я к нему прицепился?» — думал про Антона. «Просто девка понравилась, а бабы на меня всегда обращали мало внимания. Хотел выместить злость, словно ударом что-то можно изменить» Он горько усмехнулся: «Кто же знал, что это будет последним действием в жизни»

В коридоре трижды прозвонил колокольчик. Дверь открылась, и в комнату вошла молодая, светловолосая женщина в синем, наглухо застёгнутом на все пуговицы костюме.

— Здравствуйте! — сказала она твёрдым голосом и, пригласив к столу, раскрыла принесённую папку. Разложила перед собой чистые листы бумаги, ручку — всё с какой-то механической точностью. — Располагайтесь. Ваше имя?

Лицо её было красивым, даже слишком, чтобы быть настоящим. Словно выточенное из мрамора: маленький нос, пухлые вишнёвые губки, ямочки на щеках, со светлыми, но холодными глазами. «Гордая барышня», — подумал, разглядывая.

— Алексей Скажите, где я нахожусь? — склонившись над столом, спросил скороговоркой.

— Вам разве не сообщили? — ровным голосом спросила женщина.

— Да бред сказали, будто умер — губы Лёхи растянулись в жалкую улыбку.

— Всё так и есть. По земному времени — час назад.

— Ну хорошо, хорошо, допустим. Но как это произошло?

— Вы затеяли драку возле магазина, — женщина что-то быстро писала, не поднимая глаз. — Тот, кого хотели избить, вас оттолкнул. Вы ударились головой о штакетину. Всё.

— То есть меня Антон убил?

— Мгм, — подтвердила женщина, не меняя интонации. — А что так удивляет?

— Ну просто он хороший парень. И я когда шёл, думал, что — Лёха запнулся и замолчал.

— Хороший парень? — переспросила женщина, что-то вновь записывая. — Он умер от разрыва сердца. Вы нанесли ему травму, а ваша смерть ситуацию усугубила. Его пытались спасти — прохожие вызвали скорую. В момент, когда вы уже шли по туннелю, совершая переход из временного мира в вечный, Антон был в коме. Затем он вас догнал.

Лёха смотрел на свои руки — большие, грубые, с обломанными ногтями. В памяти всплыло: как он замахнулся, как по земле покатился батон хлеба

— Так вот почему я увидел в стене сердце Оно остановилось, и в туннеле появился Антон Что теперь? И вообще будет ли что-то?

— Вы спрашиваете: есть ли загробная жизнь? — она улыбнулась.

— Типа того, — Лёха повертел головой. Куда бы ни падал его взгляд — всюду натыкался на вполне обычные вещи: деревянный стол, железную кровать с прогибающейся сеткой и тонким матрацем. Что-то общее между монашеской кельей, как её представлял Лысый, и тюремной камерой.

— Вы же существуете. Ничего, привыкнете. Все привыкают. С какого возраста себя помните?