Экономический субъект. Том II. Современная экономика

Возьмите любой пример. Антимонопольное ведомство создаётся для борьбы с монополиями. Но кто работает в этом ведомстве? Люди, которые хотят карьеры, зарплаты, влияния. И они, рано или поздно, начнут использовать свою власть не только для наказания монополистов, но и для извлечения выгоды — через угрозу возбудить дело, через затягивание разрешений, через «добровольные» пожертвования. Точно так же, как король, поставивший судью для защиты слабых, не может быть уверен, что судья не начнёт брать с сильных за то, чтобы не замечать их преступлений.

И вот здесь, почтенный читатель, мы возвращаемся к нашему главному тезису, который пронизывает всю эту книгу, как нить пронизывает чётки: всякая теория, которая обещает всеобщее благополучие через обмен, перераспределение или регулирование, есть либо наивность, либо обман. Ибо перераспределитель неизбежно становится новым эксплуататором. Регулятор неизбежно становится новым паразитом. И чем сложнее система институтов, тем больше рук тянется к общему пирогу, и тем меньше достаётся тем, кто этот пирог испёк.

Институционализм и теория общественного выбора, в отличие от многих других школ, по крайней мере честно признают эту диалектику. Они не говорят: «доверьтесь рынку», ибо рынок уже захвачен крупным капиталом. Они не говорят: «доверьтесь государству», ибо государство уже захвачено бюрократией. Они говорят: «смотрите в оба, ибо любая власть коррумпирует, а любое право на принуждение превращается в право на поборы».

И в этом — их огромная заслуга. И в этом — их глубокое, неисцелимое отчаяние. Ибо если и рынок плох, и государство плохо, то что же остаётся? Остаётся, по сути, только одно — пребывание в этом убожестве с открытыми глазами, без иллюзий, но и без надежды. Ибо всякая надежда на спасение через новый институт есть лишь отсрочка разочарования. Как сказал один древний мудрец, что было, то и будет, и нет ничего нового под Луной. Новы только способы называть старые грехи добродетелями. А институционализм, по крайней мере, даёт нам словарь, чтобы называть их настоящими именами. А это уже немало. Ибо названный перестаёт быть невидимым. И это — первый шаг к тому, чтобы когда-нибудь, возможно, от него избавиться.

Неомарксизм и Теории зависимости (Франк, Валлерстайн): Мир-системный анализ

Мы подходим к той точке, где проблема, доселе казавшаяся уделом отдельных классов или отдельных наций, обретает подлинный, поистине планетарный масштаб. О, какое зрелище открывается тому, кто поднимется на эту высоту! Он видит не богатые и бедные страны, а единую капиталистическую мир-систему, где богатство одних есть прямая, неразрывная, органическая причина бедности других. И это уже не морализирующая жалоба, не крик обиженного, — это диагноз. Диагноз, который, как всякий хороший диагноз, не оставляет надежды на быстрое исцеление.

Начнём с самого главного, с самой еретической, с самой горькой мысли этой теории. Обыватель, раскрывая газету, видит две колонки. В одной — «развитые страны»: высокая зарплата, хорошие дороги, долгая жизнь. В другой — «развивающиеся страны»: нищета, антисанитария, короткий век. И обыватель, если он добр, вздыхает: «Бедные, как им повезло, что мы им помогаем». А если он зол, то говорит: «Самонадеянные лентяи, не могут как мы организоваться». Но и тот, и другой, и десятый, и сотый — все они делают одну и ту же ошибку: они полагают, что бедность Периферии есть её собственное свойство, а богатство Ядра — его естественная судьба.

Единая система, и место каждой страны в этой системе определяется не её внутренними качествами, а её функцией в целом. Функция Ядра — изобретать, управлять, потреблять. Функция Периферии — добывать сырьё, производить дешёвую продукцию, голодать. Функция Полупериферии — быть буфером, амортизатором, сосать с одной стороны и отдавать с другой. И эти функции не случайны, не исторически преходящи, не «преодолимы» по отдельности. Они — структура системы. Как в любом организме, сердце не может стать печенью, а печень — сердцем. Так и здесь: Бангладеш не может стать Швейцарией, а Гана — Германией, не разрушив всей мир-системы. Ибо богатство Швейцарии и есть бедность Ганы, взятая в другом измерении.

«Развитие Ядра» и «отсталость Периферии» — это не две разные вещи, из которых одна хорошая, а другая плохая. Это две стороны одной и той же монеты. Когда Лондон строил свою биржу и свои банки, он не просто развивался сам по себе. Он одновременно, в том же самом историческом акте, недоразвивал Индию. Вывоз хлопка из Бомбея, завоз дешёвых тканей из Манчестера, разрушение местного ткачества, превращение миллионов крестьян в нищих батраков — это не «побочный эффект», это не «издержки роста». Это и механизм, которым Лондон становился Лондоном.

И точно так же сегодня: когда корпорация из Нью-Йорка размещает заказ на пошив футболок в Дакке, она не просто «пользуется преимуществами глобализации». Она воспроизводит структуру, в которой рабочий из Дакки получает доллар в день, а акционер из Нью-Йорка получает дивиденды, позволяющие ему жить в Коннектикуте и не знать, что такое мыть посуду своими руками. И это как бы не злой умысел. Это — функция системы. Система устроена так, что если бы рабочий из Дакки вдруг стал получать столько же, сколько рабочий из Коннектикута, — футболка стала бы стоить не десять, а пятьдесят долларов, её перестали бы покупать, заказ бы закрыли, и рабочий из Дакки вообще остался бы без доллара в день. Таким образом, низкая зарплата Периферии есть условие существования всей системы, в которой высокая прибыль Ядра – системная необходимость.

Обыватель, знакомый с историей, может возразить: «Но ведь Япония, Корея, отчасти Китай — они же поднялись из Периферии в Полупериферию, а то и в Ядро? Значит, возможно!» На это неомарксисты, и Валлерстайн в особенности, дают ответ, который для многих звучит как приговор: да, возможно, но только для избранных, и только при условии, что на их место придёт кто-то ещё более бедный. Ибо система — это пирамида. Ширина пирамиды — Периферия — должна быть намного больше высоты — Ядра. Если два-три государства поднимутся, они должны оставить после себя пустое место, которую заполнят другие, опустившиеся или вновь включённые. Китай поднялся? Да, но за счёт того, что Вьетнам, Камбоджа, Бангладеш, Эфиопия стали ещё более дешёвыми. Ядро не расширяется; оно просто меняет состав своих сателлитов.

Более того, сам процесс «подъёма» возможен только в том случае, если поднимающаяся страна принимает правила игры, установленные Ядром: открывает рынки, принимает иностранные инвестиции, допускает репатриацию прибыли, соглашается на технологическую зависимость. Иными словами, она становится не полноценным членом клуба богатых, а всего лишь привилегированным слугой. У неё может быть чуть больше асфальта, чуть больше мобильных телефонов, чуть больше операций на сердце для тех, кто может себе это позволить. Но её экономика остаётся зависимой. Её технологический прогресс остаётся привозным. Её элита остаётся ориентированной на внешний мир. И как только этот внешний мир дёрнет за ниточку — кредит, санкции, технологический запрет, — вся эта красота может рассыпаться за один квартал. Примеров — десятки.

Рабочий из Ядра может жить хорошо — иметь дом, машину, телевизор, отпуск раз в году — но только потому, что где-то в мире есть ещё более порабощённый, ещё более нищий, ещё более бесправный рабочий из Периферии. Его высокая зарплата — это не результат его высокой квалификации, не результат его тяжёлого труда, не результат справедливого распределения. Это результат того, что его хозяин получает сверхприбыль от эксплуатации вьетнамской швеи или конголезского горняка. И часть этой сверхприбыли, малая часть, перепадает ему, рабочему из Ядра, чтобы он не бунтовал, чтобы он считал себя средним классом, чтобы он голосовал за ту же партию, что и его хозяин.

Это, как вы понимаете, полностью переворачивает привычную мораль. Обычно мы думаем: богатые эксплуатируют бедных. А здесь выясняется, что бедные из Ядра эксплуатируют бедных из Периферии — просто через посредство капитала. Американский сантехник, получающий пять тысяч долларов в месяц, не чувствует себя эксплуататором. Он чувствует себя честным тружеником. Но его пять тысяч — это не только плата за его умение чинить трубы. Это ещё и плата за то, что корпорация, владеющая его фирмой, имеет заводы в Гватемале, где рабочий получает пять долларов в день. Если бы этот завод закрылся и гватемалец стал получать пять тысяч, то сантехнику пришлось бы снизить свои требования, ибо прибыль корпорации упала бы. Но сантехник этого не знает. И если ему об этом сказать, он обидится. Ему не нравится думать о себе как о паразите, питающемся чужим потом. Но такова, увы, структура.

Завершая эту мрачную главу, я должен произнести самые горькие слова из всех, какие только можно сказать. Система, описанная неомарксистами, не предполагает всеобщего подъёма до уровня Ядра. Это не просто эмпирический факт, который когда-нибудь изменится, если поднажать. Это структурный закон. Если бы все страны вдруг стали Ядром, то не осталось бы никого, кто добывал бы сырьё за гроши, кто шил бы футболки за доллар в день, кто утилизировал бы токсичные отходы ценой своего здоровье. А без этого мир-система не может существовать, ибо богатство построено именно на такой асимметрии. Попытка сделать всех богатыми приводит к тому, что никто не станет бедным, а без бедных богатство теряет свой смысл — оно становится просто уровнем потребления, лишённым статусного различия.

Поэтому мир-система, как её видят Франк и Валлерстайн, есть машина вечного воспроизводства неравенства. Она может менять формы, перекраивать границы, возносить одни страны и низвергать другие. Но сама структура — Ядро, Полупериферия, Периферия — остаётся неизменной. Ибо иначе машина остановится. А капитализм не может остановиться. Его двигатель — это прибыль, а прибыль возникает из разницы. Уберите разницу — и двигатель заглохнет.

И здесь, почтенный читатель, мы видим всю глубину отчаяния, которую открывает эта теория. Маркс верил, что капитализм падёт под тяжестью своих внутренних противоречий. Валлерстайн не так оптимистичен. Он видит, что капитализм очень изобретателен: он перекладывает свои противоречия на Периферию, консервирует их там, воспроизводит в новых формах. И вместо одного глобального краха мы получаем бесконечную череду локальных катастроф — голод в Африке, войны на Ближнем Востоке, эпидемии в Южной Азии. Это не «сбои». Это нормальная работа системы.

Монетаризм (Милтон Фридман)

«Боль — это не побочный эффект лечения, это и есть лечение». Доктрина, ставшая основой глобальной экономической политики последних пятидесяти лет, есть, пожалуй, самое откровенное, самое безжалостное, самое теоретически обоснованное оправдание того, что я называю «обогащением за чужой счёт». Ибо предыдущие школы хотя бы стыдливо прикрывали свою эксплуатацию фиговыми листками «взаимной выгоды», «общей пользы» или «исторической необходимости». Монетаризм же срывает маску и заявляет: да, мы приносим в жертву часть населения. Это правильно. Это научно. И иначе нельзя.

В центре монетаристской теологии стоит фигура врага. Враг этот — инфляция. Голод, войны, неравенство, рабство миллионов — нет, всё это мелочи по сравнению с инфляцией. Инфляция, видите ли, разрушает сбережения, искажает сигналы рынка, мешает капиталистам планировать свои инвестиции. А главное — инфляция бьёт по тем, кто живёт на фиксированный доход: по пенсионерам, по рантье, по всем, кто не может переложить растущие цены на плечи другого. Инфляция — это, по Фридману, «налог на наличные деньги».

Какая трогательная забота о рантье! Какая глубокая тревога за сбережения тех, у кого они есть! Но позвольте, почтенный читатель, задать один простой вопрос. А что же с теми, у кого нет сбережений? У кого нет пенсии? У кого нет ничего, кроме двух рук и спины, которые они сдают в аренду за почасовую плату? Для них инфляция — это, конечно, зло, но зло не главное. Главное для них — иметь работу. Иметь возможность продать свою усталость за деньги, на которые можно купить хлеб. И именно здесь монетаризм наносит свой главный, свой сокрушительный удар.

Фридман, этот гениальный и безжалостный логик, ввёл в оборот понятие, которое должно было бы вызвать у всякого мыслящего человека содрогание, но вызвало лишь почтительное кивание академических голов: NAIRU — не ускоряющем инфляцию уровне безработицы. Что сие означает на простом, человеческом языке? А означает сие следующее: существует некий процент безработных (обычно, по расчётам, от 4 до 6% трудоспособного населения), который является естественным, то есть нормальным, то есть желательным. Если безработица падает ниже этого уровня, то рабочие начинают требовать повышения зарплаты, ибо их становится недостаточно и они чувствуют свою востребованность, что придает им силы. А повышение зарплаты ведёт к росту издержек, а рост издержек ведёт к росту цен, а рост цен — к гиперинфляции, а гиперинфляция — к экономическому кризису. Вывод: чтобы спасти всех, нужно, чтобы некоторые сидели без работы.

Вы уловили, читатель? Это не «побочный эффект» и не «издержки роста». Это прямая, теоретически обоснованная жертва. Четыре-шесть процентов населения должны быть безработными. Не должны найти работу. Не должны прокормить детей. Не должны чувствовать себя людьми. Они — топливо, на котором работает стабильность. Они — смазка, без которой механизм перегреется. Их нищета — не случайность, не брак системы, а её необходимое условие.

Если бы они вдруг все нашли работу, то начали бы диктовать условия, зарплаты поползли бы вверх, прибыль капиталиста сжалась бы, инвестиции упали бы, и все бы обеднели. Капиталисты бы обеднели и вынуждены были бы уволить часть рабочих. Все вернулось бы на круги своя. Тогда зачем все было?

Из этой доктрины следует ещё один, ещё более циничный вывод. Если государство, движимое состраданием или политическим расчётом, попытается снизить безработицу ниже «естественного уровня» — через общественные работы, субсидии занятости, стимулирование спроса, — то оно, по Фридману, совершит не просто ошибку, а преступление. Ибо такое стимулирование даст лишь временный эффект, а затем — ускорение инфляции, бегство от денег, крах сбережений, и в итоге все станут ещё беднее, включая тех, кому хотели помочь. Золотое правило монетаризма: не вмешивайся. Дай рынку самоочиститься. Пусть безработица достигнет своего «естественного» уровня — даже если для этого придётся уволить ещё несколько миллионов. Это — лекарство. Оно горькое, но спасительное.

Представьте себе врача, который говорит пациенту: «У вас жар. Чтобы его сбить, я должен отрубить вам ногу. Ибо жар опаснее, чем отсутствие ноги». Пациент, естественно, побежит к другому врачу. Но в экономике пациент — всё общество — некуда бежать. У него нет другого врача.

Монетаризм стал господствующей доктриной. И вот уже сорок лет, с эпохи Рейгана и Тэтчер, миллионы людей в даже развитых странах теряют работу, теряют дома, теряют надежду — и им говорят: «Это необходимо для стабильности. Инфляция была бы хуже. Потерпите». И они терпят. Ибо у них нет выбора.

Зададимся теперь самым неприличным, самым неудобным вопросом. Кто именно составляет эти «естественные» 4-6% безработных? Может быть, это богатые, которые могут позволить себе бездельничать? Может быть, это профессора экономики? О нет, читатель. Вы и сами знаете ответ. Это — самые слабые, самые уязвимые, самые плохо защищённые. Молодёжь без опыта. Старики, которых вытеснили из профессии. Люди с ограниченными возможностями. Беженцы. Те, у кого нет связей и нет местного образования, которые могли бы конкурировать на рынке труда на равных. Именно они попадают в эту статистику. Именно их безработица является «стабилизатором».

Подумайте об этом. Их голод, их отчаяние, их унижение — это плата за то, чтобы цены на хлеб не росли слишком быстро. Их неспособность купить лекарства для детей — это плата за то, чтобы владелец облигаций не потерял часть своих процентов. Их унылое сидение у экрана телевизора, пока другие работают, — это плата за то, чтобы биржа не лихорадило. Они — жертва. Они — невинная жертва, принесённая на алтарь «макроэкономической стабильности». И монетаризм, эта холодная, математически выверенная доктрина, объявляет эту жертву не только неизбежной, но и желательной.

Я должен, хотя это и горько, отдать Фридману должное. Он, в отличие от многих своих эпигонов, не лицемерил. Он прямо говорил: да, безработица нужна. Да, от неё страдают реальные люди. Но альтернатива — гиперинфляция, при которой пострадают все, включая бедных. Он выбирал, как ему казалось, меньшее зло — так, по крайней мере, он думал. И в этом была своя, жестокая, но логика. Беда не в Фридмане. Беда в том, что его теория стала оправданием для политиков, которым было удобно ничего не делать. «Естественный уровень безработицы» — какое красивое словосочетание! Естественный — значит природный, значит неизбежный, значит не требующий вмешательства. Можно сидеть сложа руки, смотреть, как люди теряют работу, и повторять: «Это естественно. Инфляция была бы хуже».

Но позвольте, читатель, задать вопрос. А что, если «естественный уровень безработицы» — это не закон природы, а закон политики? Что, если 4-6% безработных нужны не экономике, а капиталистам — как резервная армия труда, как пугало, как вечное напоминание тем, кто работает: «Вы легко заменимы, не зазнавайтесь»? Что, если эта теория есть не нейтральное научное описание, а оружие классовой борьбы, обёрнутое в формулы и графики? Тогда вся красивая конструкция монетаризма рушится. И остаётся одна голая, неприкрытая истина: одни должны страдать, чтобы другие могли не беспокоиться о своём богатстве. Вот она, плата за стабильность. Вот цена, которую мы платим за то, чтобы у владельца акций был спокойный сон. И эта цена — человеческие жизни. Раздавленные, сломанные, забытые. Но зато без инфляции. Какое утешение. Какое грандиозное, какое божественное утешение для тех, кто сидит на шее у других. А для тех, кто под ними... для них у монетаризма нет слов. Есть только цифры. 4-6%. Естественный уровень.

Экономика дара и антропология (Мосс, Поланьи)

Здесь, почтенный читатель, мы совершим путешествие, которое иные сочтут экскурсом в экзотику, но которое на деле есть самое прямое продолжение нашего печального анамнеза. Мы оставим на время биржи, банки, фабрики и прочие порождения новой истории и обратим взор туда, где, как полагают наивные люди, эксплуатации ещё нет — в архаические общества, в мир даров, потлачей и церемониальных обменов. Антропологи, эти отважные путешественники в дебри человеческой дикости, принесли оттуда известие, которое поначалу показалось отрадным: оказывается, люди могут обмениваться без денег, без цен, без торга, без того, что мы привыкли называть «экономикой». Они дарят. И принимают дары. И, казалось бы, нет здесь ни купли-продажи, ни эксплуатации, ни обогащения за чужой счёт. Какое блаженное зрелище! Неужели здесь, наконец, мы нашли уголок земли, где проклятый червь корысти не точит ствол человеческих отношений? Увы. Как сказал поэт, «и в раю не без урода». И в этом раю взаимного дарения сидит, притаившись, всё тот же старый, знакомый нам паразит. Только теперь он называется не «капиталист» и не «землевладелец», а просто — «вождь», раздающий дары.

Марсель Мосс, этот гениальный француз, первым систематически описал то, что туземцы знали всегда, а европейцы предпочитали не замечать: дар не есть безвозмездная передача вещи. Дар есть создание долга. Когда я дарю тебе топор, я не просто отдаю тебе кусок железа и дерева. Я налагаю на тебя обязательство. Ты теперь должен мне. И чем щедрее дар, чем больше его ценность, тем тяжелее долг. А если дар столь велик, что ты никогда не сможешь вернуть его равноценно — то ты становишься моим должником на всю жизнь. А пожизненный должник есть не кто иной, как раб, только без кандалов.

Обратите внимание на эту диалектику, достойную Гегеля. Дар, который на первый взгляд кажется жестом щедрости, на деле есть жест господства. Тот, кто дарит, возвышается. Тот, кто принимает, унижается — если не может ответить тем же. А если может — то начинается соревнование даров, которое антропологи назвали потлачем. Два вождя соревнуются: кто больше раздаст, кто больше уничтожит ценного имущества на глазах у толпы, кто щедрее одарит соперника, поставив его в положение неоплатного должника. И побеждает тот, чей дар был последним, самым большим, самым разорительным для самого себя. Парадокс, достойный Шопенгауэра: ты богат не тем, что имеешь, а тем, что можешь раздать. Ибо раздавая, ты приобретаешь власть. Раздавая, ты связываешь других. Раздавая, ты становишься центром, вокруг которого вращаются все остальные, опутанные паутиной твоей щедрости.

Пьер Бурдье, этот поздний продолжатель традиции, назвал то, что создаётся дарами, символическим капиталом. Это престиж, честь, уважение, репутация, способность влиять на других без принуждения. И этот символический капитал, как мы теперь видим, может быть даже более эффективным инструментом порабощения, чем капитал экономический. Ибо экономический капитал ты можешь видеть, можешь оспорить, можешь попытаться отнять. Символический же капитал невидим, он живёт в головах людей, в их обычаях, в их ожиданиях. И против него нет оружия, кроме собственного презрения к общественному мнению, а это дано немногим.

Представьте себе вождя, который на празднике раздал соплеменникам сотни даров: рыбу, циновки, раковины, даже жен. Он теперь — щедрейший. Он — столп общины. Он — тот, без кого никто не может обойтись. И если кто-то из получивших дар вздумает ослушаться вождя, ему тут же напомнят: «А помнишь, как он дал тебе ту раковину?» И бедный должник опускает глаза. Он не может отказать. Он не может восстать. Он связан. Связан дарами, которые принял. Связан благодарностью, которая превратилась в обязанность.

Многие утописты, разочарованные капитализмом, предлагали вернуться к «экономике дара». Они видели в ней альтернативу — тёплую, человечную, свободную от торгашества и алчности. Ах, если бы мы отменили деньги, отменили прибыль, отменили эксплуатацию, и стали бы дарить друг другу — какой рай наступил бы на земле!

Они заблуждаются. Глубоко и опасно заблуждаются. Ибо экономика дара, как её описывают Мосс и Поланьи, есть не свобода от порабощения, а порабощение старого типа. Порабощение, которое не нуждается в тюрьмах и надзирателях. Порабощение, которое встроено в саму ткань социальных отношений. Через славу дарителя. Через невозможность сказать «нет» тому, кто однажды тебя одарил, потому что он тебя поощряет.

В рыночной экономике, при всей её мерзости, у тебя есть хотя бы формальная свобода: ты можешь не продавать свой труд, если цена низка. Ты можешь искать другого покупателя. Ты можешь, наконец, уйти в лес и питаться кореньями, если уж совсем худо. В экономике дара у тебя нет и этого. Ибо обычай, традиция, публичное мнение, стыд прослыть неблагодарным — всё это работает против тебя. Ты должен отдарить, даже если у тебя ничего нет. Ты должен участвовать в потлаче, даже если это разорит твою семью. Ты должен признавать авторитет вождя, даже если он не сделал для тебя ничего, кроме того, что однажды бросил тебе сушёную рыбу. Это — рабство, улыбающееся улыбкой благодарности. Все как и свойственно упадочной третьей экономике из Тома I.

И здесь я должен сделать признание, которое для многих прозвучит как приговор. Экономика дара — это экономика, которая действительно существовала в истории и существует до сих пор. Социализм? Утопия, никогда не реализованная в чистом виде. Коммунизм? Сказка для взрослых. А экономика дара — реальность. Реальность, в которой нет денег, нет купли-продажи, нет капитала в нашем смысле. Но есть — внимание! — есть господство. Есть иерархия. Есть принуждение, только мягкое, только улыбчивое, только через дар. И тот, кто предлагает вернуться к такой экономике как к альтернативе капитализму, предлагает не рай, а патриархальную клетку третьей экономики, где одни раздают/поощряют, а другие благодарят/славят. И так — из поколения в поколение.

Подумайте об этом, читатель. Многие думают, что то, что мы знаем из истории и этнографии, говорит об одном: человек так устроен, что он не может жить без асимметрии. Если нет рынка, будет дар. Если нет денег, будет статус. Если нет капитала, будет престиж. И в каждом случае кто-то окажется наверху, кто-то внизу. И каждый раз верхний будет жить за счёт нижнего — только способ изъятия будет разным. Капиталист берёт прибыль. Вождь берёт лояльность и службу. Но суть одна: один не работает, а другой работает на него. И это, видимо, есть не экономическая случайность, а антропологическая константа. Печальная, как сама жизнь.